Арина Рунова
Фиолетовый ливень
Апрель
Глава 1. Унылые похороны полковника Фокса
Бен сидел на ржавой ограде кладбища и ощущал всю нелепость текущего момента.
«Неужели в наш век высоких технологий никто так и не додумался изобрести более удобный инструмент, чтобы рыть могилы? – рассуждал он, лениво покуривая и наблюдая, как Макс энергично орудует лопатой. – Люди в космос летают, а мертвецов мы хороним все тем же древним способом. Есть в этом нечто метафизическое…».
Он выбросил окурок и сплюнул себе под ноги.
Полковнику Фоксу, для которого предназначалась данная яма, удалось протянуть пять лет. Немалый срок при таких исходных данных: в последнее время старик только и делал, что нажирался в хлам, ни черта не соображал и проигрывал Виктору в карты почти всю свою пенсию. А Макса, вот, например, карты не интересовали, он только и знал, что часами просиживать в своем планшете и покуривать втихаря. Таскает у него сигареты, думает – Бен, такой дурак, не замечает…
Макс выбрался из готовой ямы, отряхнулся, вынул из ушей наушники и спросил:
– Ну как, нормально?
Бен критически осмотрел вырытую могилу и махнул рукой: сойдет.
– Что теперь делать? – спросил Макс.
– А, ничего, – ответил Бен. – Иди, отдохни. Завтра похороны, еще напашемся.
Макс кивнул, пробурчал что-то неразборчивое и двинул в сторону дома. Бен проводил его взглядом и вытряхнул из пачки последнюю сигарету. Теплый весенний день к закату налился промозглой сыростью, поднялся ветер. Бен поежился, зажег сигарету и поглядел в ту сторону, где за остатками дымовых труб неспешно скатывалось за горизонт солнце, окрашивая рваную рану неба в насыщенный фиолетовый цвет. Красиво, – подумал он, выпуская из легких дым. Этот оттенок вечернего фиолетового нравился ему больше всего.
Бен вообще любил закаты, он еще помнил те времена, когда они были алыми. Вечерами довольно часто он выходил на улицу, чтобы посмотреть на вечернее солнце, а после, с наступлением темноты, запирался в мастерской и брался за сварочный аппарат, кромсая и соединяя заново куски металла, арматуры, старых труб. Он собирал их в причудливые конструкции, пытаясь создать нечто вроде истории, которую он мог оставить после себя. Бен торопился, он знал, что времени у него оставалось мало, и нужно было позарез что-нибудь сотворить! Он снова и снова ковырялся в металлоломе, пытаясь воспроизвести из промышленного мусора некую идею, метафору собственной жизни. Вот только ничего у него не получалось. Чтобы он не делал, ему всегда казалось, что не хватает чего-то самого главного. Как глиняной кукле в свое время не хватало божественного дыхания, чтобы стать живым существом. Конструкции Бена оставались мертвыми. По этой причине из его мастерской доносились порой неприятные резкие металлические звуки: это он при помощи кувалды расправлялся с созданными им произведениями искусства. Макс знал, что в такие дни Бену было по-настоящему плохо, и старался не беспокоить его лишний раз.
Густая кладбищенская тишина, заходящее фиолетовое солнце и полное одиночество. Что еще нужно для хорошего завершения дня? – подумал Бен и тяжело вздохнул, услышав приближающиеся шаги. Надеясь, что это был Макс, который что-то забыл, Бен обернулся и увидел своего приятеля Виктора.
– Эй, Бен! – окликнул тот его. – Вот ты где! А я тебя ищу.
Бен усмехнулся:
– А чего меня искать? Я же могильщик. Где мне еще быть?
Виктор подошел к Бену и, взглянув на казавшуюся бездонной в сгущающихся сумерках могилу, заметил:
– Вот и местечко готово для старого хрена…
Бен похлопал приятеля по плечу:
– Да, знаю, тебе тоже будет его не хватать.
– Этот засранец помер, так и не вернув мне долг. – Он посмотрел на Бена, прямо в его фиолетовые глаза, тоже темные и бездонные. – Все думаю, что я, наверно, следующий… В моем то возрасте…
Бен знал, что Виктору было не по себе оставаться в этот вечер одному в мрачном и пустом кубе своего стариковского жилища. Полковник Фокс был его соседом и до вчерашнего дня эти двое практически не расставались. Их связывала странная дружба-ненависть, возникшая не по их воле на основе индивидуального одиночества. Теперь Виктор надеялся, что Бен пригласит его в дом и они выпьют по стакану синтетической водки. Однако тот вовсе не торопился звать приятеля в гости.
– Брось, – довольно резко сказал Бен. – Может быть следующим буду я? И зачем вообще думать о смерти, когда она может подкрасться к тебе в любую минуту?
– Хочешь не хочешь, а оно думается, – развел руками Виктор. – Я даже не знаю, о чем еще можно думать здесь… Вот только мне, знаешь ли, умирать не хочется. И никогда не хотелось.
Бен криво усмехнулся, махнув рукой:
– Да что ты все заладил, умирать да умирать? Ты, что, собрался жить вечно? А тебе оно надо?
– Сколько тебе лет, Маркин, я не помню?
– Вроде тридцать пять… или уже тридцать шесть. Я тоже плохо помню. Знаешь, эта штука так действует на мозг, что случаются провалы…
– Вот-вот! И десять из них ты провел здесь. Ты хоть помнишь какая она была, твоя жизнь до территории?
Бен пожал плечами:
– Я же сказал, что плохо помню. Иногда кажется, что это все мне просто приснилось. И вообще, еще немного, и Макс всех нас тут похоронит. Он то молодой, ему еще жить да жить! Лет пять или шесть точно протянет… – он вздохнул. – Знаешь, а ты испортил мне чудесный вечер! Я сидел здесь, спокойно курил, созерцал закат, потом собирался отправиться домой, напиться и забыться блаженным сном. И тут приходишь ты и нагоняешь на меня тоску! И что мне теперь делать? А, Виктор? Плакать? Нет, Виктор! Ты прав, мать твою, я забыл о своей прежней жизни до этой штуки и не хочу вспоминать! Так проще, знаешь. Ты ничего не хочешь, ни к чему не стремишься, возишься тут, как жучок в пыли. И хорошо тебе!
– Да ну тебя к чертовой матери с твоим вечным пессимизмом! – отмахнулся от него Виктор. – А я свое прошлое забыть не могу. Вот хоть убей! Знаешь, сколько у меня женщин было в свое время, а? – сказал он и как-то невесело усмехнулся.
Бен лениво выпустил дым и поморщился. Ему явно было не до женщин в этот момент.
Виктор снова посмотрел на свежую темную, дышащую сыростью могилу и вздохнул:
– Без Фокса будет скучно. Кто нам теперь будет рассказывать дурацкие истории о войне в Западной Африке? Хочешь, пойдем со мной, посидим, поговорим?
Бен покачал головой:
– Прости, друг, завтра посидим, помянем старикана. А сегодня мне еще надо поработать над его надгробием.
– Хорошо, когда есть чем заняться, – разочарованно заметил Виктор, понимая, что синтетической водки сегодня вечером ему точно не нальют. – Ну, ладно, я тогда пойду, не буду больше морочить тебе голову, – он пожал Бену руку и удалился, оставив после себя терпкий запах нестираного белья.
Бен выбросил пустую пачку. Последняя. Завтра после похорон надо будет сразу ехать в город, делать запасы.
Он слез с ограды, потянулся и пошел домой, на ходу поддевая носком ботинка мелкие камешки. На самом деле плита для полковника Фокса уже давно была готова, ему просто хотелось побыть одному. Бена здорово трясло, мысли то путались, то вдруг кристально прояснялись, то накатывала бессмысленная серая тоска, то вдруг какая-то непонятная тревога. Бену нужна была ириска. Без нее, он чувствовал себя паршиво, будто с сильного похмелья. Все что наговорил тут сейчас Виктор, осело в его голове жирным слоем пыли, которую никак не удавалось стереть. С помощью ириски все наладилось бы в одно мгновение! Закат перестал бы пугать его бы так сильно своими адскими красками, а частокол одиноко торчащих на горизонте печных труб не навевал бы такое сильное уныние.
Он вошел в комнату и тяжело рухнул на постель, не раздеваясь. Макс у себя в углу что-то увлеченно смотрел на планшете. Он не спросил Бена, все ли в порядке. По их молчаливому соглашению было установлено, что если кто-то хочет чем-то поделиться, то говорит, а если же молчит, то другой не лезет с вопросами.
– Дерьмовый день, – выдавил из себя Бен.
– Ага, – подтвердил Макс, не глядя в его сторону.
На следующее утро, сразу после похорон, Бен поехал в город.
Похороны, как водится, вышли унылыми. Все пришедшие на церемонию прощания с полковником Фоксом, стояли с хмурыми лицами, как будто им действительно было жать старика. Но на самом деле всем было плевать, они думали о себе, и о том, что им самим оставалось недолго. Ветер трепал их волосы и полы одежды, они делали вид, будто внимают бестолковым речам коменданта, их фиолетовые глаза были лишены всякой надежды.
А Бену хотелось курить, ему хотелось уехать в город, выбраться с территории, туда, где воздух, казалось, был легче и прозрачнее. Макс стоял рядом с ним, жевал жвачку, монотонно двигая челюстями, что вызывало у Бена тошноту. Дать бы ему подзатыльник, – подумал Бен, но это показалось бы не совсем уместно в данной ситуации.
Пока длилась бесконечная речь коменданта, Бен стоял, облокотившись на лопату и представлял себе, как распухшее тело полковника, с первыми признаками разложения, покрытое темными лиловыми пятнами будет гнить и пузыриться под землей, как черви проложат к нему путь, чтобы насытиться склизкою плотью и отложить в нем личинки своего потомства. При условии, что черви едят плоть, отравленную метонией. При условии, что в этой отравленной земле водятся черви. И вообще, если черви все еще существуют. Этого Бен не знал наверняка, он никогда не видел здесь ни одного червя, пока копал могилы. Его удивляло, почему трупы не сжигали. Однажды, еще в самом начале своей карьеры могильщика, он задал этот вопрос коменданту лагеря, на что тот ответил, что строить специальный крематорий власти области посчитали затратным и неэффективным. Землю здесь все равно уже было не восстановить и поэтому она ни для кого не представляла коммерческого интереса. Так что, по его мнению, это было просто идеальное решение: закапывать пораженную болезнью плоть в мертвую землю…
Оставив будку КПП позади, и выехав на разбитую дорогу, соединявшую лагерь и близлежащий город Серск, Бен почувствовал себя лучше. Уехать бы прочь, не останавливаясь, на край света. Но по законам этой страны, где действовал режим ограничения передвижения лиц, зараженных метонией, он должен был вернуться в лагерь до 20.00. Но по законам Вселенной – у земли не было края. Куда бы Бен не поехал, рано или поздно он наткнулся бы на блокпост. А это значит, что ему бы наваляли, арестовали, заставили сидеть в кутузке до выяснения обстоятельств, а потом вернули в лагерь, выписали дисциплинарное взыскание и посадили под домашний арест на пару месяцев: никаких тебе поездок в город за ирисками. Слишком много геморроя для одного вольного порыва. Так что, было более благоразумно вернуться в лагерь добровольно, до 20.00.
Старый грузовик Бена, громыхая на ухабах и не снижая скорости ворвался в сонный покой пригорода. Сколько лет было этой машине? – думал он. По индикаторам, оставшимся на панели управления, было видно, что грузовик в свое время ездил на бензине и помнил прогорклый вкус моторного масла. Давно уже пора было сдать его в утиль, но Бен так прикипел к нему душой, что ни за что бы с ним не расстался, даже когда тот капризничал, по-стариковски чихал и ни в какую не желал заводиться.
Бен пронесся по парковке супермаркета «Вита», распугивая сосредоточенных обывателей с тележками, нагруженными всякой продовольственной дрянью. Сколько съедает нормальная семья из четырех человек за неделю, учитывая, что натуральные продукты сейчас в большом дефиците? На стене супермаркета красовался огромный рекламный баннер: «Скидка 20% на всю партию синтетических фруктов и овощей. Натуральный вкус по выгодной цене!». На фото привлекательная блондинка катила перед собой тележку, полную тех самых синтетических фруктов и овощей, а рядом с ней прилизанный сорванец со вкусом вгрызался в синтетическое яблоко. Бен усмехнулся: знать бы еще, каков он, этот натуральный вкус!
Город всегда радовал Бена, привыкшему к блеклости и мрачности территории своими яркими красками, вывесками, рекламой, интересными людьми. В этом году у молодежи в моду вошли дурацкие прически с разноцветными прядями, облегающие штаны самых отвратительных оттенков, лазерные люминесцентные татуировки, светящиеся в темноте. Самым модным цветом для отделки фасадов был зеленый, словно так коммунальщики старались компенсировать отсутствие натуральной зелени. Бен помнил времена, когда вдоль тротуаров росли деревья, а в скверах и парках разбивали цветочные клумбы. От всего этого пестрого безобразия сейчас почти ничего не осталось, парки закатали в асфальт, устлали искусственной травой, развесили распределители кислорода, прозванные в народе хлопушками, а вместо деревьев понаставили какие-то бестолковые световые колонны, отчего парки стали похожи на футуристические космодромы. Но, зато никакой грязи под ногами. Чистота и порядок! Природа и город не были больше соперниками. Природа оставила наконец город в покое.
Проезжая по широким городским улицам, еще не запруженным транспортом в это время суток, Бен думал о том, как сейчас он сперва купит выпивку и курево, а потом заедет в аптеку за ирисками, однако, время от времени в его мысли возвращался образ почившего полковника Фокса. Полковника, сидящего у него на кухне за карточным столом и крывшего всех заковыристым английским матом, не до конца им понятным; полковника, лежащего в гробу; гроб, опускающийся в землю; хмурые рожи обступивших могилу людей, словно восковые маски в пыльном и скучном музее.
На самом деле полковника звали Джонатан Фокс, вспомнил Бен, и он действительно был британским полковником, командовавшим самым настоящим полком во времена войны в Западной Африке. За карточным столом он то и дело предавался воспоминаниям о том, как бравые ребята под его началом ловко отстреливали африканских повстанцев, что твоих оленей. Это время, признавался Фокс, было самым счастливым в его жизни.
Но каким таким загадочным образом английский полковник попал в эти бескрайние степи? Об этом он им тоже рассказал. Его угораздило жениться на смазливой эмигрантке, бывшей фотомодели, родом из какого-то местного поселка. Выйдя в отставку, он поддался на уговоры супруги съездить погостить на ее историческую родину. Женщину замучила ностальгия по босоногому детству в грязи проселочных дорог, некрашеным кирпичным баракам, старухам в платках на лавочках у подъездов, по цветущей в мае сирени, черемухе и по запаху полыни, растертой в детской ладошке…
До конца своей жизни, полковник Фокс прибавлял несколько непечатных ругательств после имени своей супруги, которая внезапно скончалась от инсульта почти сразу же после приезда, видимо не выдержав охвативших ее эмоций, а он, как оказалось, подцепил метонию.
Не успел полковник собрать чемоданы и вернуться домой, на свой туманный Альбион, как ему пришло то самое извещение в голубом конверте с гербовой печатью министерства здравоохранения, в котором предписывалось незамедлительно переехать на территорию карантинного лагеря №373.
Он погрузил чемоданы в машину и отправился прямо в противоположном направлении, в сторону государственной границы, с твердым намерением покинуть страну, на основании того, что он является гражданином Великобритании. На границе его развернули и порекомендовали добровольно поехать в лагерь. Затем унижения старого полковника дополнились тюремным заключением сроком на шесть месяцев, за попытку нелегально пересечь границу в сорока километрах от КПП. После этого его уже принудительно доставили на территорию без права на выход. А потом о нем вообще забыли.
Вот только полковник, перестрелявший половину взрослого населения Нгуари в Западной Африке, был не их тех, кто легко сдается. На протяжении пяти лет он строчил гневные петиции во все вышестоящие инстанции, с требованием позволить ему, наконец, покинуть ненавистную страну – родину своей трижды проклятой жены, по милости которой он оказался в таком дурацком и безвыходном положении, среди отсталых полуцыган, которые редко моются и разговаривают на примитивном языке, короткими фразами без связывающих глаголов.
Впрочем, ответа он так и не дождался.
Джонатан Фокс, провел остаток своей жизни, постоянно ворча и проклиная всех подряд, и умер от метонии в весьма почтительном возрасте семидесяти двух лет, через пять лет после того, как попал в лагерь.
Бен помнил, как он, хорошенько надравшись, клял свое лейбористское правительство и высшее командование. Ему было обидно, что с ним, полковником, героем многих военных операций, лично отдавшим приказ расстрелять одного из главарей восстания в Нгуари, поступили как с обычным неудачником, биологическим мусором, в то время как его сослуживцы на родине, подхватившие эту штуку, преспокойно доживают себе последние дни в комфортабельных виллах, питаются натуральными продуктами и потягивают улучшающие иммунитет биологические коктейли в шезлонгах возле бассейна! Они получали лучшее лечение и солидную пенсию, в то время как он томился в этом концлагере! Разумеется, если бы у власти сейчас были консерваторы, они бы ни за что не допустили такой несправедливости! – вопил полковник, и затягивал Land of Hope and Glory ужасно фальшивя. Бен порой содрогался от ужаса, глядя на него и представляя, что вот этот сидящий перед ним человек был самым настоящим убийцей, на совести которого – геноцид целого народа! А с виду – старикан как старикан, брызгает слюной на карты, шевелит губами, пальцами по столу постукивает…
Когда полковника заносило, Бен, Виктор, сестра Бена – Леонора, и прочие товарищи по несчастью, сочувственно кивали, они уже давно привыкли к его своеобразному взгляду на этот мир.
На похороны полковника пришло больше народу, чем следовало ожидать, ведь многие недолюбливали старика за его расистские выпады. После того как комендант лагеря Василий Петровицкий прочитал свою дежурную эпитафию, грубо сколоченный деревянный ящик с телом британского полковника, опустили в яму и забросали землей. На этом его история была окончена. Бен, ловко орудуя лопатой, подумал о том, что старый хрен при жизни, наверное, отдал бы правую руку, лишь бы только его протухшие кости покоились где-нибудь под Бирмингемом. Но судьбой ему было суждено найти последнее пристанище на территории бывшей нефтебазы, где-то посреди бескрайних варварских степей. Судьба порой любит зло пошутить.
Или, может быть, это сбылось проклятие того самого главаря восстания в Нгуари, которого он лично приказал расстрелять?
Закончив свои дела в городе, Бен включил музыку на полную громкость, чтобы выбить из головы тяжелые мысли, завел мотор и поехал обратно на территорию. Его грузовик несся по тесным городским улицам, привлекая всеобщее внимание. Бену это даже нравилось. Сам он тоже выглядел странно на взгляд местного населения: солнцезащитные очки с круглыми стеклами, длинные сальные волосы, дымящаяся сигарета в зубах.
Выехав за город, он прибавил скорость. Лагерь находился километрах в десяти от Серска, и на этом участке пути пустыри и заброшенные дома бывших работников нефтебазы стали прибежищем для бродяг. Он обогнал по дороге двух обросших мужиков, один из которых толкал перед собой груженную всяким хламом продуктовую тележку, уведенную с парковки супермаркета «Вита».
Чуть подальше от них медленно брела по обочине еще одна странная фигура. Подъехав ближе, Бен разглядел, что это была женщина. Она шагала неуверенно, постоянно спотыкаясь и глядя куда-то себе под ноги. Бен подумал, что она была пьяна или под ирисками. Обогнав ее, он увидел в боковое зеркало, что женщина оступилась, упала ничком на дорогу, да так и осталась там лежать. Тогда он, поддавшись внезапному порыву сострадания к ближнему, притормозил и съехал на обочину.
Выйдя из машины, он увидел, что, женщина все еще лежала на земле не шевелясь, свернувшись в комок и закрыв лицо руками.
– Эй! – окликнул ее Бен, подойдя ближе. – С тобой… все в порядке?
Было ясно, что нет, но он не нашел, что сказать поумнее. Не каждый день ему приходилось справляться о состоянии душевного покоя у валяющихся на обочине бродяжек.
– Эй! – снова позвал он. – Что-то случилось?
Она не отвечала. Бен присел на корточки и тихонько дотронулся до ее плеча.
– Ну, хорош, а? Тебе помощь нужна?
От прикосновения она вздрогнула, медленно поднялась, отняла руки от лица, и принялась рукавом растирать слезы по грязным от пыли щекам. Бен с удивлением заметил, что это была вовсе не взрослая женщина, а совсем молодая девчонка, лет пятнадцати-шестнадцати на вид. Он даже снял свои солнцезащитные очки, чтобы лучше ее рассмотреть.
– Так тебе помощь нужна? – снова задал он ей вопрос. – Или я поехал?
Девушка испуганно на него посмотрела.
– Твою мать! – воскликнул Бен, глядя в ее широко распахнутые фиолетовые глаза.
Глава 2. Второе пришествие, или бедная Зоя
Недалеко от города Серска, в религиозной общине Назарет, жила-была девочка, по имени Зоя.
Зоя была счастлива. У нее были строгие, но заботливые родители, община, вера, жених и безупречное будущее. Через год она собиралась выйти замуж и начать вести собственное хозяйство по всем установленным в соответствии с традициями общины, правилам. Ее жених был хорошим человеком, работящим и добрым. Сама Зоя отличалась приятной внешностью, скромностью и добродетелью. Она регулярно ходила на исповедь, не ленилась и прилежно исполняла все свои обязанности. Ее устраивало абсолютно все, даже больше, ее сердце ликовало и наполнялось гордостью лишь от одной мысли о том, что она – часть чего-то светлого и прекрасного.
В Назарете придерживались традиционных ценностей, здесь было запрещено пользоваться техникой, в почете был ручной труд. За организацию общественной жизни отвечали так называемый старейшина и малый совет, состоявших из пяти самых толковых и опытных во всех делах мужчин, а за духовное благополучие жителей ответственность нес священник – отец Константин. Любой контакт с внешним миром для членов общины, кроме старейшины и святого отца, был исключен. Как и все религиозные общины этого типа, в Назарете производили натуральные продукты, которые затем продавались в городе в специальных био-магазинах.
Руководители общины заботились о душевном спокойствии своих подопечных и не уставали повторять, насколько счастливо живется тем в Назарете, ибо там, за бетонным забором, в большом мире – война, голод, ужасные болезни и разврат. Мир семимильными шагами движется к своему концу, и только им, избранным и правоверным, суждено спастись. Спаситель спустится по звездной лестнице и заберет их с собой, на другую планету, где они станут родоначальниками нового идеального общества.
Зоя очень внимательно слушала проповеди отца Константина. Она никогда не видела внешнего мира, но обладала живым воображением и вполне четко представляла себе все его ужасы. В ее комнате, на стене висела распечатанная на цветном принтере картинка, которую отец Константин скачал с сайта религиозного журнала, ибо только у святого отца, как самого мудрого и способного побороть искушения мужа, был доступ к Интернету. На картинке был изображен Спаситель: красивый мужчина с выразительными голубыми глазами, длинными волосами и бородкой, облаченный в синий, словно вытканный из самой небесной синевы, балахон. Спаситель ступал по звездам, едва касаясь их босыми ногами, в одной руке он держал книгу (Новую Библию, очевидно), а второй как будто бы кого-то благословлял. И Зоя искренне верила, что очень скоро он придет за ними, он заберет их туда, где не будет уже никакого бетонного забора, уберегающего их ото зла, ибо и самого зла там уже не будет. Но будет там целый мир, зеленый и синий, прекрасный как сон, принадлежащий только им, и там будет он, царственный и сияющий, согревающий их своей любовью…
Каждый вечер перед сном Зоя подолгу молилась, упрашивая Спасителя ускорить свой приход, потому что боялась не успеть в полной мере насладиться новой жизнью. А что, – думала она, – если он появится лишь через двадцать или тридцать лет? Ведь тогда она уже состарится…
Эти вечерние молитвы в конце концов сыграли с ней злую шутку. Девушка взрослела, готовилась к замужеству, и романтические мечты переполняли ее юную голодную душу… вот только вместо будущего мужа, в своих снах она видела Спасителя, спускающегося со звезд, но не к толпе ликующих «спасенных», а прямиком в ее объятия. Взгляд его становился уже не таким благостным и отрешенным, и она чувствовала его целиком, его сильные руки, и губы, и даже то, о чем не совсем четко имела представление. Она просыпалась в ужасе, вся мокрая от пота, и не только… Сгорая от стыда, Зоя бросалась на колени перед цветной распечаткой, и не смела поднять глаза на его образ, так свежи еще были в ее сознании ночные переживания.
Однажды, вернувшись как обычно с работ в теплице, Зоя пошла умыться и привести себя в порядок. Взглянув на свое отражение в зеркале, она заметила на радужной оболочке правого глаза, рядом со зрачком, какое-то маленькое пятнышко, которого раньше там вроде как не было. Зоя вытерла лицо полотенцем и присмотрелась внимательнее. Она разглядывала свои глаза в зеркале так долго, что в дверь ванной комнаты постучали.
– Сейчас выйду! – крикнула Зоя неожиданно резко, не отрывая взгляда от своего отражения, а в глубине ее души медленно нарастала волна беспокойства.
Зоя вышла из ванной, переоделась и принялась за свои обычные дела. Ничто в ее движениях не выдавало тревогу.
В Зоиной семье было восемь человек: отец, мать, старший брат, сама Зоя, младшая сестра Ирина двенадцати лет, шестилетний братишка Натан, а также жена старшего брата и их двухлетний сын. Все они дружно жили под одной крышей, в каменном доме с четырьмя просторными комнатами и собственным огородом. С четырнадцати лет Зоя работала вместе со всеми в теплицах, помогала матери по хозяйству и присматривала за младшими детьми. Одной из ее обязанностей было учить Новую Библию с младшей сестрой, которая была как раз в том возрасте, когда уже нужно было начинать обучение тому, как стать хорошей женщиной. Будучи весьма сообразительной и терпеливой от природы, Зоя быстро схватывала новый материал. Кроме Новой Библии, простой арифметики и сельского хозяйства в общине ничего серьезного не изучали, поэтому Зое нравилось заниматься с сестрой.
Но в тот день мысли ее были заняты другим. После ужина, она помогла убрать со стола, а потом пошла с Ириной в их общую спальню, чтобы прочитать вместе очередную главу из книги «Женские наставления».
– Женщина должна быть целомудренна и придерживаться строгих принципов, чтобы быть достойной спутницей своему мужу… – бубнила Ирина, но Зоя едва слушала сестру, взгляд ее то и дело отрывался от книги и устремлялся в окно. Она думала о том маленьком пятнышке.
В одно мгновение весь мир вокруг переменился. Еще вчера сердце Зои радостно трепетало от счастья. А сегодня она увидела в своем глазу темное пятно, такое маленькое, не больше крупинки, и по спине пробежал холодок.
У Зои были большие выразительные глаза оливкового цвета, длинные русые с медовым оттенком волосы, светлая чистая кожа. В общине она считалась красивой девушкой и вполне могла претендовать на хорошего жениха, как и произошло. Ее младшая сестра, угловатая, рыжеволосая, с мордочкой, покрытой веснушками, завидовала Зое. Но Зоя задумчиво глядела в окно, а не в раскрытую на столе книгу с портретом Илария Нанда на первой странице, и с изображением Спасителя на обложке. Точно такие же Спаситель и Иларий Нанда висели на стене.
– … целомудрие является самым важным принципом поведения женщины…
Взгляд Зои скользнул по пустой белой стене, на мгновение задержался на лице Илария, встретился с умными глазами пророка за стеклами очков в роговой оправе, и устремился к лику Спасителя. Зоя любила его больше всех на свете, больше родителей, братьев и сестры, даже больше своего будущего мужа. Ее жених, подобно многим мужчинам в общине, отращивал волосы и бороду, как у него. Но он ни капли не был на него похож…
– … пускай женщина живет в целомудрии, не слышит того, что непристойно, не смотрит на то, что скабрезно, когда выходит из дома, пускай не ведет себя обольстительно… Что значит «скабрезно»? – спросила Ирина, оторвав веснушчатое личико от страницы и вопросительно уставившись на Зою.
Но Зоя не услышала ее вопроса, она смотрела на стену и продолжала думать о пятне в своем глазу. Зоя знала, что такие пятна появляются у тех, кто болен страшной болезнью. Пятна становятся все больше и больше, пока полностью не изменят цвет радужной оболочки на фиолетовый. Этот цвет – знак проклятья. Эта болезнь – наказание за смертельные грехи. И Зоя знала, что грешна. Ей снился мужчина с лицом Спасителя, и этот мужчина делал вещи, о которых нельзя говорить вслух. Даже на исповеди она не смела признаться в этом отцу Константину. Было ясно, что теперь ее ждет расплата за свой грех.
– Хранить свою чистоту и целомудрие, строго соблюдать правила поведения… – продолжила чтение Ирина, так и не дождавшись ответа на свой вопрос, а Зоя взглянула на изображение Спасителя и лицо ее стало горячим и красным от стыда.
«Пожалуйста, – мысленно попросила она его, – пусть это будет не то, о чем я думаю. Пусть это пятно исчезнет. Я больше никогда не подумаю о тебе плохо, не буду спать, буду молиться все ночи напролет. Только пусть это будет не то, пожалуйста…».
– Хранить свою чистоту и целомудрие… – повторила Ирина.
– Хватит! – вскрикнула вдруг Зоя и вырвала у сестры книгу.
– Ты это чего? – изумленно спросила та.
Зоя, устыдившись собственной реакции, вымученно улыбнулась и, вернув девочке книгу ласково погладила ее по голове.
– Ничего, ничего… – сказала она. – Потом продолжим. Мне надо помолиться.
И она молилась.
Всю следующую ночь Зоя простояла в углу на коленях, отчего на другой день чувствовала себя довольно паршиво. Мать заметила, что ее старшая дочь какая-то вялая и справилась о ее здоровье. Зоя вздрогнула как от удара и уверила мать, что все хорошо, просто она немного нервничает из-за предстоящей церемонии обручения.
Ночь перед торжественным событием Зоя опять провела без сна в молитве, и видимо поэтому наутро Ирина обнаружила сестру лежащей на полу без сознания. Она подняла весь дом на ноги, Зою облили водой, дали понюхать чеснок и тем самым привели ее в чувство. Мать велела ей лечь в постель и не вставать до прихода гостей.
Когда все закончилось и Зою оставили одну, она взяла из ящика комода маленькое зеркальце, прочитала благословение и взглянула в него. Пятно никуда не исчезло. Зоя в отчаяние разбила зеркальце, взяла осколок и порезала себе руку чуть выше локтя. Из раны выступила кровь. Кровь была ярко красной.
Через три недели после того, как Зоя официально стала невестой, она пошла на исповедь. Девушка каждый день внимательно изучала свои глаза, и отмечала в них постоянные изменения. На правом пятнышко увеличилось в два раза, а на левом появилось другое, пока еще совсем крошечное, но уже вполне различимое. Издалека пятна не были заметны, да и вблизи, если сильно не вглядываться, тоже. Но они будут расти, и когда-нибудь, через месяц или два, кто-нибудь, непринужденно болтая с ней о погоде или о рассаде помидор, вдруг пересечется с ней взглядом, заметит нечто странное, присмотрится, и воскликнет пораженный внезапным открытием:
– Ой, а что это с твоими глазами!
И она, сгорая со стыда, вынуждена будет признаться, что подцепила грязную болезнь. Слух за считанные минуты облетит всю общину, ее вызовут на совет и проклянут. Жизнь никогда уже не станет прежней: такой простой, понятной, счастливой…
Отец Константин, как обычно, усадил ее напротив себя, принял благочестивую позу и приготовился слушать. Он заметил, что Зоя была чем-то подавлена и тщательно старалась не смотреть ему в глаза.
– Что с тобой, милая? – мягко спросил он.
– Мне так жаль, что я не осмеливалась говорить об этом раньше, – тихо произнесла она. – Я очень большая грешница, святой отец.
– Что случилось? – удивленно спросил священник. – Я уверен, что ты преувеличиваешь свои грехи. Но в этом нет ничего странного, ведь у тебя такая чистая душа.
Святой отец Константин был духовным наставником общины Назарет со дня ее основания, уже больше тридцати лет. Это был полный мужчина невысокого роста с обрюзгшим строгим лицом кирпичного оттенка. Он хмурил кустистые брови и смотрел на девушку снисходительным взглядом старшего, умудренного опытом, воспитателя. Святой отец едва заметно дернул уголками губ, выражая то ли улыбку, то ли усмешку, и наклонил голову, демонстрируя готовность выслушать все, что у Зои на душе.
Но Зоя уже замкнулась в себе, в одно мгновение утратив почву под ногами и веру в этого человека. Глядя на отца Константина, которому с детства привыкла рассказывать все самое сокровенное, она поймала себя на мысли, что не вполне ему доверяет.
Впрочем, те глупости, которыми она делилась с ним раньше нельзя было назвать таким уж «сокровенным», подумала Зоя, увидев на мгновение саму себя с перспективы прошлого, и криво усмехнулась. По всей видимости плохая болезнь уже добралась до ее головы, начала разъедать мозг и извращать мысли.
Зоя встала и поклонилась святому отцу со словами:
– Простите меня, я поняла, что вы правы… Я, действительно, преувеличила свои грехи. Сегодня мне не о чем вам рассказать.
Она ушла, оставив отца Константина в недоумении.
К концу зимы этих крошечных пятен в глазах Зои стало больше, они соединялись между собой, увеличивались в размере, и уже можно было отчетливо разглядеть фиолетовую сердцевину каждого такого пятна. Все чаще Зоя отводила глаза во время разговора, да и вообще старалась избегать общества других людей.
Девушка не знала наверняка, чем вызвано изменение цвета радужной оболочки, и что именно происходит внутри ее тела, а спрашивать старших о природе этой болезни не хотела. Зоя представляла себе нечто страшное, как будто темные щупальца проклюнулись и растут у нее внутри. Черный, мелкозубый рот паразита присосался к сердцу и пьет по каплям ее жизненные силы. Душа, легкая прозрачная субстанция где-то в центре груди, начала гнить, как гниют корни в земле, и от этого Зоина кожа с каждым днем становилась все бледнее и суше, как бледнеют и сохнут листья погибающего растения. Она почти физически ощущала тошнотворный запах гниения своей души, и опасалась, что его почувствует кто-нибудь еще.
Свадьба была назначена на июнь, но Зоя уже знала, что никакой свадьбы у нее не будет. К тому времени, если не раньше, ее глаза полностью изменят свой цвет, и выдадут общине ее страшную тайну.
Наконец, не в силах больше нести в одиночку свою боль, Зоя пришла к своей матери, обняла ее и сказала:
– Мне кажется, я заболела.
– Что такое, милая? Простудилась? – заботливо спросила мать, ласково поглаживая Зою по волосам.
– Хуже, – сдавленно произнесла та.
Она слегка отстранилась и взглянула на мать. Какое-то мгновение та смотрела на нее с обычной тревогой, еще не осознавая происходящего. Но вот ее ладонь метнулась ко рту, заглушая крик ужаса. Другой рукой она схватила дочь за предплечье и резко притянула к себе, впилась взглядом в Зоины глаза. Потом она молча ее оттолкнула, оставив на коже дочери следы своих пальцев.
– Нет, нет… – прошептала она сдавленным голосом, закрывая лицо руками. – Господи, спаси и помилуй!
– Мама? – осмелилась заговорить Зоя. – Что теперь делать?
Мать отняла руки от лица и снова взглянула на дочь, теперь ее лицо сделалось суровым.
– Иди в свою комнату! – приказала она. – И не выходи оттуда до тех пор, пока тебя не позовут!
Зоя послушалась, убежала прочь, хлопнула дверью. Не хотела она, чтобы ее звали, не хотела никого видеть, да и выходить не хотела! Зоя бросилась на колени перед картинкой со Спасителем и начала неистово молить его о помощи. Спаситель отвечал ей ласковым, но отрешенным взглядом.
Позвали Зою лишь на третий день. Все это время она пролежала в постели, глядя в стену, и отказывалась от еды. Когда в ее комнату вошел отец и приказал подняться, она даже не пошевелилась, так что ему пришлось силой вытаскивать дочь из постели и тащить в коридор. От слабости и безразличия Зоя едва могла передвигать ноги.
В гостиной ее ждал отец Константин. Он печально улыбнулся и произнес со вздохом:
– Ну же, Зоя, подойди.
Девушка повиновалась. Отец Константин внимательно изучил ее глаза и снова тяжело вздохнул.
– Это оно? – хриплым от волнения голосом спросил отец.
– Без сомнения, – подтвердил отец Константин.
– Господи сохрани, – пробормотал Зоин отец.
– Оставьте нас, пожалуйста, – попросил святой отец, потом, дождавшись пока все родственники Зои выйдут, тяжело опустился в кресло и жестом предложил девушке последовать его примеру.
– Как же так, девочка? Что ты натворила? – спросил он ее своим бархатным вкрадчивым голосом.
Зоя судорожно сглотнула, она была не в силах ему отвечать. Взгляд ее упал на стоявший на столе графин с водой, и замер там, изучая пузырьки воздуха на его стенках.
– Расскажи мне все! Что ты натворила? – взывал к ней святой отец, но девушка молчала, она находилась как будто во сне, в котором пузырьки на толстых стенках стеклянного графина были важнее ее дальнейшей судьбы.
– Хорошо, – произнес отец Константин, разводя руками – ты упорствуешь, и мне это странно. Я знаю тебя с самого рождения, и никогда бы не подумал, что ты способна на такое. Как ты могла пустить в свое сердце семена зла, угодить в сети Дьявола? Зоя, Зоя… А ведь ты бы могла быть так счастлива! Уже через несколько месяцев ты вышла бы замуж, потом стала бы матерью! Ты же так об этом мечтала! А что теперь? Теперь ты обречена на вечное одиночество… – вздохнул он, искренне сокрушаясь. – Да что с тобой такое?!
Девушка медленно повернула голову, и устало посмотрела на священника:
– У меня совсем нет сил, – еле слышно произнесла она. – Я молилась, святой отец… Но все бесполезно, он отвернулся от меня…
– Не говори так! – горячо воскликнул отец Константин, схватил ее плечо, но тут же отдернул руку. – Никогда нельзя терять надежду! Если ты действительно хочешь излечиться, ты должна искренне раскаяться в своем грехе! Но ты не хочешь даже мне его назвать! Как можно в этом случае говорить о спасении?
– Разве еще есть надежда? – неуверенно спросила Зоя.
– Ох, милая, как неглубока, оказывается, твоя вера в Спасителя… – он покачал головой. – А я-то думал, что ты одна из лучших молодых девушек общины…
Зоя отвернулась, этот разговор был ей неприятен, святой отец напирал и не собирался оставлять ее в покое. Во что бы то ни стало, он хотел вытянуть из нее признание! Зоя сделала над собой усилие, и, глядя в сторону, прошептала, с трудом шевеля бескровными сухими губами:
– Мне снились дурные сны. Разве я виновата в том, что мне снится?
Отец Константин посмотрел на нее несколько озадачено:
– Расскажи-ка подробней.
– Мне снился наш Спаситель. И он делал со мной во сне разные вещи, о которых не говорят вслух.
Даже несмотря на смертельную слабость и бледность, лицо ее вспыхнуло от стыда. А брови отца Константина взметнулись вверх.
– Зоя… – произнес он изумленно. Он открыл было рот, чтобы что-то добавить, но тут же его закрыл, отчего стал похож на вынутую из воды здоровенную рыбину.
– Теперь я понимаю, – сказал святой отец, с трудом приходя в себя. –И ты еще спрашиваешь, виновата ли ты?! – он развел руками в порыве негодования. – Разумеется, виновата! Видимо твой дух был настолько слаб, что Дьявол отыскал лазейку в твою душу через сон. Ведь именно во сне человек наиболее уязвим. А кто виноват в том, что его дух слаб? Разве не было у тебя достаточно времени, чтобы его укрепить? И чем только была занята твоя голова на проповедях, во время чтения святых книг, во время молитвы? А, Зоя? Лишь от тебя одной зависит, насколько сильна твоя вера в Спасителя! Ты понимаешь меня? Да, если бы ты верила в него, ты бы даже не задавала таких вопросов! Виновата ли ты? – он всплеснул руками. – Да, девочка, ты виновата! И твоя вина – очень тяжела! – он перевел дух, с минуту изучая ее поникшее испуганное личико. – Признаться, мне стало страшно. Вот сейчас, в это мгновение я вдруг задумался о том, а сколько еще таких девушек в нашей общине, душа которых открыта злу? Ведь мы не случайно отделились от большого мира, чтобы сохранить нашу веру в чистоте, и не поддаваться на искушения. Мы отделились, чтобы быть достойными его, когда он спустится за нами со звезд! И, все-таки, получается, что мы недостаточно делаем для того, чтобы наши дети росли истинными столпами веры! Мы недостаточно строги? Недостаточно убедительны? Мне есть теперь, о чем подумать… Пожалуй, я подниму этот вопрос на следующей воскресной проповеди…
После визита отца Константина прошел еще один месяц, в течении которого Зою заставляли вымаливать у Спасителя прощение. Однако, никакого чуда не произошло, ее глаза в конце концов окончательно поменяли цвет, а кожа приобрела бледно-голубой оттенок. Ее родные совсем перестали с ней разговаривать, избегали прикасаться к ней, даже сестру Ирину временно переселили к Натану и их племяннику. Зоина судьба уже была решена, оставалось лишь дождаться совета общины, чтобы подтвердить ее приговор.
Зоя, разумеется, была далеко не первой, кто подцепил метонию и был изгнан во внешний мир греха. Были среди членов общины и такие, кто добровольно ее оставил. Например, всего год назад в Назарете произошел скандальный случай, когда молодой парень объявил всем о своем противоестественном влечении к представителю собственного пола и, собрав вещи, отправился искать счастья за пределами праведного общества, под хор проклятий и оскорблений. Теперь пришел ее черед.
Все, чего хотела Зоя, это прожить тихую, спокойную жизнь в соответствии со своим предназначением, четко описанным в книге «Женские наставления». И вот теперь, она, в белом, сшитым для венчания платье, с туго заплетенной косой, стояла в общем зале молитвенного дома перед советом общины. За сдвинутыми полукругом столами, с отцом Константином во главе, сидело пятеро серьезных бородатых мужчин, которые смотрели на нее тяжелыми взглядами исподлобья.
Зоина семья, сгорая от стыда, теснилась у входа. Она для них уже не существовала. Их не столько заботила участь старшей дочери, сколько судьба Ирины и Натана. Ведь теперь, когда в их семье случился такой позор, мало кто захочет с ними породниться.
Отец Константин и бородатые мужчины много говорили. О грехе, о божьей каре, о высшей справедливости, о традициях, принятых в общине. Зоя их почти не слушала, она думала только о том, позволят ли ей взять с собой ее вещи. Она перебирала в памяти все те милые безделушки, с которыми ей было бы тяжело расстаться: вышитый Ириной платочек, подаренный ей на День Нового Откровения (праздник, отмечаемый в день когда Иларий Нанда получил послание с небес), куклу, которую она сама связала еще в детстве, и которая много лет спала с ней в одной постели, и тот стеклянный шар с красивой башенкой внутри, который она нашла в коробке ненужных вещей и попросила у родителей разрешения оставить себе. Если его перевернуть, внутри шара начинался снегопад, белые хлопья медленно кружились и падали на ажурную башенку, а на основании шара иностранными буквами было написано Paris. Зоина мама тогда грустно посмотрела на ее находку и пожала плечами. «Только не показывай отцу Константину», – сказала она, пропуская мимо ушей вопрос дочери о происхождении этой диковинки. Однако, больше всего Зое хотелось забрать с собой ту самую картинку с изображением Спасителя, разгуливающего по звездам в синем балахоне. Раз уж она уже согрешила и понесла суровое наказание, то и терять ей теперь, стало быть, было уже нечего…
Через полчаса, обсудив все, что полагалось обсудить, совет вынес приговор, и старейшина поднялся со своего места, чтобы его огласить. Как и следовало ожидать, Зою осудили по всей строгости принятого в общине Назарет закона и изгнали из нее.
Нет, ей не дали забрать с собой ее вещи, и уж тем более, учитывая обстоятельства, не позволили взять распечатку с изображением Спасителя.
Зою вывели из зала. Пока шел суд все члены общины уже собрались снаружи, они ждали ее. Отец Константин, первым спустившийся со ступенек молитвенного дома, громким авторитетным голосом повелел собравшимся расступиться, чтобы пропустить изгнанницу. Толпа с ропотом расступилась, словно волны Красного моря, и образовала таким образом живой коридор, по которому пришлось пройти Зое.
То и дело в нее, помимо проклятий и ругательств, что-то летело, в основном комья земли и ботва. Кто-то бросил гнилой помидор, но попал в какого-то постороннего мужика. Отец Константин, шедший следом за девушкой на безопасном расстоянии, чтобы в него случайно чем-нибудь не угодили, призывал народ к порядку. Зоя терпела унижение смиренно, она шла, опустив голову и лишь изредка прикрывала лицо руками, когда в нее что-нибудь летело.
Когда они наконец достигли ворот, отец Константин подошел к девушке, повязал ей на запястье красную ленточку и торжественно произнес:
– Зоя, во имя Спасителя, грядущего, чтобы покарать человечество, отлучаю тебя от нашей святой общины избранных им для Спасения, отлучаю от истинной веры и лишаю своего благословения, данного тебе при крещении. Грех свой забери с собой, и чтобы с этого момента и во веки веков, не ступала твоя нога за благословленную землю нашей общины… – Отец Константин скорбно вздохнул, покачал головой и продолжил: – Мы все будем молиться о том, чтобы больше никогда подобной беды с нами не случилось, будем молить о прощении и милости, и да укрепится дух каждого из нас!
– Да укрепится дух каждого из нас! – проревела толпа.
Священник жестом приказал открыть ворота.
– Ступай, девочка, – сказал он уже мягким своим голосом доброго пастыря.
Выталкиваемая святым отцом за пределы общины, Зоя обернулась в надежде последний раз увидеть родных, но встретила только мрачные лица тех, кого еще недавно считала своей семьей. Ворота со скрипом за ней закрылись, лязгнул замок, навсегда отделяя ее от благословенного общества избранных.
Глава 3. Скитания Зои
Оказавшись по другую сторону бетонного забора, Зоя испуганно огляделась. Она ожидала увидеть обугленную землю и разрушенные войной дома. Но весенний пейзаж вокруг, хоть и не отличался особой живописностью, был вполне обычен. Оттаявшая от снега земля еще не просохла и слезилась промозглой влажностью, а вдоль проселочной дороги с хлюпкой жижей в колеях, голые деревья взмывали ветви в укутанное серо-сиреневой ватой небо – то ли в молитве, то ли в отчаянии. Вокруг стояла тревожная тишина.
Зоя обернулась, посмотрела на серые стены забора, за которым провела все семнадцать лет своей жизни, на железные ворота с колючей проволокой, прочитала привинченную к воротам табличку: «Негосударственное общественно-религиозное общество «Назарет». Разрешение №21054 от 21.05….», и ее стошнило. Загадив подъездную дорожку общины вонючей кислой жижей, она резким движением сорвала с запястья красную ленточку жертвенной коровы, с отвращением швырнула ее на землю и пошла прочь вдоль грязной колеи.
Через некоторое время Зоя вышла к перекрестку с трассой, по которой – она заметила это еще издалека – с ревом проносились автомобили. Достигнув конечной точки, с опаской и недоверием глядя на поток шумящего автотранспорта, она остановилась. Куда теперь? Синий указатель на перекрестке информировал ее о том, что там, откуда она только что пришла, на расстоянии 500 м. находится «р.о. «Назарет»; если повернуть направо, то можно будет попасть в Серск, а налево дорога вела в какой-то Парк-2, ВДЗХ, и далее в неизвестность. Ни в Парк-2, ни уж тем более в неведомое ВДЗХ ей идти не хотелось, поэтому она выбрала направление направо, в сторону Серска.
«Так вот он какой, этот внешний мир, этот Содом и эта Гоморра, – думала она, шагая по обочине. – Вот они какие, автомобили». – Она слышала о них от старших, но никогда раньше не видела. Это они, их ядовитые испарения были причиной ее болезни!
Сзади кто-то громко просигналил и Зоя, испуганно прижав ладони к ушам метнулась в сторону, споткнулась, свалилась в грязь, окончательно испортив свое белое свадебное платье.
Автомобиль притормозил. За рулем сидел грузный мужчина с густыми бровями.
– Эй! – крикнул он ей, опустив стекло. – Чего прешь посреди дороги?! Дура что ли?!
У Зои от страха пропал голос. Она ошарашенно глядела на него, силясь хоть что-то сказать в свое оправдание.
– А ты случайно не из общины сектантов, тут рядом? – поинтересовался мужик уже более спокойным тоном, с интересом разглядывая девушку.
– Сектантов? – пискнула Зоя, не понимая, о чем речь.
Водитель ухмыльнулся.
– Ты, это, не ушиблась? Может тебя подвезти до города?
Зоя отрицательно покачала головой.
– Ну как знаешь. – Мужик пожал плечами, поднял стекло, и, шаркнув шинами по сырому асфальту, унесся прочь.
Зоя поднялась, кое-как отряхнулась и продолжила свой путь. Новый указатель сообщил ей, что до Серска оставалось еще «36 км».
