Очерки. Том первый

В общем, то, что я тут изложил в нескольких фразах, у комбата было витиевато, грозно и, конечно, приправлено отборной площадной бранью. В такие моменты в уголках рта Лисовского появлялись хлопья пены, глаза полыхали огнём. Ах, как он нравился мне в эти моменты!

Наконец, была дана команда «Батальон, в ружьё!»

И тут…

Этот случай, конечно, подпортил мне конец службы. Лучших солдат у нас отправляли на дембель в «нулевую» партию, то есть сразу после приказа министра обороны, примерно в первых числах октября. Остальных партиями позже. Говорили, самых больших неудачников по службе комбат отправлял 31 декабря в 23 часа 59 минут, и не через КПП, а… через забор.

Я как «залётчик» уволился 29 ноября. Получилось так, что в армии я отметил три своих дня рождения (16 ноября) – в 1983, 1984 и 1985 году…

Невольно просыпалися

От голоса хрипатого,

Лежишь, дрожишь, аж бегают

Мурашки по спине.

Комбат орёт неистово

Сначала на дежурного,

По шее даст дневальному,

Что не убрал «бычок».

Потом считает медленно

Секунды до подъёмчика…

А дальше начинается

Разбор прошедших промахов,

Случавшихся провинностей

Сержантов и солдат.

И как комбат надумает,

Так побегут ребятушки:

Кросс дюжину килметров, о

. А может, марш-бросок

А на разводе длительном,

Особо если зимушка,

В шинельке так намёрзнешься,

Стоишь, трёшь уши варежкой,

Колотить нога об ногу,

Как будто деревяшками,

А толку, правда, нет.

Комбат для согревания

Находит средство верное:

Два круга вокруг плаца

И снова на развод…

И вот бегут солдатики

С постели прямо в строй,

Как сворой псов гонимые,

Бегут и спотыкаются:

Им за минуту двадцать бы

Кровь из носу успеть…

Летишь бегом в ружкомнату —

Толкучка, крики…

Если бы такое вы увидели,

Решили бы, наверное,

Что началась война.

Армия. Прапорщик Александр Белялов

Я служил в кабельном взводе – отдельном подразделении, обеспечивающем связью штаб и другие пункты (кухню, полевой госпиталь и т.д.) в полевых условиях.

Прапорщик был молодой (21—22 года), неженатый, который сам служил срочную в этом взводе. У него было волевое лицо, ходил он затянутый в портупею, в до блеска начищенных «хромачах». «Дрючил» он нас по-страшному. Если комбат не прогонит весь батальон марш-броском, так прапорщик обязательно придумает какое-нибудь наказание взводу. А наказать всегда было за что:

Это были те же забеги: трусцой, в снаряжении или в ОЗК. Бывало, и «хоронили бычки». То есть найденный в кабельном учебном классе (у нас был свой класс в роте) окурок мы клали в плащ-палатку, брали из боксов штыковые лопаты и бежали за 6 километров в поле, где выкапывали глубокую яму, клали на дно «бычок» и зарывали.

В конце моей службы прапорщик нашёл себе невесту, и ежедневные проверки, изучения уставов, тренинги и т. д. почти прекратились.

Но вообще, он был всеми уважаем. Он часто водил нас в город в кино, в фотографию, в магазины, на какие-нибудь «блатные» работы, где мы могли отдохнуть от казармы. В поле на учениях он мёрз вместе с нами и ел с нами из одного котелка.

И подполковник Лисовский и прапорщик Белялов являли собой пример настоящего советского командира. Подкованы идейно, безупречны морально, профессионалы в военном деле. А ведь были и офицеры-пьяницы, разгильдяи в мятых кителях и с торчащими клоками причёсками…

И я все-таки раздобыл фотографию А. И. Лисовского для своего альбома, а Белялова сфотографировал своим фотоаппаратом, который привёз в часть из отпуска.

И может лучше, хуже ли,

Судить об этом нечего,

Во взвод попали кабельный

Тринадцать человек.

И был там главным прапорщик,

Под стать комбату ихнему,

Имел свою специфику

Воспитывать солдат:

В средствах защиты бегали,

Уставы стоя слушали

Часок-другой и более

Бывало иногда…

И за крючок расстёгнутый,

И за ремень опущенный,

За прочие провинности,

Которым счёта нет.

Милиция. Романенко, Ченский и др.

Вернувшись после службы домой, и, отдохнув три дня, я поехал в Ингодинский военкомат вставать на воинский учёт. Там-то мне и встретились милиционеры, которые агитировали дембелей на службу в МВД. Это были Василий Васильевич Замякин и Яков Павлович Шапрынский. Они отвели меня в сторону и рассказали про отдельный взвод конвойной службы при батальоне патрульно-постовой службы.

– В милиции ты лучше места не найдёшь, – объяснял мне Василь Василич. – У нас рабочий день с 9 до 18, все выходные и праздники – дома, и коллектив маленький и дружный! А ещё мы по судам ездим, в каждом работают девушки-секретари – познакомишься, и женим тебя!

И я согласился. На завод я уже возвращаться не хотел – ходить в грязной промасленной робе и всю жизнь возиться с железяками мне не хотелось. Я решил идти по стопам отца и брата – служить Отечеству.

Василь Василич и Яков Палыч меня из поля зрения не выпускали: приезжали домой, беседовали со мной, с отцом, с соседями (это входило в спецпроверку). Я быстро оформил все документы, и уже 30 декабря 1985 года был зачислен в кадры МВД СССР. В январе 1986 года я приступил к изучению милицейского ремесла в читинском Учебном центре УВД, что на улице Баргузинской. Снова начались занятия, строевая, наряды… Впрочем, мне разрешили жить дома, и только изредка я оставался ночевать в общежитии учебки.

Первый мой день службы, 1 мая 1986 года, начался с командировки. Да ещё какой! Мне предстояло объездить всю Читинскую область. Старшим нашего конвоя был старшина Валера Макаров, добродушный здоровяк, похожий на медведя. Встреча с ним была назначена на вокзале. Когда Валера впервые меня увидел, он аж присвистнул:

– Ну, вот теперь придётся двоих охранять…

Я же щуплый, роста невысокого. А он – просто гигант, косая сажень в плечах. Ехать мы с ним должны были в Нерчинск, поездом. Там из местного ИВС (изолятора временного содержания) надо было взять под конвой некого Степанова (Валера его называл между нами просто «Стёпушкой») и конвоировать его по близ лежащим колхозам, где тот незаконно устанавливал селекторную связь, приспосабливая к этому детские переговорные устройства из «Юного техника» и обычные радиодинамики. Вот такой народный мастер-умелец. Статья его была «Незаконное предпринимательство». С нами был ещё следователь, который всё документировал.

Благодаря этой командировке, я впервые побывал в забайкальских городах Нерчинске, Сретенске, Балее, в сёлах Зюльзя и Улёты. Было здорово! «Стёпушка» вёл себя интеллигентно. Больше всего досаждала его жена, которая появлялась, ища встречи с мужем, во всех населённых пунктах, куда мы приезжали.

Потом началась обычная служба – суды, плановые конвои по области: Акша, Кыра, Дульдурга, Нижний Цасучей, Агинское, Улёты, Чара, Усугли. Василь Василич как в воду глядел: я действительно женился, встретив первую свою жену в Нижнем Цасучее.

Моими начальниками были: капитан Романенко, потом капитан Ченский – офицеры очень хорошие, мне было с ними, а им со мной, очень легко работать, потому что я не пил, не курил, был дисциплинирован, и друзей себе нашёл таких же – это Андрей Сокольников, Олег Банщиков, Саша Миндель, Вова Журавлев, Лёша Пак… Мы и в командировки ездили дружной компанией. Во взводе я был секретарём комсомольской организации, членом товарищеского суда. Помню, раз исключил за неуплату взносов Володю Кондратова. Секретарь я был принципиальный, если партия сказала «надо» – комсомол ответил «есть»! Ну, взносы – это понятно, тут вину доказывать не надо: не платишь – значит, не поддерживаешь организацию материально. Другая ситуация, когда разбирали персональное дело Олега Линёва. Он был моим другом, и я его защищал на комсомольском собрании, как только мог. Отношения с ним остались дружескими. Олежка даже подарил мне икону Николая Чудотворца старинную, но без оклада (он выловил её в реке после наводнения). Я очень дорожу этим подарком и однажды ходил с этой иконой в крестный ход на озеро Иргень. А для Олега, помню, я написал картину маслом «Камыши в вазе».

Последнего моего милицейского командира Евгения Васильевича Симонова мы даже сами выбирали. Дело было в 90-х годах. Везде пошла мода выборов начальников, директоров. У нас тоже случились какие-то волнения во взводе, кого-то не устраивал Ченский, и на одном из собраний выдвинули в командиры старшину Симонова. Он был обычный конвоир, «окопный», но грамотный, рассудительный, твёрдый. За него проголосовали, а начальство из УВД согласилось и утвердило. Скоро ему присвоили звание лейтенанта, и так пошла его карьера – он стал позже командиром роты, потом батальона – до самой пенсии.

Отношения у меня с ним складывались хорошие, товарищеские. Он часто подвозил меня и Андрюшу Сокольникова домой на своей старенькой «четвёрке» (он жил в Песчанке). А потом он выиграл на футбольном матче новенькие «Жигули» (нас постоянно привлекали на охрану общественного порядка на футбол, и мы тоже играли в лотерею). Поскольку отношения были товарищескими, я даже как-то позволил себе написать стихотворение о моём командире, шуточное. По сути, я только переложил на стихи байку Якова Палыча Шапрынского о годах его совместной армейской службы с комбатом. Получилось очень смешно, и хотя я изменил фамилию командира, всё равно он на меня потом немножко дулся.

Хочу здесь вспомнить ещё моего первого наставника Сергея Безденежных. Он был откуда-то из деревни, с простым в грубых морщинах лицом, с оттопыренными крупными ушами. Меня к нему прикрепили больше для смеху: я – Полуполтинных, он – Безденежных. Но, по сути, наставником моим был Андрей Сокольников. Он сделал из меня настоящего милиционера.

Из управленческих начальников хочу назвать Николая Николаевича Каргина, заместителя начальника УВД по кадрам. Он знал моего брата, а меня запомнил ещё, когда я поступал сначала в Омскую школу, а затем в Новосибирское училище МВД. Потом мы с ним встречались на приказе о зачислении в конвойный взвод. Да и по комсомольской линии приходилось с ним сталкиваться в управлении. Очень помог мне Николай Николаевич, когда я переводился из конвоя в Межрайонный отдел милиции, а оттуда, буквально через месяц, в УИН. Из «межрайонки» меня не отпускали, и только тогда, когда я сказал, что буду писать министру внутренних дел, Каргин сказал: «Он напишет – пусть переводится!»

Мою службу в конвое я вспоминаю с теплотой. Не так давно я был приглашён на 15-летие батальона, познакомился с новым командиром, встретился с бывшими сослуживцами. Я действительно чувствую себя ветераном конвойной службы и хотел бы и впредь поддерживать отношения и с ними, и с подразделением, где начиналась моя служба.

Управление исполнения наказаний (УИН). Тихенко и др.

Большим событие для меня было получение первого офицерского звания «младший лейтенант». Отмечали мы присвоение очередных званий вместе с майором Борисом Чернобуком в офицерской столовой следственного изолятора, куда я перевёлся из милиции. Поздравлял меня сам начальник – Алексей Алексеевич Тихенко, голубоглазый, с русым чубчиком, замечательный человек, весёлый и знающий своё дело. Обстановка тогда была напряжённейшая – камеры были переполнены до невозможных пределов, но персонал работал без нервотрёпки, целенаправленно, слаженно. Лично меня не устраивало только планирование. Министром был тогда Власов, армейский генерал, который ввёл рабочие тетради и ежедневное почасовое планирование и каждодневное же подведение итогов. Это отвлекало от живой творческой работы. Жизнь всегда сама ставит задачи, которые надо решать здесь и сейчас. А план часто отвлекает от животрепещущих проблем, приходится тратить силы на выполнение пункта плана, на «галочку». Кстати, любил планирование ещё один бывший армеец и мой непосредственный начальник Андрей Александрович Маяков, о котором я ещё расскажу впереди…

Итак, в следственном изоляторе у меня впервые за всю службу появились: рабочий стол, стул, сейф и куча бумаг. До этого мне никогда не приходилось работать в офицерском коллективе, я всегда считал «господ офицеров» отдельной кастой, которая далека от народа, от рядовых солдат, от пехоты. Но встречен в новом коллективе я был доброжелательно, ещё раз убедился, что мир не без добрых людей. Наставником моим стал Константин Ветриков, порядочный, честный, с открытой душой человек. Одно имя (а звали его все просто Костя Ветриков) уже располагало к общению, к дружбе. Теперь он давно на пенсии. А начальником оперативного отдела был Игорь Валерьевич Макаров. Мне он не казался симпатичен (он был скрытен и непредсказуем), к тому же его раздражало, что я занимаюсь литературным творчеством. Сам он был очень далёк от поэзии и искусства. Как-то он вызвал меня в кабинет, и я увидел у него на столе мой первый поэтический сборник «Остров Любви» (1992 г.). Раскрыв его, Игорь Валерьевич стал зачитывать какие-то строки.

– Как вы можете такое писать, Александр? Вы не имеете право так писать!

Я был крайне возмущён таким подходом. Если бы со мной обсуждались вопросы моей службы, это бы ещё куда ни шло, но стихи… Я потом думал, что же от меня хотел начальник отдела? Мне всё-таки показалось, он хотел побеседовать со мной о прекрасном, но в нём вдруг сработала профессиональная привычка, и из литературной беседы получился допрос. К тому же, эти стихи, к которым выразил свои претензии Макаров, уже были тепло встречены моим друзьями-поэтами, и даже Михаил Евсеевич Вишняков в целом отозвался о книжке довольно лояльно. Поэтому мнение человека, закостеневшего в профессиональном апломбе, меня по большому счету не волновало.

Кстати, эта книжка и сыграла в моей карьере судьбоносную роль. Её прочитал заместитель начальника управления исполнения наказаний (УИН) Читоблисполкома подполковник Петров Олег Георгиевич. А ему, говорят, подсказала Жанна Валерьевна Дроздова, психолог СИЗО. Как бы там ни было, Олег Георгиевич пригласил меня к себе в кабинет и предложил перейти в создаваемую тогда газету для осуждённых «Резонанс». Я, разумеется, дал согласие. Олег Георгиевич вручил мне ключ от кабинета редакции, который давно пустовал, и разрешил мне, пока я оформляю перевод, приходить в любое время читать подшивки и уже набрасывать темы будущих выпусков. На первых порах помощником мне определил майора Романова, который когда-то работал ответственным секретарём «Резонанса».

В мае 1996 года я приступил к выпуску газеты. Коллектив я сформировал сам. Поскольку высшего образования у меня не было, на должность редактора я пригласил Виталия Викторовича Черкасова, работающего тогда участковым милиционером, только что получившего звание «майор». А машинисткой – сестру бывшего сослуживца Андрея Сокольникова, Таню Бурдуковскую, которую я хорошо знал. Я рекомендовал её тогдашней начальнице отдела кадров УИН Надежде Ивановне Пьяновой. Женщина она была требовательная, принципиальная.

– Сколько она печатает знаков в минуту? – спросила она меня.

– 120! – выпалил я.

На самом деле Таня не умела печатать совсем. Она, конечно, видела машинку, работая в Новой Чаре библиотекарем, и даже что-то там печатала.

Таню приняли на работу с малюсеньким окладом. Но работник она была ценный. Я-то понимал, что стучать на машинке много ума не надо. Таня была талантлива! Она писала стихи, была замечательной рассказчицей, училась в пединституте. Однако её неумение быстро печатать скоро обнаружилось. В отделе кадров составляли отчёт, требовались дополнительные рабочие руки, а тут новая профессиональная машинистка в редакции. И вот Надежда Ивановна вызывает её к себе. Таня дрожит, как осиновый лист. Садится за пишущую машинку. Надежда Ивановна начинает диктовать, и Таня… Таня заносит над кнопками свой тонкий белый пальчик – тук! – есть первая буковка. Расширенные глаза её лихорадочно бегают по кнопкам, ища вторую букву. А вот и она – тук! Но Надежда Ивановна только заулыбалась – у неё оказалось, Слава Богу, доброе сердце…

Потом, когда Таня сама стала писать в газету замечательные материалы и доказала этим свою ценность для редакции, О. Г. Петров выхлопотал для неё аттестованную должность корреспондента, и Таня стала лейтенантом внутренней службы. А теперь Таня (Соболева по мужу) работает во ФСИНе в пресс-бюро и называет меня «судьбоносным Сашей».

УИН. Полковник О. Г. Петров

Об Олеге Георгиевиче Петрове я уже немного рассказал в первой части. Именно ему я обязан тем, что я совместил в одной должности то, о чём даже никогда и не мечтал: носить офицерские погоны и заниматься делом по душе – литературным творчеством.

Своей внешностью он напоминал мне актёра Михаила Боярского – худощавое лицо, чёрные усы, высокого роста, широкоплечий. Ещё он походил на грузина. По этому поводу он как-то пошутил.