Агафия встрепенулась и оживилась:
– Ромашка, крапива, сок березовый, тертые желуди прошлогодние. Я нашла их в кладовой у белки, под корой старого пня.
– Тогда ты полдня проходила в лесу? – спросила Бортэ с улыбкой.
– И еще пойду. Я все помню. И все исправлю. У волколаков шрамов на спине быть не должно.
Глаза обеих девиц сверкали в полумраке бани. В окно лился бледно-голубой свет луны…
Бортэ теперь училась писать, и Воик, довольный, давал красавице уроки.
– По чертам и резам гадали и читали раньше и люди, и волколаки. Сейчас только в Новом Волчке об этом помнят, а бывшие наши слуги приняли бога нового и буквы иные, – объяснял юноша, вкладывая в небольшую руку кередки костяную палочку-писало.
Бортэ очень старалась, но получалось у нее средне, не сразу и косо-криво, чему девица, привыкшая, что все выходит ладно, дивилась да печалилась скрытно. Она рассказывала Воику:
– Мы не царапаем бересту, а рисуем кистью на ткани или табличках. И указы не слева направо, а столбцами, сверху вниз пишутся. Каждый символ в Новом Волчке означает только звук, а в юртах – целое слово. Много лет назад кереды захватили царство Хуа-го26, откуда родом были мои мать и тетка. Но степные народы сами покорились обычаям рабов своих. С тех пор все, кто у власти сидит или успеха добиться желает, должны двумя языками владеть: на родном мы говорим, на другом, из сожженных и заново построенных дворцов и хижин, пишем. Только мало нас, грамотных, в сравнении с числом остальных кередов и рабов.
Воик сравнивал Бортэ с ветром, распахнувшим где-то в душе его ставни так, что открылись взгляду юноши миры новые и чувства неведомые. И он уже который раз принимался объяснять, как по березовой коре чертить и резать надобно, чтобы получился первый знак в слове «лошадь». Агафия в это время проходила мимо. Кередка окликнула подругу:
– Приедешь в Новый Волчок – подпись свою нигде по-местному поставить не сумеешь! Иди учись.
– Подписи Честимир поставит. А некоторые травы полезные только в конце весны силу набирают, – ответила княжна, поднимая с лавки у самой двери корзину.
Дети Устиньи на заре играли около мостика через Заряницу. Двое лупили друг друга палками. Один ревел оттого, что его с собой «в бой» не позвали, а «мечей» таких хороших на траве и в кустах больше не было. Остальные смотрели на «витязя» и «кереда поганого» и кричали громко – больше от восторга и избытка сил жизненных, чем от страха за людей родных. Самый старший же прыгал по березовым доскам, еле державшимся на бревнах. Издалека увидев спускавшуюся с холма Агафию, мальчик велел ребятишкам:
– Видать, еще одно волосье непетое сюда идет! А ну-ка, готовьтесь ее в речку бросить!
Смеясь и отворачиваясь от девицы, дети пропустили ту до середины Заряницы, а потом с визгом бросились к княжне, намереваясь спихнуть ее в еще не прогревшуюся из-за холодных на редкость ночей воду. Агафия нахмурилась, догадавшись о глупой выходке, и побежала к берегу. Доски, ничем к бревнам не прибитые, заскользили. Старший мальчик упал на мосту и закричал от боли. Его брат и сестра оказались в самой Зарянице. Княжна бросила корзинку на землю, вернулась на ненадежный переход между двумя берегами и выловила детей матери-кукушки из реки: одного за руку, другого за ворот рубашонки. Вместе пятеро ребят и Агафия воротились по проверенной части моста под холм, с которого село Беркут начиналось. Спасенные мальчик и девочка княжну обняли несмело, но крепко, отчего светлая ткань платья Агафии намокла и отяжелела. Старший сын все еще лежал на бревнах, скрючившись, крича и плача. Как ни пыталась красавица поднять его осторожно, ребенок только пуще выл, позабыв, где находится, что с ним делается. Девица велела детям:
– Идем в избу Прасковьи!
Там уже трапезничали. Воик и хозяйка хлебали окрошку из одного большого горшка. Бортэ ложку отложила, ни разу еды не коснувшись, и смотрела в окно с тоской и скукой. «Может, это годы лучшие мои? Неужели я была ханум? Слова моего с трепетом душевным и слуги, и воины ждали. От уборов дорогих сундуки ломились. Где пиры и охоты? Надо было учиться столькому, чтобы во всеми богами забытом Беркуте мхом покрыться?» – думала кередка.
Вдруг услышали все трое крик. Вскоре увидели они в окошко, как несет Агафия к крыльцу старшего сына Устиньи, а братья и сестры его вокруг княжны вьются, как пчелы у цветка лазоревого. Девица ребенка плакавшего уложила на лавку в сенях, а сама ворвалась в горницу.
– Воду кипятите скорее! Двое до костей продрогли, один плечо вывихнул.
Прасковья едва ли поняла, в чем дело, но просьбу постоялицы своей выполнила быстро. Бортэ принесла с полатей мешочки с травами. Воик накормил пятерых детей окрошкой – старший уже не кричал, но плакал беззвучно, все бился, стараясь так лечь, чтобы хоть немного боль уменьшить. Ребятишки притихли, ели жадно – давно были голодны. Парень гостей нежданных подбадривал тихонько:
– Эх, дело молодое! У вас сейчас рты что корзинки прохудившиеся: сколько ни положи – еще место останется.
Вышла в сени Бортэ с маленьким кувшином чего-то душистого в одной руке и двумя большими (на взрослого человека) сухими рубахами в другой. Кередка велела тем мальчику и девочке, которые в речку упали:
– Переоденьтесь быстро и выпейте отвар, а не то захвораете и сляжете.
Ребятишки на Бортэ смотрели с интересом. Лицо ее, от всех в селе отличное, не пугало, а голос был приятным. Однако от кувшина дети воротились, пока в сенях не показалась сама Агафия.
– Голубчик да голубушка, без страха пейте, маленькие! Там одуванчика желтого корешок, рябинки ягодки, ромашки цветики…
– Ох, грудь болит!
– Дышать тяжко!
– Вы водицы речной наглотались. Это пройдет скоро, – пообещала княжна, разрезая ножом плечо и рукав рубахи старшего мальчика. – Бортэ, я ему голову подержу. Влей хоть пару глотков. – И девица показала глазами на горшочек, принесенный из горницы и стоявший теперь у лавки с больным ребенком.
Глядя на зареванное, искаженное страданиями, красное лицо, кередка сказала громко: «Гляди-ка, что покажу!» – и скорчила рожу. Чадо то ли удивилось, то ли испугалось, однако рот открыло, и удалось в него влить чуть-чуть отвара из полыни, чтобы боль облегчить. Воик отворил дверь в горницу, чтобы больше света в сенях было, и встал возле девиц и ребенка, держа над ними зажженную лучину. Агафия осмотрела осторожно опухшее место, спустила мальчика на пол, сняла с ноги сапог, размотала быстро портянку – кусок ткани, нужный, чтобы ничего обувка не натерла. Вспомнив все заветы Честимира про вывихи, княжна села к лежавшему на спине ребенку со стороны плеча поврежденного, схватила руку за кисть и запястье, уперлась пяткой в подмышку больному и потянулась назад. Мальчик закричал так, что братья и сестры его, перепуганные, выбежали из сеней во двор, а после затих, будто заснул. Агафия сказала тихо Бортэ и Воику:
– Кость на место встала.
С каким восхищением смотрела кередка на подругу свою! Скука на время была позабыта. Кабы Воик получил такой взгляд, нисколько бы не сомневался парень в том, что в Новом Волчке познакомит матушку и сестриц с молодой женой.
Дети Устиньи добро помнили. От Агафии они теперь не убегали. Издалека девицу приметив, торопились к ней полакомиться чем-нибудь и про новенькое, что на селе случилось, рассказать. Воик, узнав об этом, стал ходить с княжной. С чужаками, еще и у вековухи жившими, в Беркуте встреч больше никто не искал, а жить, как в тюрьме – за стеной каменной и решеткой железной, куда ни один слух из мира человеческого не проходит, не хотелось. Однажды после обеда сидели Воик с охапкой цветов полевых (для Бортэ), Агафия и дети на берегу реки Смородины. Лакомились ребятишки творогом и щебетали:
– У коровы Корнилия родился теленок трехглазый!
– Бабка Пелагея второй год помирает. По двору летает шибче невестки, а всем говорит, что по ночам черти снятся…
– Бояре Выстрогодские сына женить хотели, а он тайком постриг принял! Говорят, матушка и батюшка с горя чуть скит разорить не велели…
– Вроде бы наши, а хуже кередов!
Агафия хлопнула по руке и раздавила комара. Воик слегка нахмурился, услышав плохое о народе Бортэ. Старший сын Устиньи прижался к Агафии и сказал:
– А супостаты эти скоро сюда придут.
– Чего? – вздрогнула княжна.
– Батюшка наш вернулся. Все деревни ниже по Смородине кередами сожжены – ему гулять негде.
Так испугались Агафия и Воик вести недоброй, что и не обдумали с грустью, почему ребятишки теленка трехглазого и бабку чужую раньше батюшки родимого вспомнили.
Ночью сидели подруги на старом крылечке избы Аксютки. Небо темное совсем тучи заволокли. Рубахи девиц белели, как стены городов далеких. Где-то в селе играли на домре, и звенел в воздухе прохладном смех беззаботных пареньков и их красавиц. Домовой устроился рядом с Агафией и Бортэ и дремал, голову положив кередке на колени.
– Что же это? Со стороны Чердынского княжества тишина, а за Смородиной враги силу набрали, того и гляди Беркут сожгут. Когда до кередов дело доходит, ты под землей на аршин видишь. Как быть? – шепотом спрашивала Агафия.
– Честимир как? Ножи смотреть ходила?
– С утра чистыми были. Сходить разве еще раз?
– Незачем. Не разглядим ничего. Но уйди мы отсюда – посыльные из Нового Волчка нас по всему Чердынскому княжеству искать примутся?
– Бортэ, что ты думаешь?
– Что братец мой Сартак не дурак, да и в советниках его люди разумные имеются. С деревень на окраине добычи всего ничего. А вглубь княжества от реки уходить не стали. Молодец против овец, а против молодца – сам овца? Нет. Какие-то отряды малые могли хана ослушаться и напасть. Только их наказали уже, должно быть. Новые не прибегут, участи провинившихся боясь. У нас еще время есть.
Агафия ничего не ответила, только обняла Бортэ. Так они посидели немного молча. Потом княжна сказала:
– Знаешь, чему я рада?
– Погоди, подумать дай…
– Что Воика с нами сейчас нет.
Никак не ожидала Бортэ этого. Она у подруги спросила:
– Чем же он перед тобой провинился? Паренек добрый, угодить нам старается.
– Сама в толк не возьму. Много его. Ох, будто везде он сидит. Прости, коли не по нраву слова мои пришлись. Другому никому бы не рассказала.
Бортэ голову на плечо Агафии привычно опустила и промурлыкала:
– Ой, девочка моя…
Глава 11
Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали,
сухие листья хрустели; выехала из лесу Баба-яга —
в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает…
Василиса Прекрасная (русская народная сказка,
по сборнику А. Н. Афанасьева)
Хоть бояре Выстрогодские в Беркуте не жили, нападение на земли их напугало хозяев. Вскоре приехали в село мужики-мастера. Холодным выдалось начало лета, однако присланные люди рубахи снимали – от работы жарко становилось. Землю копали, лес рубили, торопились окружить избы валом и стеной крепкой. Староста деревенский даже к вековухе Прасковье подселил двух мужиков. Нраву они были смирного, лишнего не болтали, да и думали только о трудах дневных и семьях, на время покинутых, однако Агафия и Воик поняли, что Бортэ лучше снова спрятать. Теперь спала кередка днем в избе Аксютки – дом без крыши и приезжие стороной обходили. Часть ночи волколаки проводили вместе, гадая, когда за ними из Нового Волчка воротятся. После княжна и юноша тихонько к Прасковье на боковую возвращались, а Бортэ в облике зверином или птичьем до рассвета по селу носилась. Прожили они так три заката и три восхода солнышка красного.
На четвертую ночь увидел степной лунь чудное. Шли по берегу Смородины три девицы с волосами светлыми, в косу не заплетенными, платками не повязанными, но красивыми и длинными – как у Агафии. На рубахах гулявших красавиц узоров никаких вовсе вышито не было, зато на шее на веревочках бились о груди речные камушки. С улыбками счастливыми, голых босых ног не стесняясь, перепрыгнули девицы через один забор – а пес не залаял! Подбежали гостьи непрошеные к избе, постучались в ставни, как дети шаловливые. Степной лунь на все из-за трубы избы соседней смотрел. Открылось с треском окно. Красавицы стали махать руками, будто к себе звали. Вскоре вышел во двор мужик из тех, кто на работы по приказу боярскому явился. Одна девица положила головку приезжему на правое плечо, вторая – на левое, а третья впереди пошла, остальных ведя к воротам и поя тихонько:
Лада-млада, кудри-кольца,
Полюбила своевольца!
Он за стог не силой вел.
Там цветочек алый цвел.
Ай-люли, ай-люли!
Сваты к ладе не пришли.
Зубы скалит дочь соседки:
Полушалок у ней редкий,
Ленты две в ее косе —
Порешили с браком все!
Ай-люли, ай-люли!
Языком-то не мели.
Мужик, как зачарованный, шел за девками, оставив открытыми ворота. Все четверо спускались теперь к Смородине. Песня странная продолжалась:
Ладе замуж неохота —
Дегтем вымажут ворота27.
Бьет который день отец.
Утопись – один конец.
Ай-люли, ай-люли!
Сестры милые пришли.
Из воды показалась еще одна голова девичья – с темно-рыжими сухими волосами! Как только кончилась песня, три красавицы принялись мужика щекотать и сами смеяться, пока тот смотрел в пустоту с улыбкой глупой. Степной лунь увидел с березы, как упала вдруг с неба ступа. Торчала из нее старуха тощая, с руками костлявыми, спиной колесом и гривой седых спутанных волос, которые, как и рубаху черную, трепал ветер, всегда над водой летающий. Закричала бабка:
– Фу-фу, бесстыжие! Кто позволил? Прочь, скверные! Прочь, паскудницы!
Засвистело над головами девиц помело. В другой руке держала старуха палку. Насажен на верхушку был череп лошадиный с глазницами горящими. Бросили красавицы мужика, кинулись в воду да не всплыли. После этого взлетела ступа с бабкой в небо темное, к лесу за Заряницей путь держа. Мужик в себя пришел, глаза протер, вырвало его на траву у того места, где пена волны речной берег целует. После поплелся спасенный наверх к людям, в избу, пошатываясь.
На рассвете Бортэ не почивать легла, а полетела искать Агафию. Дождавшись, пока княжна на двор выйдет, степной лунь приземлился ей на плечо и захлопал крыльями. Девица осмотрелась, увидела, что пусто на улице, а в окно не глядят, и метнулась к воротам в хозяйство Аксютки и домового.
Выслушав подругу, Агафия сказала:
– Ты, Бортэ, ночью русалок видела и Бабу-ягу. Неужто? Батюшки-светы! Коли Баба-яга есть, каким богам в самом деле молиться надобно? Ах, отчего ты меня не разбудила? Честимиру расскажу – не поверит!
– Ты лучше мне расскажи, кто это такие да чем опасны, – попросила кередка, усаживая их обеих на стенку перевернутого сундука.
– Дай дух перевести. Уф! А-а-а-а!
– Цыц! То прячешь меня, как сокровище какое, а теперь весь Беркут сюда созвать собралась!
– Прости. Слушай же: молились предки наши богине смерти Ягине. Была она так собой хороша, что глупцы иные с ней встречи искали раньше сроку положенного, а покойники не боялись. Тогда красавица перед людьми стала облик старухи безобразной принимать. Где живет она – никто не ведает.
Раньше на похоронах человека не зарывали – земля-то твердая да тяжелая. Прах сожженный клали в избушки маленькие, а чтобы к небу ближе было, строили их на столбах, дымом обкуренных. И Баба-яга обитает в хоромах на ногах курьих.
– А русалки?
– Русалками становятся девицы, сами себя жизни лишившие. Ягинина власть над ними. Будет ее согласие – схватит нечисть парня али мужика, зачарует, защекочет до смерти за сердце разбитое, за свою погибель. Даже если в первый раз человека этого видят – все равно! Нас бы с тобой не тронули. На девиц у русалок обиды нет. А вот Воика поберечь-постеречь нужно.
– Да-да! Агафия, идет сюда кто-то!
Бортэ бросила в землю нож, перепрыгнула его, ловко лезвие в полете достав, обернулась темно-бурым лунем и села на остатки обрушившейся крыши. Обе подруги вздрогнули, когда во двор вошла безумная Аксютка – с лошадиным черепом в руках! Агафия позвала сироту ласково:
– Голубушка, чего это? Где отыскала, кто подарил?
– Зачем одуванчики растут? Невкусные. На меня мужик лаял собачьим голосом. Матрена воротилась?
– Аксютка, у тебя в руках гадость! Кинь на землю.
– Мне бабка дала. Я плакала. Я испугалась. А Матрена мне дала камушек, да я его потеряла. А у всех глаза светятся? Я не вижу.
Агафия и Бортэ решили ночью проследить за сироткой. Днем же ребятишки Устиньи рассказали княжне:
– К нам витязи едут!
– На кередов с боем собираются!
– А ведет их Иван Медвежья Лапа.
– Вот удалой богатырь!
Агафия улыбалась, раздавая детям калачи, и казалось девице, что от каждого прикосновения маленьких ручек, от звуков тоненьких голосов расцветают в душе ее цветы дивные. Княжне хотелось поднять каждого, поцеловать в личико румяное.
– Подрос ты, – сказала девица старшему сыну Устиньи. – Как жить-то будешь? В подмастерья отдадут?
– Тьфу! Видел я ребят, которые у чужих людей живут. Взять хоть кузнеца. Он раз бьет по наковальне, а другой и третий – по сыну тетки Фроси. Я лучше к Медвежьей Лапе в дружину уйду.
Агафия накрыла маленькую ручку ребенка своими ладонями.
– Кабы можно было вовсе без дружины и войн жить!
Девица подумала, что хорошо бы остаться у Прасковьи в Беркуте надолго. И человек ее – не деревенский парень, хотя… как знать? – тут бы поселился. А дети играли бы с сыновьями и дочками Устиньи. Разве плохо? Далеко не о всех тяготах жизни деревенской узнала еще княжна! Но всплыли в памяти строгое лицо Честимира и грустное – Бортэ. Нет, эти Агафию в селе ни за что не оставят. Девица очи закрыла: «Новый Волчок, Радолюб, Добрыня, Путята – да не приснились ли они мне?»
Ночью темный степной лунь и белая горлица сели на стену избы Аксютки. Домовой спал в кустах на печке, а сиротка – прямо на полу, новую свою игрушку – череп лошадиный – обнимая. Светились чуть-чуть глазницы у кости белой. Тишина стояла. Медленно время шло. Волколаки задремали. Очнулись, когда заскрипели под ними крыльцо и дверь.
Вошла в избу девица в рубахе белой, без узоров. Темно-рыжие волосы русалки распущенными были. Чертами лица гостья на Аксютку походила. Агафия и Бортэ дыхание затаили. Рука бледная на головку сироты безумной легла. Голос низкий, грубоватый, почти мужской раздался:
– Ягодка моя! Сестрица!
– Матрена, – ответила Аксютка, не просыпаясь, – не уходи больше. Только тогда мне хорошо и легко, когда ладонь твоя на голове моей. Неразлучными будем. Я в Беркуте не нужна никому, кроме девицы приезжей, что у вековухи Прасковьи живет, да домового.
– Во сне не утопишься, а когда ты бодрая, затуманен твой разум, тучами покрыт грозовыми. Не стать тебе русалкой. Но ты подумала, о чем я тебе в прошлый раз говорила?
– Боязно мне идти к Ягине.
У Агафии и Бортэ все внутри задрожало. Матрена Аксютку будто продавала!
– Кровь моя холоднее воды речной на самом дне Заряницы. А все-таки сердце болит, когда вижу, как ты живешь. Коли меня послушаешься, такую силу получишь, какой ни у кого здесь нет. Да хоромы богатые и голову светлую в придачу.
– А ты отомстишь?
– Коли братьев нет, а отец стар, болен или мертв, дочерям кровью за кровь платить положено.
– В церкви всех прощать велели.
– Ой, Аксютка! Поп не велел на Масленицу блины печь да радоваться, а дочки его с нами чучело сжигать бегали! Веришь ли мне, ягодка? Только добра тебе желаю. Кабы только месть была у меня на уме, кабы боль тебе причинила воля моя, я бы лучше сама погибла – третий раз, навеки.
Что бы бедная девочка ответила? Убрала русалка руку с мягких спутанных волос сестры. Словно из тени между стеной и печкой появилась в избе старуха в черной рубахе.
Теперь ближе к Бортэ была она. И кередка, и подруга ее диву дались, на худобу Ягини глядя. Нос оказался большим, крючковатым. Из-под очень темных губ выглядывали в уголках рта клыки белые. Высоко над седой головой и горбом в костлявой желтой руке держала старуха палку с черепом на конце. Пустые глазницы светильника этого горели так, словно заманивали в ловушку на муки вечные. Матрена на колени упала перед Бабой-ягой.
– Забирай, владычица!
Старуха потрясла резко Аксютку за плечо. Дурочка проснулась, но не узнала даже сестру свою, а только заплакала громко и жалобно. Русалка помрачнела, но усадила безумную и стала держать ее крепко. Баба-яга же принялась ножом, будто из воздуха полученным, обрезать коротко волосы новой жертвы своей. На пол змеями, листьями и травой падали темно-рыжие пряди. Бортэ заметила, что Матрена прокусила себе губу, и без слов смогла указать Агафии на струйку крови, сползавшую к рубахе белоснежной по щеке бледной. Череп на палке летал вокруг трех, в заброшенной избе собравшихся.
Когда кончился обряд страшный, подхватила старуха Аксютку, у которой веки закрылись и посинели, а плач умолк, на руки. Появилась под Ягиней ступа. Без слов взмыли пленница и хозяйка ее в небо ночное. Агафии захотелось помочь сироте несчастной. Но краем глаза уловила княжна движение Бортэ. Всплыли в памяти желтые пузыри на мокром теле, шалаш из веток еловых, вьюга, бред одной и мука общая.
– Воик… Слетай за Воиком, разбуди осторожно. В лесу меня поищете. Быстро! – прошептала Агафия, радуясь, что нож оставлен за сараем у Прасковьи и облик зверя любого принять получится.
Не убедившись толком, куда Бортэ полетела, кинулась княжна догонять Ягиню и Аксютку. Старуха и не беспокоилась о том, что кто-то ее преследовать осмелится. Она прижимала к груди обвислой нежное девичье личико и о чем-то думала. Вдруг свалилась на путниц сверху медведица с шерстью светло-бурой! Рев раздался над вершинами берез да сосен. Лапа когтистая к носу крючковатому потянулась. Только обхватили шею Агафии из воздуха взявшиеся руки, из одних костей состоявшие! Вывалился из ступы зверь, но напала на Бабу-ягу орлица. Засверкали перед лицом старухи уродливой когти острые и перья светло-коричневые. Осерчала та, хлопнула по крылу сильному – и ослабло оно! Упала Агафия-птица на дерево, ветром давнишним пополам переломанное, обернулась волком и по лесу за ступой припустилась. Бросила старуха что-то вниз. Не сразу княжна опасность почуяла. Как коснулись лапы зеркальца Бабы-яги, начала под телом светло-серым гора расти хрустальная! Заскользил зверь вниз. Как ни старалась Агафия, не могли когти волколака тело тяжелое остановить. Росла и росла твердь прозрачная, словно капля росы. Перевернулась уже княжна на спину. Все деревья лесные в глазах хороводы завели… Пропали ступа с пленницей из виду. Лишился зверь чувств.
Глава 12
Жалость – со слезами, а доброта – с мозолями.
Пословица
Когда княжна в чувство пришла, то увидела лица с узкими косыми глазами, как из оклада иконы, из платка зеленого выглядывавшее. Воик и кередка нашли подругу свою! Но нет. В горнице ничего знакомого не было. И мечтать не смела Прасковья о таких подушках пуховых да постели широкой! На палке над девицами горели дыры черепа лошадиного. Агафия резко подняла голову с колен Бортэ и села.
– Мы в Новом Волчке?
– У Ягини, – ответила кередка бодро и довольно.
Подбодрить хотела. Плохо вышло. Обе это поняли.
– Как же она вас с Воиком поймала?
– Пф! – фыркнула Бортэ. – Воик в избе во сне сил набирается. Ему еще нас выручать.
– Ты меня не послушалась!
– А коли Ягиня не в лесу живет? Мне бы хоть знать, где ты нас дожидаешься. Я далеко летела. В бой не вступала. Приблизилась, когда ты с горы хрустальной вниз покатилась. Подобрали тебя… куколки! Вроде тех, которых я в Светлоровске у детушек малых видела. Положили они тебя в возок низкий да длинный, петухами черными запряженный. Я все за вами летела, смотрела на волка серого неподвижного. Ох, долго путь длился! Явились мы на широкий двор, вокруг частокол, на каждом бревне череп светящийся. Посреди изба – большая, нарядная, только на лапах куриных. Унесли тебя куклы в горницу. Я вокруг повертелась, мышью обернулась – мой-то нож при мне. Забралась в дом – а он внутри палатами оказался! В одной светлице окна ставнями загорожены, а на двенадцати цепях мужик тощий – только кости кожей и обтянуты – висит. Глаза злые и бесцветные. Загремел звеньями ржавыми, позвал меня: «Принеси, волколак, три ведра воды! Утоли жажду мою!» А я ему: «Как же я это сделаю? Мышь ведро не поднимет!» Он тогда просить принялся: «Поищи у Бабы-яги от цепей моих ключи. Коли волю получу – что угодно для тебя сотворю!» Знать, сила есть. Стала бы такая хозяйка мелочь какую на цепях в своей избе держать?
– Бортэ, ты же не освободила его?
– Кого?
– Кощея Бессмертного! Ягиня жизнь сама не отбирает. А вот он за людей решит – как травушку косит. Лютый, лукавый – никого злее и хуже его не знаю!
Княжна задрожала. Голос ее стал тоньше – от испуга. Кередка поняла – дело могло стать еще хуже, чем сейчас. Никогда подруга ее не была в таком страхе и смятении!
– Агафия, я за ключами в горницы полезла, да меня старуха приметила. Так я здесь и очутилась.
– Бортэ, почему нельзя сделать то, о чем просят? Мы пытаемся спасти чадо слабое, а не причинить всем людям и волколакам зло великое! Не можешь хорошо – иди к Воику на лавке сидеть, хоть там ничего не натворишь. Эх! Да кабы не ты!..
Кередка приподняла удивленно брови. Что случилось? Разве могла княжна вспылить так?
– Ага. Из-за меня в плен к Ягине ты попала? Из-за меня вянем мы в Беркуте? Из-за меня ушла ты из Светлоровска?
– Поминай старое. Оно нынче как корове седло!
– Не понимаю!
– А ты рот закрой да подумай – хоть раз! Не в своей юрте прихорашиваешься – здесь все сильнее и злее. Не хочу помереть оттого, что одним путем с тобой по жизни иду!
– А коли такая умная – дай уйти отсюда. А потом я уж выберу себе другую дорожку, – сказала Бортэ, встав с кровати и направляясь к двери.
Агафия услышала, как обозленно застучала кередка каблуками сапог по половицам, и заметила наклон головы решительный. Княжна как от удара вскочила и, бросившись к подруге, обняла ту сзади крепко-крепко. Глаза расширились у Бортэ от удивления и неожиданности. Дыша тяжело у самого уха, платком зеленым скрытого, Агафия сказала, словно взмолилась:
– Прости! Смилуйся… Ты хорошая, ты умная! Как без тебя? Не знаю…
Кередка прикрыла глаза, улыбнулась, откинула голову назад и положила свои ладони на руки подруги.
Вдруг дверь отворилась, и обе девицы вздрогнули. Никого за ней не было! Только опустив глаза, увидели Агафия и Бортэ поднос, словно над полом парящий. Чего только не принесли пленницам! На круглом серебряном блюде, чернью – гравировкой по фону темному – украшенном, дымились рябчик, жаренный со сметаной, щи со свининой, калачи мягкие, душистые. Из-под подноса выплыла куколка величиной с ладошку детскую. Собранная из скрученных пестрых лоскутков, «одетая» в длинную юбку, платок да передник, с белым «лицом» без глаз, рта и носа, обратилась прислужница Бабы-яги к девицам:
– Откушайте! Милостиво просим.
Поднос широкий и длинный скрывал под собой еще много куколок. Когда девицы снова одни остались, Бортэ спросила, отстраняясь мягко:
– Не опасны ли яства эти?
– Какая радость Ягине нас травить? Раз в горницу богатую привела, а не в подвал с цепями да крысами. Прислала нам еду добрую – вон, калачи-то дымятся, – а не объедки, как свиньям, кору древесную да траву лесную. Угощайся.
Лопали девицы с жадностью, да и немудрено.
– Бортэ, только в тереме в Светлоровске я так сладко и кушала! – воскликнула Агафия, пальцы облизывая.
– А я один переход племени нашего хорошо помню. Зима тогда суровая выдалась, а за лето до нее пало много овец. Лошадей мы съели – только и осталось, чтоб повозки тянуть, но что это были за звери: тощие, сухие, как ваши деревья зимой! Знаешь, чем я, ханум, любимица Бату, трапезничала?
– У-у, – промычала княжна, качая головой.
– Кровь лошадиную пили. Отделку из шелка от сапог отпарывали – а голенища варили! Даже гордая тетка моя ела, хоть вздыхала и сетовала на долю нашу – но так, чтобы только я и няня Горинка слышали. Кередов она не жаловала, а прислуга из Хуа-го, приехавшая с ней и моей матушкой, либо сбежала, либо умерла от тягот жизни кочевой.
– Бортэ, ты похожа на Донгмеи?
– Я люблю народ Бату-хана, Агафия. И я красива, как моя мать Лан и… как Толуй. Видно, тетка сестру свою осуждала за связь эту – ведь случайно узнала я правду о том, в кого во мне бежит кровь волколака. Я помню, как белели косточки на руках Донгмеи, когда та сжимала драгоценности свои или кисть для письма. Голос ее был всегда ясным и неторопливым. А как завидовала я всегда ее мудрости! Эта царевна знала так много, что высоко бы взлетела, родись она мужчиной или красавицей. В моей юрте ее парсуна28 хранилась.
– Донгмеи была очень нехороша собой?
– Увы! Без своих волос, с морщинами глубокими на лице узком, лопоухая… Но с умными черными глазами. Вы бы друг другу понравились, Агафия. Я гордилась знатностью рода и красотой моей матери, но любила я тетку Донгмеи и няню Горинку. Они мертвы. Кажется, я их больше никогда не увижу – мы все-таки в разное верили.
Княжна испугалась, что на подругу ее надавит одиночество и польются горькие слезы.
– Когда мой батюшка князь Юрий преставился, такой плач стоял, что в соборе певчих слышно не было. Но погибель не всегда ко злу. Помнишь, какая я была в Красноозерном? Узнавши, что княгиня Авдотья из окна терема выбросилась, когда Валгеду взяли. Глаз не отводи, иначе я не смогу докончить, а мне сейчас так важно сказать. Тетка моя умерла. Но хуже доля невесток и дочерей ее, в плен попавших. Что ждет их теперь, кроме падения, позора, бесчестья, унижения, – после наших палат, после особого места за завесой в соборе! Не только к кередам относится – любая девица или баба жизни с врагом предпочтет смерть! Послушай, Бортэ…
– Мгм.
– Коли не только зло от Ягини, почему же мы на нее напали, а не попытались уговорами али дарами какими Аксютку выручить?
У кередки изо рта, широко открытого, выпал на колени кусок калача. Девица закашляла, захлопала руками по полу, где подруги сидели, ноги подогнув, по обычаю, из юрт пришедшему. Агафия начала по спине наклоненной стучать ладонью. Так Бортэ в порядок пришла. Княжна ожидала, что зашипит кередка, закричит, ногами затопает, да красавица только головой потрясла и пошла к двери.
– Нам бы с государыней Ягиней свидеться!
Тишина. Побежал ли кто о встрече просить? Не вымерла ли вся изба разом? Обернулась Бортэ к Агафии, плечами пожимая, да так и застыла, словно чего испугалась. Княжна немедля назад взглянула и с пола вскочила на ноги резвые. В тени от изножья постели, где девица из Светлоровска очнулась, сидела на корточках красавица. Ни одной черты правильной не было в лице ее, но оно казалось приятным, пленительным. Не надела незнакомка дорогих уборов, не украсила рубаху белую, легкую, будто из того полотна сшитую, что в ушко игольное пролезет, узорами, а волосы цвета снега да облаков не заплела в косу длинную да крепкую. Первой Агафия взяла себя в руки.
– Матушка Ягиня, прости, что напала на тебя в лесу.
– Никому, княжна, встречи со смертью искать нельзя, – ответила красавица, вставая, руку правую в кулачок сжав и ноготь пальца большого к губам своим приложив.
Голос ее чем-то походил на детский, в одно и то же время отрадно, легко и печально на душе становилось от слов Ягини. Агафии показалось, что многие монахини в обителях, где девица с матушкой, братом и верной мамкой боярыней Варварой была, говорили в этой манере.
– Я не вред тебе причинить хотела – только сиротку спасти. Нельзя ли миром договориться?
Ягиня засмеялась беззлобно.
– Коли на людей нападать со спины перво-наперво, много ли кто потом с тобой беседы вести пожелает?
– Нет… – смутилась княжна.
– То-то же, Агафия. На ус мотай. Впрочем, я согласна буду на одно дело. Эй! – И хлопнула Ягиня в ладоши.
Отворилась дверь. К удивлению княжны и кередки, вошли в горницу тринадцать Аксюток! Только умытых, причесанных гладко и в хорошие темно-серые рубахи одетых. Встали девочки, замерли, словно перед собой не видели ничего. Каждая к животу прижимала череп конский с глазницами пылающими.
– С трех раз угадаете, которая из них – ваша? – спросила Ягиня, усаживаясь на постель.
Агафия ответила быстро, на удачу свою понадеявшись:
– Третья справа!
Но Аксютка, указанная княжной, растворилась в воздухе – один череп остался висеть в горнице и светить. Ягиня прикрыла глаза. Бортэ сглотнула, косясь на богиню опасную.
Агафия дальше искала вдумчиво, внимательно каждую девочку осматривая и ожидая знака какого-нибудь: хоть волоска, из косы выбившегося, хоть мухи, у глаза настоящей Аксютки пролетавшей, хоть движения одним пальцем. Только ничего не было. Затянулись поиски заметно. Агафия сказала:
– С левой стороны пятая!
Но и та растаяла безмолвно. Страх княжну охватил, к подруге она бросилась:
– Бортэ, твой черед!
– А как?..
– Сердце сердцу знак подает.
– Я ж Аксютку хуже твоего знаю!
– Может, день сегодня для тебя удачливый? – спросила Агафия, пальцы кередки перебирая.
Бортэ плечами пожала и взглядом ряд зачарованный окинула. Княжна дыханье затаила. Подруга ее недолго выбирала.
– Та, что посередине!
И третий череп конский просто повис в воздухе. Ягиня улыбнулась, встала и к девицам притихшим подошла.
– Не судьба.
– Матушка Ягиня, – залепетала Агафия, – не губи Аксютку!
Богиня смерти обняла княжну и кередку за плечи и повернула быстро к постели. Но там уже не было перины пуховой и горки подушек лебяжьих! Чудом попали все трое в другую горницу, высокую-превысокую, с большой белой печкой и черепами конскими под потолком. У подпечка29 и на шестке30 сидели куколки пестрые, охраняя чего-то. За заслонкой31 огонь гудел. У стенки стояли ухват да лопата, а еще лесенка наверх. Поднялись Ягиня, Агафия и Бортэ на лежанку32, где спал преспокойно кот черный, большой, как кабан лесной. Хозяйка черепом конским, в ее руках из воздуха взявшимся, стукнула по белому верху печи, и не стало вдруг кирпича! Увидали Агафия и Бортэ под собой пламя лютое, испугались, друг за друга схватились. Но не жалили ног девичьих и подолов рубах языки желтые и алые. Над горнилом стояли Ягиня и гостьи ее на хрустале!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
