– Гарью не пахнет, – рассудительно ответил Горбунов. – Видимость в этой каше неважная. Будем наощупь двигаться, если не рассеется. Странный какой-то туман, – чуть помолчав, добавил он. – Прием.
– При такой погоде его не должно быть, да, – согласился Юркаускас. – Да и вообще в это время года.
– Я не об этом. Обычный туман не так выглядит. Просто дымка, как облако, лежащее на земле. А этот – постоянно движется, словно кто-то перемешивает его ложкой, как молоко в стакане с какао. И он не белый, а какой-то сизо-серый. Непонятного цвета. – В голосе Володи читалось легкое недоумение.
– Бекас-два, задача простая, – чуть помолчав, продолжил Юркаускас. – Обнаружить неопознанное судно, выяснить его название и принадлежность, нанести местоположение на карту. Наладить связь с экипажем по рации, мегафону или с помощью световых сигналов. В случае отсутствия контакта подняться на борт и исследовать судно. Постоянно держать радиосвязь с базой. Оружие при себе, но применять в крайнем случае. Вопросы? Прием.
– Вопросов нет. Прием, – спокойно ответил Володя; казалось, размеренный тон Юркаускаса и четко отданные им команды вселили в него уверенность.
– Я пока остаюсь на базе, буду… – связь внезапно стала ухудшаться, и голос Григория Юрьевича с трудом пробивался через помехи и шум. – В любом случае… пшшш… Антонина вызовет… шшшш…
– Три-одиннадцать, прием, прием! Помехи на основном радиоканале. Перехожу на резервную частоту. – Володя перещелкнул черный клювик верньера рации на одно деление влево. – Три-одиннадцать, прием!
Но в динамике рации слышались только похрипывания и пощелкивания, голос Юркаускаса пропал. Володя пощелкал переключателем туда-сюда, меняя частоты, но везде был все тот же монотонный шум, треск, словно и не было никакой базы с ее узлом связи, и Тоня не сидела за столом у сине-серой коробки стационарной рации. «Аист» остался в одиночестве – без голоса и без связи с внешним миром.
В этот момент катер вошел в дымку.
* * *
Мотор приглушенно клокотал. Все звуки, голоса в этом тумане звучали так, словно в уши вложили два куска пропитанной «левомеколем» ваты – так делают при отите. Видимость оказалась не такой уж и плохой – на расстоянии десятка метров еще можно было различить стальную рябь волн. Команда «Аиста» примолкла. Катер малым ходом продвигался в слоистой дымке. Попытки включить носовой фонарь приводили лишь к тому, что серое марево, казалось, сгущалось прямо перед катером. Заметно стемнело и похолодало.
– Странный туман, – нарушил тишину Витек. Его обычная развязность уступила место осторожности, он стал как будто ниже ростом, сжался и пристально, как затаившийся зверь, всматривался в белесый морок вокруг катера.
– Да. Необычный, – согласился Иван Петрович, снимая очки и протирая их носовым платком.
– Снаружи как будто плотная оболочка, а внутри он более разреженный. И постоянно перемешивается, – добавил Володя. – Здесь, в пределах этой туманной шапки, словно бы свой микроклимат, что ли. Эх, взять бы образец для исследования…
– Давайте уже найдем эту чертову лайбу, сделаем все, что приказано и свалим подальше от этого микроклимата, – в голосе Витька слышалось раздражение.
– Покойно, Малых, покойно. Не егози. – Мичман открыл свой саквояж и достал оттуда вязаный джемпер. Витек, оглянувшись, удивленно цокнул языком:
– Ого, Петрович. Да ты запасливый. Может, у тебя там и подушка с одеялом есть?
– Всякое бывало, – неопределенно ответил мичман, натягивая джемпер поверх тельняшки. – Когда столько лет на флоте, всегда держишь под рукой эн-зе. Мало ли что приключится. – Он осторожно, оберегая ноющий локоть, надел китель поверх джемпера и защелкнул саквояж.
– Где же эта посудина?! И как мы свяжемся с базой, когда ее найдем? Три зеленых гудка в тумане? А вдруг это шпионы какие? Куда мы с вашими двумя пистолетиками против них?!
– Остынь, Витек, не наводи панику, – усмехнулся мичман.
– Да брось, Малых, ну какой шпион может ходить на допотопном ободранном судне? Это скорее корабль-призрак. Слыхал о таком? – Володя обернулся и исподтишка подмигнул Ивану Петровичу.
– В смысле «призрак»? – напрягся Витек.
– Ну, знаешь, есть такие суда, которые уже много лет дрейфуют по морям, без команды и без курса. Между прочим, многие их видели. Считается, что такие плавучие гробы полны скелетов или призраков погибших на борту людей.
– Обзовись! Сам видел, что ль?
– Видеть не видел, но свидетельств полно. Есть и фотографии, и рассказы очевидцев. Про «Летучий Голландец» слыхал? – Володя явно ерничал, но встревоженный Витек не замечал этого.
– «Летучий Голландец» – это же байка, да?
– Может, и байка. Это еще в XVIII веке было. А вот «Оранж Медан» – уже в наше время. Что, тоже не слыхал?
– Че это?
– Вот представь. Послевоенное время. В водах недалеко от Малайзии раздается сигнал «SOS». Два сообщения – «Оно придет за мной, остальные уже мертвы» и «Все, я умираю» – по рации. Ну, само собой, окрестные корабли кинулись на пеленг, искали «Оранж» несколько часов, наконец одно судно – кажется, британское, – его обнаружило. Пытались связаться по рации, с помощью световых сигналов, но ответа не было. Бортанулись, высадили на «Оранж» пяток человек, те заходят в рубку и видят – на полу лежит капитан и несколько членов экипажа. Все мертвые. Ну, понятное дело, пошли по кораблю, смотреть, вдруг кто выжил – но нет, всем крантец. Лежат на палубе, словно защищаясь, все перекореженные, заиндевелые уже, а на лицах ужас застыл. И собака стоит, замороженная, в такой позе, словно рычит на кого-то.
– Володя, хорош байки травить. Видишь, у Витька уже корчи начались, – укоризненно прервал Горбунова мичман.
– А вдруг это он и есть, этот «Оранж»? – опасливо спросил Витек.
– Не, это точно не он. Когда британцы исследовали судно, в трюмах что-то рвануло. Столб огня, натурально, дым, щепки… Томми не стали геройствовать и дали стрекача обратно к себе на шип. Потом на «Оранже» бабахнуло еще несколько взрывов, и он пошел ко дну. А британские моряки, которые высаживались на нем, в течение года все сошли с ума.
– Негоже, Вовка, на борту такие страсти рассказывать, плохая примета, – испуганно сказал Витек. Руки его слегка вздрагивали, порою он прижимал правую ладонь к груди, и Горбунов поймал себя на мысли, что Малых, скорее всего, носит нательный крестик.
– Володя, Витек прав. Завязывай сочинять. – Иван Петрович укоризненно покачал головой.
– Да не сочиняю я. Это правда. В литературе описано. – Володя как будто слегка обиделся.
В этот момент воздух прорезал отдаленный, но громкий скрежет.
– Снасти скрипят, – определил мичман. – Глядим во все глаза, он где-то рядом.
– «Оранж»? – переспросил Витек.
– Сам ты «Оранж»! – огрызнулся Горбунов. – Бригантина Тонькина.
– Цыц, балабоны! – голос Ивана Петровича был необычайно напряжен и строг. – Отключить говорильню и включить зенки!
Наступила тишина, сопровождаемая только приглушенным бормотанием дизеля «Аиста», работающего на самых малых оборотах. Катер плавно двигался во влажной, вязкой полутьме, раздвигая носом туман. Видимость существенно снизилась – на расстоянии пяти-семи метров уже невозможно было что-то разглядеть, во все стороны расстилался беспроглядный сизо-серый студень тумана. Мичман и Витек, стоя на корме, вертели головами, пытаясь различить источник скрежета; Володя, сидя в рубке, напряженно вцепился в штурвал и исследовал окрестности по носу катера. Слышалось звяканье цепей, скрип каких-то металлических частей таинственного судна, но дымка надежно скрывала его. Погода тем временем внезапно начала портиться – набежавший холодный ветер рвал хлопья тумана, перемешивал его, покачивая «Аист», экипаж которого зябко ежился, несмотря на плотное обмундирование – опытный Юркаускас не зря потребовал одеться как следует.
Вдруг катер резко вильнул, Иван Петрович и Витек едва удержались на ногах, в последний момент успев ухватиться за поручни не крыше рубки, из которой послышались крепкие ругательства.
– Твою мать, чуть было не въехал в него! – Володя, заглушив двигатель, выбрался на кормовую палубу «Аиста».
Мичман и Витек обернулись к левому борту. Буквально в паре-тройке метров от катера возвышался когда-то давно крашенный белой краской, а сейчас ободранный, в ржавых потеках борт незнакомого корабля. Дымка тумана словно расступилась вокруг таинственного судна, и экипаж «Аиста» смог рассмотреть его.
Это была совсем не бригантина и отнюдь не военный корабль. Здоровенная гражданская посудина, старая, проржавевшая, метров тридцати пяти – сорока в длину, заметно перекошенная на левый борт, поскрипывая, плавно качалась на волнах. Помятые алюминиевые поручни-леера, опоясывающие палубы, были местами оторваны от креплений и висели плетьми, царапая металл обшивки и касаясь волн. Сиротливо висящие концы заржавленных якорных цепей постукивали о борта. В носовой части судна возвышалась рыже-серая рубка. На ее наружных стенах просматривались нарисованные темные бублики – места для размещения спасательных кругов, и прямоугольник пожарного щита. Стекла окон рубки были целы, хоть и в потеках грязи. Здесь, вблизи судна, было слышно, что оно словно живет своей жизнью – похрустывает, постанывает в такт качке, бормочет о чем-то своем.
Володя спустился в рубку «Аиста» и включил рацию. Пощелкав переключателями, он несколько раз произнес в микрофон: «Три-одиннадцать, прием! Три-одиннадцать, это Бекас-два. Прием!» и, не получив ответа, вновь вышел на палубу. В руке у него был гудок-ревун.
– Связи с базой нет, ребята. – Он передал ревун мичману.
– А с ним? – Иван Петрович тряхнул головой в сторону старого судна.
– Хм, да я понятия не имею, на какой волне связываться с этой посудиной.
– Попробуй на гражданских. Вряд ли это военное корыто.
Володя вновь спустился в рубку и принялся колдовать над рацией. Вокруг «Аиста» и таинственного корабля сгущался мрак.
– Хреново, что сейчас не июнь, – тихонько сказал Витек. – В такой темноте мы мало что увидим.
– Ну да, полярный день был бы нам на руку, – согласился мичман, отщелкивая с пояса «Зарю». Он направил фонарик на рубку корабля и просигналил несколько раз: АА, АА, АА.
– Чего делаешь, Петрович?
– Условный световой сигнал, вызов незнакомого судна. Международный код.
– Солидно, – с уважением ответил Витек. – Это как?
– Да все просто. Морзянка. Только не звуком, а вспышками. Смотри: короткая – длинная, короткая – длинная. Попробуй посигналь своим фонарем. – Витек тоже отщелкнул «Зарю» с пояса, направил на корабль и неумело помигал. Мичман тем временем несколько раз крякнул ревуном те же сигналы – АА, АА, АА.
Из рубки выбрался Горбунов, вид у него был раздосадованный.
– Нет связи. По всем частотам пробовал, и гражданским, и военным. И с базой также связи нет. Чертовщина какая-то.
– Я послал условные световые сигналы – они тоже без ответа, – слегка важничая, ввернул Витек.
Ему было приятно и лестно, что мичман не отмахнулся от него и доверил ответственное дело – кодовый световой вызов. Старая привычка чуть что ощетиниваться на окружающих выработалась у Витька еще с детдомовского детства и надежно укрыла его коркой недоверия и обособленности, коркой крепкой и непробиваемой, оберегающей, как ему казалось, от всех бед. Но он не мог не признаться себе, что сейчас, в атмосфере какой-то гнетущей неопределенности, будучи отрезанным от берега и связи, ему хотелось быть частью команды, быть своим. Вот опытный Петрович, он все знает, он старый морской волк. Вот крепкий и сильный Володя, он, если что, отобьет, защитит… Витек внутренне ухмыльнулся: тоже мне, Малых-жертва коллективизма. Как в стаде – если овца одинока, волк как пить дать слопает ее, а если овец два десятка, то шансы выжить существенно возрастают.
– Ну, че дальше-то делать будем?
– Швартуемся к кораблю – и на борт, – ответил мичман. – Володя, возьми оружие на всякий случай.
– При себе, – коротко ответил Горбунов, похлопав по кобуре с «АПС-кой», закрепленной справа на поясе. Он вынул из рубки кошку на крепком тросе и, привязав свободный его конец к швартовной утке «Аиста», забросил ее на борт корабля.
Глава 3
Новобранец.
Воздух в банке
Володя Горбунов закончил Архангельское мореходное училище в 1978-м, два года назад. Как-то так получилось, что его, тогда еще совсем зеленого салагу, заприметил преподаватель навигации Фокин и, как говорится, сосватал своему старому другу и соратнику Юркаускасу. «У парня хваткие мозги, Гриша. Бери его в оборот, не пожалеешь». Фокин выбил деньги из бухгалтерии, чтобы организовать Володе проезд до Видяево, и договорился с местной военчастью о ночлеге.
После завтрака невыспавшегося Горбунова вызвали в переговорную, которая оказалась большим и почти пустым залом с высокими потолками и настежь раскрытыми, чисто вымытыми окнами, через которые в помещение лился упоенный гомон птиц. Со стены смотрели увеличенные фотокопии портретов Ленина и Брежнева, – один с хитрецой в испещренных морщинками уголках глаз, другой – с приподнятой, словно бы в легком удивлении, пышной левой бровью. За тяжелым дубовым столом, увенчанным хрустальным «комиссарским» графином, стоял, уперев руки в худые бока, долговязый человек при полном параде, с погонами кап-три на плечах. Он протянул Володе через стол ладонь, похожую на клешню – на ней недоставало двух пальцев:
– Юркаускас. Григорий Юрьевич. Начальник базы Севморфлота 03—11.
– Горбунов. Владимир. – Володя чуть подумал и добавил. – Семенович. Архангельская мореходка, выпуск 4—0178 в звании лейтенанта. А что за база 03—11? Никогда не слышал.
Рукопожатие сухой капитанской «клешни» оказалось на удивление крепким. Юркаускас, дежурно улыбнувшись одними губами, указал Володе на деревянный стул.
– Вот и хорошо, что не слышал. База, конечно, засекречена. В составе – причалы, несколько складов и судоремонтных доков. В основном задачи нашей базы заключаются в принятии и отправке грузов для нужд арктического флота, в том числе опасных и секретных. Я сам отбираю людей, которые будут нести службу на 03—11. За вас, Горбунов, поручился человек, которому я всецело доверяю. – Юркаускас цепко посмотрел на Володю, почти не мигая, словно в его черные как смоль глаза был встроен рентгеновский аппарат.
– Я отлично учился, и по теоретической части…
– Это неважно, – перебил Юркаускас. – У вас есть хорошие качества, я это вижу. Вы целеустремленны, настойчивы и принципиальны, у вас острое чувство справедливости. Но есть и плохие, к сожалению. Вы честолюбивы, например. А это – черта, недостойная комсомольца и моряка советского флота. Вы ведь комсомолец, Горбунов?
– Да, конечно.
– Я знаю о вашей прошлогодней драке, кстати. Что там произошло?
– Если вы знаете об этом событии, то мне незачем…
– Я хотел бы услышать версию, как говорится, от первоисточника, – вновь перебил Григорий Юрьевич.
– Да что там рассказывать. Перец один, из «семьдесят восьмых», драил постоянно салаг из низов…
– Отставить жаргон!
– Ну, один парень, из старших, задирал курсантов-первогодок. То в гальюне, – простите, в туалете головой в унитаз макнет, то учебный якорь полировать зубной щеткой заставит. Короче, издевался, как мог. А он кабан здоровый, рожа шире плеч. Для него плевое дело – перед построением пройтись мимо первачей и тем, кто не понравится, по щам надавать. Смотрел-смотрел я на это дело, не вытерпел и… Ну, навалял ему по первое число. Шума было!.. Замполит меня тогда крепко пропесочил. Отобрал комбилет. Заставил рихтовать плац в течение месяца, и извиниться перед этим бобром, то есть курсантом. И знаете что? Мне целая команда первокурсников помогала драить этот чертов плац. Умник этот от них все же отвалил, перестал уши крутить. Комсомольский билет мне, конечно, вернули.
– «Конечно»… Силен, силен, ничего не скажешь, – вновь одними губами усмехнулся Юркаускас. – Но впредь советую вам все же решать проблему неуставных отношений дипломатическими методами, а не первобытными.
– Я вас понял, Григорий Юрьевич.
– Хорошо, Горбунов. Что касается прочих ваших минусов, то я не могу не отметить, что вы несколько франтоваты. Не отпирайтесь, я все вижу. У вас была короткая и тяжелая ночь, но, тем не менее, вы тщательно выбрились, наутюжили брюки и китель, и от вас явно пахнет «Шипром». Это хорошо и даже необходимо, когда проходят военно-морские парады или партийные смотры, но в условиях тяжелой моряцкой работы от вас будет достаточно простой аккуратности.
Володя, не удержавшись, смерил Юркаускаса взглядом – на болезненно худом теле капитана форменный китель, рубашка и брюки висели, словно на доске. Григорий Юрьевич заметил этот взгляд, и впервые с начала встречи в его протокольном лице промелькнула человеческая эмоция – в уголках острых черных глаз появились две маленькие морщинки.
– Кроме того, вы склонны к дерзости, – продолжил он, все еще чуть улыбаясь глазами. – Если вы сейчас не пошлете меня ко всем морским чертям, то, возможно, мы сработаемся. Рискнете?
– Рискну, – так же улыбнувшись одними глазами, ответил Володя.
– Отлично! – Григорий Юрьевич выпрямился и хлопнул сжатой клешней о раскрытую левую ладонь. – Фокин рекомендовал вас как человека ответственного, так что вы будете работать непосредственно под моим руководством, в должности младшего помощника начальника базы. Будем, так сказать, совместно воспитывать в вас достойного советского человека. Дама сердца у вас есть? – резко сменил тему он.
– Никак нет, – чуть смутившись, ответил Володя и поскреб пальцами подбородок.
– Это хорошо! То есть, хорошо для службы, но, возможно, не так хорошо для вас лично… Гм. Так вот. Если вы согласны, я распоряжусь о выделении вам комнаты в общежитии – прямо здесь, в Видяево. На базу вас будет отвозить специально оборудованный автобус – дороги у нас тут не ахти, ехать около тридцати-сорока минут, в межсезонье и снегопады – дольше. Опоздаете на него – считаю за прогул. Сегодня можете отдыхать, посмотреть поселок, посетить Дом культуры, монумент героям-североморцам. Вечером приходите вот по этому адресу со всеми вещами и документами, – Юркаускас вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и перебросил его Володе через стол. – Завтра увидимся, лейтенант Горбунов.
* * *
Погода портилась.
Влажный ветер, перемешивая слоистый туман, бодрил, пробирая до нитки. Очень скоро одежда почти перестала греть. Началась ощутимая качка; «Аист», болтаясь на волнах, гулко хлопался вывешенными за борт резиновыми баллонами о ржавый бок корабля.
Володя еще раз дернул конец, привязанный к швартовочному кнехту таинственного судна, и, убедившись, что «Аист» надежно закреплен, сбросил прихваченный с собой штормтрап, свесился с борта и протянул руку сначала Витьку, а затем Ивану Петровичу, помогая подняться на носовую палубу. Витек осторожно озирался и вел себя на удивление тихо. Володя заметил, что он то и дело ныряет левой рукой между пуговицами кителя, прижимая ее к груди. «Ну точно крестик», – подумал он. Несмотря на свою комсомольскую гордость, к церкви у Горбунова было двойственное отношение: с одной стороны, занятия на курсах атеистического мышления при мореходке укрепили в нем уверенность в том, что вера – атрибут, недостойный советского человека, а с другой – любимая и единственная бабушка его, Тамара Никитична, всю свою жизнь прожила в избе с иконой Николая Угодника в красном углу, и, приезжая в гости на лето, молодой Вовка видел, как она молится по вечерам, да и в другое время нет-нет и обернется к лику Николая, дернет правой рукой где-то в районе необъятной груди. Господь уберег деда от смерти, часто говорила Тамара Никитична, намекая на маленькую иконку, которую ее муж и Вовкин дед, артиллерист, носил в нагрудном кармане в серебряном портсигаре. Портсигар этот был необычный: на крышке красовалась вмятина от прилетевшей в грудь деда пули – прилетевшей, но так и не попавшей в сердце. После этого точного попадания портсигар перестал открываться, и дед даже не предпринимал попыток его починить – ему достаточно было знать, что иконка все еще внутри, цела и невредима. После смерти деда портсигар занял место на полке под Николаем в красном углу избы.
– Эхэй! Есть кто живой? – выкрикнул Иван Петрович в сторону рубки, приставив руки ко рту. В ответ корабль скрипнул снастями, словно бы отвечая мичману, но непонятно, что именно.
– Надо обойти все палубы и заглянуть в трюм и рубку. – Володя деловито осматривался. Да, похоже, что корабль изрядно потрепало. На жестяном пожарном щите недоставало одного ведра, а лопата для песка была почему-то без ручки. Деревянного ящика для песка тоже не было, и сам песок просто лежал кучей у стены под щитом. Часть песка была размыта по всей палубе, и он звонко хрустел под каблуками.
Команда, стараясь не разделяться, принялась исследовать корабль. Ветер понемногу крепчал, качка усиливалась. Уже почти совсем стемнело, подступившая мгла казалась непроглядной; закатное солнце, как и молодой месяц, не могли пробить своим слабым светом плотный слой тумана, окружающий судно. Мужчины одновременно включили фонари и начали обшаривать скрипящую посудину желтыми световыми лучами.
Палубы – что носовая, что кормовая, – оказались совершенно пусты. Ни людей, ни каких-то вещей, ничего. Даже водоросли и прочий морской мусор, который обычно появляется на кораблях, дрейфующих в море, обнаружить не удалось – полы были чисты, словно только что отдраены.
– Смотрите, ребята. У них тут даже дощатого настила нет, – тихонько сказал Витек, стуча носком ботинка по совершенно голому жестяному покрытию. Из него кое-где торчали металлические заклепки. – Странно. Куда он делся?
– Может, команда все сожгла? Здесь вообще нет ничего деревянного – ни палубных досок, ни ящика для песка. Шлюпок тоже нет. Даже ручка у лопаты куда-то пропала. А здесь, – мичман указал на торчащие вдоль борта уши поручня, – должна быть лиственничная прожилина, но и ее тоже нет. Что за фантасмагория?..
– Какое «сожгла»? Двигатель тут не паровой, а дизельный, без топки. – Володя указал рукой на дверь трюма.
В этот момент в недрах корабля что-то хрустнуло, затем раздался скрип, похожий на протяжный то ли вздох, то ли стон. Мужчины переглянулись.
– Надо осмотреть трюм и рубку. – Голос Володи звучал преувеличенно бодро.
– Тебе надо – ты и смотри, – буркнул Витек.
– Это не мне надо, это приказ командования.
– Командование наше, небось, уже давно якоря сушит на диване.
– Отставить базар, – негромко оборвал спорщиков мичман. – Палубы обошли? Обошли. Теперь топаем в трюм. Если кто и есть живой, то только там.
Из трюма вновь послышался скрип-вздох-стон.
– Не нравится мне это корыто, ох, как не нравится, – пробурчал Витек. – Кстати, а как оно называется? Мы так и не выяснили. Вон там надпись, – он указал лучом фонаря на стену возле входа в трюм.
– Что здесь намалевано? – Мичман, близоруко прищуриваясь, всматривался в незнакомые символы.
– Н-непонятно, – Володя, казалось, впервые был обескуражен. – Какие-то дикие буквы. Не латиница, не кириллица, не греческий.
– Может, эти… ероглифы? – предположил Витек.
– Н-непохоже, хотя-а… Да нет. Тарабарщина. – Горбунов ожесточенно поскреб пальцами подбородок.
Иван Петрович достал из внутреннего кармана огрызок карандаша и маленький блокнот с цветочком на обложке.
– Надо записать название. Вернемся на базу – отдадим языковедам, они разберутся, что это за и-ро-гливы. – Он принялся чиркать в блокноте, затем отошел к пожарному щиту, чтобы срисовать надписи и с него. – Это не тарабарщина, это явно какой-то язык: буквы складываются в слова. – Закончив, мичман убрал блокнотик обратно во внутренний карман.
Володя распахнул дверь, ведущую в трюм. Она заскрипела, взвыв как раненый зверь. Витек заметно вздрогнул. Мужчины осторожно вошли внутрь, шаря лучами фонарей.
В трюме оказалось ощутимо теплее, чем снаружи. В нос ударил сладковатый, спертый запах, словно год назад здесь оставили гнить ящик яблок. Фонари осветили большой холл, совершенно пустой, если не считать пары железных стульев без сидений и спинок, и железного же ящика, стоящего в углу. Ящик был пуст, его настежь распахнутые дверцы, гулко хлопающие в такт качке, казались похожими на чьи-то голодные челюсти. Громко хлопали и двери, ведущие в помещения из холла, обшарпанные таблички на них были сделаны все на том же тарабарском языке. По стенам змеились электропровода – старого образца, витые, судя по всему, когда-то бывшие в тканевой оплетке; многие из них были оборваны и висели плетьми, касаясь пола. На потолке были установлены плафоны освещения, но большинство из них оказались без ламп или с их разбитыми останками.
Заглянув за одну из незапертых дверей, Володя обнаружил несколько стоящих в ряд железных двухэтажных коек – ржавых, с плетеными панцирными сетками. Ни матрацев, ни подушек с одеялами на них не оказалось. Около каждой койки стоял небольшой железный шкафчик, покрашенный когда-то голубой, а теперь рыжевато-серой краской. Все шкафчики были совершенно пусты и зияли открытыми дверцами. Володя обвел кубрик лучом фонаря и, убедившись, что здесь никого нет, вышел обратно в холл.
Тем временем Витек, переборов наконец страх, сунулся в другую дверь, с левой стороны от входа в трюм. Там он нашел несколько столов, явно привинченных к полу, пару все тех же стульев без спинок, какие-то огромные тумбы вдоль стены и ряд запертых шкафов. По полу болталась различная утварь – тазы, вилки, половники, какие-то кастрюли. Судя по всему, это был камбуз.
– Парни, зырьте сюда, – позвал Витек. Иван Петрович и Володя подошли к двери камбуза и осторожно заглянули внутрь.
– Возможно, в ящиках что-то есть, – сказал мичман и повернул ручку дверцы ближайшего из них. Неожиданно оттуда с грохотом посыпались тяжелые консервные банки.
– Ого! Жратва! – удивленно хмыкнул Витек. Взяв в руки одну из банок, он сосредоточенно изучал надписи – они были, как оказалось, все на том же непонятном языке. – Давайте откроем, посмотрим, чего там. Вроде бы рыба, судя по этикетке.
– Е-мое, серый как штаны пожарника… Ну далась тебе эта рыба, Витек, – раздраженно бросил Володя. Но тот не слушал; пошарив лучом фонарика по полу, он без труда нашел большой, тяжелый поварской нож и, примостив банку на железном столе, наугад ткнул куда-то в крышку.
Раздался громкий свист, банка, подскочив над столом, закружилась в воздухе, визжа как поросенок. Витек, страшно перепугавшись, выронил нож и отпрянул от стола, крепко приложившись затылком о железный ящик. Он рванул пуговицы на кителе; одна из них, отскочив, звонко шлепнулась о пол камбуза; суетливо шаря в разрезе ворота тельняшки, Витек вытащил маленький нательный крестик, и, истерически хватая ртом воздух, принялся целовать его, что-то приговаривая. Иван Петрович и Володя тоже оцепенели, замерев у двери камбуза.
Через несколько секунд свист прекратился и банка с жестяным звоном упала на стол. Володя осторожно подошел и взял ее.
– Ребята, да она пустая!
– Че ты гонишь, Вовка? Я же сам ее в руках держал! – Витек, сунув крестик обратно в горловину тельника, недоверчиво выдернул банку из рук Горбунова. – Мать моя… И правда – пустая. Но как так?
– Давайте откроем другую, – предложил мичман. Его разбирало любопытство пополам с оторопью.
– Да ну нахрен! Сами открывайте! – отшатнулся Витек, выбрасывая пустую жестянку через плечо. Она загремела где-то в углу камбуза.
Володя взял еще одну банку, с нарисованной улыбающейся коровой, и прикинул на вес – вроде полная. Расположив ее на столе, он поднял упавший нож и, прицелившись в край крышки, хлопнул ладонью по торцу ножа.
Вновь раздался свист; нож, вырвавшись из руки Горбунова, взлетел вверх, оставив на его левой ладони красивый порез, из которого брызнула кровь; на этот раз банка не закружилась в воздухе, а просто стояла на столе, исторгая предсмертный вопль. Нож загремел, упав на пол. Володя, убрав порезанную ладонь, приблизился лицом к банке и понюхал, сморщив нос.
– Ну, че там? – спросил из угла Витек.
– Воздух. Просто воздух. Никакого запаха, обычный о-два в смеси с эн-два и чуть-чуть це-о-два.
Свист прекратился. Володя здоровой правой рукой поднял банку – она вновь оказалась пуста.
– Чертовщина какая-то. Зачем консервировать воздух? – пожал плечами мичман.
– Сжатый воздух не удержать в такой тонкой жестяной банке, – ответил Горбунов. – Тут что-то не так, что-то не вяжется.
– Пойдем-ка отсюда, ребята, да поскорей, – почти взмолился Витек, инстинктивно шаря рукой под кителем. – У меня кошка не кормлена. Кто еще про нее там вспомнит, на базе-то…
Мужчины вышли обратно в холл. Снаружи задувал крепкий ветер. Корабль, раскачиваясь на волнах, скрипел, трещал, дребезжал, и чем дальше, тем больше эти поскрипывания становились похожи на какие-то то ли стоны, то ли вскрики, то ли всхлипы, словно судно пробовало голос, прежде чем закричать в полную силу. От этих жутковатых звуков даже бывалому мичману было не по себе; казалось, что остатки волос за его ушами встают дыбом.
– Хорошо, Малых. Давайте обследуем рулевую рубку, и если ничего не обнаружим, отшвартовываем катер и убираемся отсюда к чертям собачьим.
Троица выбралась обратно на ют. Здесь было гораздо холоднее, чем в трюме, ветер дул не переставая, втирая холодные клочки тумана в одежду. Корабль стонал во весь голос, его заметно болтало по волнам. Поднявшись по шаткой заржавленной лестнице на верхнюю палубу, тоже совершенно пустую, мужчины вышли к рубке.
Здесь, казалось, была потасовка или какой-то сумасшедший капитан бился в припадке бешенства. Панель приборов была разгромлена, словно по ней колотили абордажным ломом; стальной бублик штурвала, вырванный из рулевой колонки, валялся в углу; рация справа от входной двери оказалась разбита, ее внутренности были выворочены и катались по полу. Пара все тех же железных стульев без спинок, искореженные и словно завязанные узлом, лежали поодаль, ощетинившись, как противотанковые ежи. Несмотря на разгром, стекла рубки оказались целы, а внутри – сухо.
Витек пощелкал электрическим рубильником на стене.
– Не работает, – констатировал он. – Энергии нет.
– Чудак-человек, откуда ж ей взяться, – усмехнулся Володя. – Генераторы же молчат. Возможно, тоже разбиты и раскурочены. Как и двигатель.
– Так! – голос мичмана заставил всех вздрогнуть. – В общем, ребята, берем ноги в руки и покидаем судно. Команда на нем отсутствует, государственная или национальная принадлежность – не установлена, название этого шайтан-корыта мы записали… Все, делать нам тут больше нечего. А на тему консервных банок – лучше молчать, а то в психи запишут. Добро?
– Добро! – одновременно ответили Володя и Витек, и в этот момент в недрах корабля что-то особенно громко взвыло; переглянувшись, троица поспешно покинула разгромленную рубку и спустилась на бак, носовую палубу. Они молчали, раздумывая каждый о своем.
Иван Петрович балансировал на скользком металле, широко расставляя ноги в форменных флотских ботинках. Ему как старшему группы придется писать отчет об этом странном происшествии; солнце давно уже зашло, а значит, до базы придется добираться по приборам, которые заметно врут, благо добрый проверенный магнитный компас в экипировке «Аиста» тоже имеется; он, мичман Павловец, явно будет вынужден ночевать где-то в доках, потому что служебный ЛУАЗ уже ушел с базы в поселок и останется там до утра; назавтра придется согласовывать с Юркаускасом вызов мощного буксира с Североморска, чтобы оттащить это ржавое корыто в третий технический док, и руководить процессом…
Володя Горбунов, стуча зубами, зябко кутался в отсыревший китель. По возвращению на базу надо позвонить Юле в общежитие, подняв ото сна ворчливую комендантшу Кручину, и как-то объяснить, почему он сегодня не ночует дома. Последние пару недель они виделись друг с другом только перед сном, засыпали под разными одеялами и, безуспешно пытаясь восстановить контакт, оба словно стучались в какую-то невидимую стеклянную стену. В воздухе их маленькой комнаты в общежитии видяевской военчасти висело слово «аборт», словно дамоклов меч. Володя инстинктивно потер порезанную на камбузе руку.
Смятение царило и в голове у Виктора Малых, шедшего первым. Да, он сумел признаться себе, что струсил, струсил не в первый и не во второй раз, но еще никогда ему не было настолько страшно. Обрывки мыслей цеплялись за какую-то забытую молитву – «еси на небеси, царствие небесное», которую он все никак не мог вспомнить полностью; в ушах стоял свист злополучной консервной жестянки, почему-то переходящий в рев сирены машины скорой помощи. Витек точно знал, что, вернувшись на базу, он сразу метнется к дальнему складу, где припрятан старый матрац и мерзавчик водки, и только это спасет его разум от полного выкипания. Кроме того, вновь вспомнил Витек, необходимо покормить Ксюшку, иначе она будет мяукать не переставая, а начальник охраны Карпенко ее совсем не жалует после того инцидента со скумбрией.
Вот и трос, которым пришвартован «Аист». Витек выглянул за борт, посветив фонарем; непонимающе вытаращил глаза, проморгался, снова глянул.
– Ребята, – сказал он оторопело. – А катер-то исчез.
Глава 4
Детдомовец. Лицо
Отчаянно шпарило южное солнце. Коричневый твидовый пиджак, старый и основательно протертый на локтях, сливался с облупленной кирпичной стеной Курского железнодорожного вокзала. Виктор Малых, молодой девятнадцатилетний парень, совсем недавно постриженный машинкой под ноль, а сейчас чуть-чуть обросший, держал в руках билет до Мурманска с пересадкой через Москву, документ об освобождении из ИК-9 и несколько справок из ЗАГСа и милиции. На лбу парня выступили бисеринки пота. У ног его стоял тощий фанерный чемодан – самый дешевый, с перемотанной изолентой ручкой и изрядно побитыми углами.
В первой справке значилось, что Валентина Никитична Левенко, уроженка маленького поселка Свобода Курской области, 12 сентября 1946 года родила в Городской клинической больнице №4 ребенка мужского пола, от которого тотчас же отказалась. Вторая справка – о том, что мальчишку-отказника назвали Виктором, приняли в курский дом малютки, а затем перевели в областной интернат для детей-сирот №3. В третьей справке было сказано, что Левенко В. Н. 14 мая 1964 года встала на учет в Мурманском центре занятости населения, и был обозначен адрес ее прописки – улица Шолохова, на юго-восточной окраине.
Витя ехал на север, в незнакомый город, с тремя рублями в кармане и синюшной вареной курицей, завернутой в бурую бумагу, да парой столовских бутербродов в чемодане.
Интернатская жизнь не особенно баловала его радостями. Первая сигарета в восемь лет, тайком от воспитателей; сначала старшие ребята брали его с собой стоять на шухере, чтобы педагоги не засекли, и со временем любопытство взяло верх: «Можно попробовать?». Витя не помнил, чем закончился этот эксперимент – сознание голодного пацана отключилось на пятой или шестой затяжке.
Первая выпивка – годом позже, вдвоем с приятелем, раздобывшим где-то бутылку «Солнцедара» за рубь двадцать пять; парни забрались на покатую, заросшую местами мхом раскаленную шиферную крышу хозблока, где никто не мог их увидеть, и по очереди, из горла, выхлебали «Дар» до дна. Пойло было мерзейшее, но после первых нескольких глотков внутри стало тепло и приятно, голова закружилась; зеленая высокогорлая бутылка быстро опустела. Внезапно Витька начало тошнить, и, пытаясь слезть с высоченной крыши, он рухнул прямо на сосновые чурбаки, сваленные у хозблока, переломав себе ребра, ногу и выбив глаз. Кости срослись, а вот глаз спасти не удалось. Приятель-собутыльник, не скрываясь, завидовал: теперь в армию не заберут.
Первая женщина досталась ему в тринадцать; она была старше его раза в два, наверное; он даже не запомнил ни ее имени, ни лица. От нее пахло вчерашним перегаром; тогда Витя отдал ей весь свой запас курева и денег, который берег на крайний случай. Пыльная кладовка с двумя выломанными в задней стенке досками продувалась всеми октябрьскими ветрами; едва Витек оторвался от потной задницы своей дамы, та натянула рейтузы и, буркнув «Бывай», вынырнула в вечернюю мглу.
Первая кража: четверо детдомовцев, сбежав ночью через окно прачечной на первом этаже, добрались до города, выломали старым ломиком, позаимствованным у какого-то местного огородника, хлипкую деревянную дверь швейного цеха и вытащили оттуда две тяжелых машинки-оверлока да несколько рулонов яркой ткани; денег они не нашли, а громоздкий стальной шкаф, где, возможно, что-то и хранилось, открыть не было никакой возможности. Утомившись волочить тяжелые оверлоки, пацаны бросили их в кусты под мостом через Тускарь, а ткань на следующий день загнали старьевщику на колхозном рынке.
Витьку везло. Все его противоправные выходки – в основном кражи – оказывались удачными, последствий не было; такое ощущение, что милиционерам тихого и сонного Курска была неинтересна личность белобрысого паренька, после интерната поступившего на кирпичный завод укладчиком. Получив зарплату, Витек отправился в пивную праздновать, – все-таки это были его первые честно заработанные деньги, – где за кружкой «Жигулевского» познакомился с пожилым мужчиной в потертой пиджачной паре мышиного цвета, который отрекомендовался Геннадием. После третьей или четвертой кружки Геннадий засобирался домой, Витек же хотел продолжения приятной беседы. Слово за слово – попытки задержать нового знакомца перетекли в драку; Витек как следует пихнул Геннадия в грудь, отчего тот упал навзничь и хрустко ударился лысеющей головой о гранитный пол пивной; шляпа откатилась в угол; откуда-то из-за левого уха поползла тонкая багровая струйка крови. Витек, перепугавшись, рванулся к выходу, где попал в объятия рослого милиционера с лицом французского киногероя. Следующий год Виктор Малых провел в исправительной колонии №9, где навыки, полученные накануне на кирпичном заводе, оказались как нельзя кстати.
Парень стоял, подпирая кирпичную стену вокзала, и изнывал от июньской жары. Курево кончилось, а разменивать последнюю трешку не хотелось. Он постреливал здоровым глазом по сторонам – вдруг найдется кто-нибудь, у кого можно выцыганить папироску.
Ожесточился ли Витек за свои неполные двадцать лет, огрубел ли настолько, что кожа его могла сравниться с фанерой, из которой сделан его побитый жизнью чемодан? Да, наверное. И под этой жесткой, тертой всеми невзгодами и вымороженной одиночеством коркой билось сердце маленького испуганного мальчишки, у которого не было детства.
* * *
– В смысле исчез? – Володя, направив луч фонаря прямо в лицо Витьку, быстро приближался, внимательно вглядываясь, словно стараясь понять, шутит тот или нет.
– Вот… – голос Витька звучал растерянно. – Веревка здесь, лестница здесь, а катера нет…
– Хорош дурака валять, Малых!
– Да не шучу я, сам посмотри!
– Эй, орлы, что за крики? – Иван Петрович, чуть прихрамывая, бежал к борту.
Три желтых луча вынырнули за стальные перила носовой палубы. «Аист» пропал. Горбунов, зажав фонарик под мышкой, вытянул фал, которым накануне привязывал катер к кораблю. Команда начала обшаривать окрестности за бортом лучами фонарей, но туман, казалось, сгустился еще сильнее, скрывая все на расстоянии нескольких метров. На палубе повисла угрюмая тишина, прерываемая только поскрипываниями и стонами старого корабля.
– Че делать-то теперь, братцы, а? – тихонько спросил Витек. Голос его дрожал, дрожали и руки – одна с фонариком, вторая где-то между пуговицами тужурки, у груди. – Че делать, а? Че делать, говорю?!
– А ну не ори! – Володя схватил Витька за грудки и резко тряхнул.
– Да пошел ты на… – Витек отчаянно отбрыкивался.
– Ты кого послал, свинья?!
– Сам свинья, урод, твою мать!
– А ну-ка, тихо! – голос мичмана заставил обоих вздрогнуть. Фонарик Володи упал и покатился по палубе, гремя. – Что это за истерики на борту? Тоже мне, бокс-полуфинал… Не психовать!
Парни притихли.
– Так-с… Во-первых, отставить крики и рукоприкладство. На суше помахаетесь, если так уж приспичило. Во-вторых, фонари надо погасить, будем пользоваться одним на всех – черт знает, сколько времени мы тут сегодня проведем, пока не найдется катер, и искать его вслепую – не лучшая идея. Я думаю, катер отвязался и дрейфует где-то рядом, недалеко от судна. Надо обойти корабль по периметру и все осмотреть.
– Да не мог он отвязаться, никак! Я его сам лично пришвартовал, двойным австрийским узлом, он не мог сам распуститься, это же не булинь какой-нибудь!
– А ну не ори, Вовка!
– Я, между прочим, Петрович, тебе не Вовка, а лейтенант Горбунов! Я выше тебя по званию!
Мичман резко осекся. Несколько секунд на палубе царило молчание. Наконец Володя, кашлянув, поскреб подбородок пальцами и тихо сказал:
– Ты прости, Иван Петрович. Я, того… с перепугу. Нервы.
– Да чего там «прости», – откликнулся тот угрюмо. – Вообще-то, конечно, ты прав. Я всего лишь мичман. Уже не матросня, но еще не офицер даже.
– Ты тоже прав – надо обойти корабль и поискать «Аиста».
Витек и Володя погасили фонари и повесили их на пояса. Тьма резко сгустилась над палубой. Промозглый влажный ветер мало-помалу крепчал, пронизывая до костей; в наступившей темноте казалось, что он стал еще холоднее. Троица двинулась вдоль лееров, светя одиноким фонарем за борт и негромко переговариваясь.
– Петрович, а все-таки как так получилось, что ты… Ну, это… Всего лишь мичман? Тебе ж по стажу как минимум кап-два положен, не? – Витек, внимательно вглядываясь здоровым глазом в туман, шел первым, держась рукой за леер.
– Да это долгая история, – уклончиво отозвался тот. Малых не ответил, и Иван Петрович продолжил:
– Я вообще-то до капитан-лейтенанта дослужился. Восемь лет тому назад дали очередное звание. Спустя месяц приехала на базу комиссия, – ревизия, то-се, пятое-десятое… А я тогда заведовал работой второго судоремонтного дока, того, который на отшибе. Накануне туда пригнали подлодку, – не атомную, простую, – что-то у нее с аккумуляторами приключилось. Док осушили, мои ребята взялись за починку. И был там у нас такой… Сеня Прокопенко. Молодой парняга, только технарь закончил. Шебутной, горластый, типа тебя, Витек. И выпить тоже был большой любитель. И вот представь – идет эта комиссия по стапелям, брюхи вперед, я сзади семеню, рассказываю, как что, про ударные темпы ремонта и все такое. А навстречу этот боец-храбрец восьмерки выписывает. Перегару – от киля до клотика. Эти трое как рявкнут: что за пьянство на секретном объекте?! Сеня, дурак, перепугался, да со стапелей и свалился вниз, а там… В общем, когда подняли его, сразу стало понятно – не жилец. Комиссия, конечно, меня на ковер, да по всем инстанциям, да уголовку хотели завести. В общем, пропесочили во все дыры, понизили в звании до матроса простого, да выперли причалы драить и бумаги носить, в моем-то возрасте. Так что путь по этой лесенке я, можно сказать, заново начал.
– Дела-а, – протянул Витек. – Как же ты за ним не уследил…
– «Уследил»… Ха. За тобой вот, например, уследишь разве?.. А я так считаю, что не рявкни эти трое на Сеньку – жив был бы парень. Мы потом почти всем личным составом на поминки к нему пришли. А там мама его да сестра малая слезами заливаются. И так мне, братцы, стыдно стало, так горько, словно это я сам, своими руками его, сердешного, уложил…
– Петрович, ты не на палубу свети, а за борт, – напомнил Володя, кашлянув.
Троица медленно двигалась вдоль лееров. Катера нигде не было видно. Возможно, он дрейфовал где-то совсем рядом, скрытый туманом, но луч фонарика, уже начинающий слегка бледнеть, – батарейки подсаживались, – не мог пробить толщу слоистого, сизо-кисельного марева. Наконец все вернулись к швартовочному фалу с кошкой, уложенному Володей на верхней палубе.
– «Аиста» нет, – подытожил Иван Петрович. – Какие планы, лейтенант Горбунов?
– Да чего теперь делать… Видимо, ждем утра. Авось туман рассеется.
– «Авось»… Молодчина, командир! Это весь твой план? – Витек истерически расхохотался и принялся расхаживать по палубе. – Молоде-ец! Вот что значит офицер!
– У тебя есть другие предложения, Малых? – перебил Иван Петрович.
– Да, мичман, есть! Прыгнуть за борт и плыть в сторону берега!
– Серьезно?! Тридцать, а то и сорок километров вплавь, да? Тоже мне, Владимир Сальников нашелся!
– А что делать, Петрович? Сидеть здесь и сдохнуть? Тут даже пожрать нечего!
– Тебе бы только пожрать! – усмехнулся мичман.
– Ха, а ты, значит, не жрешь, святым духом питаешься, да? О-оо!
