Страница 3 из 4
Пока ехала служба спасения, милиция вместе с нами толклась у дверей 3 квартиры, пытаясь выяснить, что и как происходило. Мы старались поддерживать с Катей хоть какой-то контакт – пусть говорит, пусть ругает мужа. Главное, чтобы не молчала. Травма головы, тем более такого рода, когда в черепе инородное тело, очень опасна и чревата развитием комы. Этого, собственно говоря, мы с Сергеем и опасались.
Оказывается, Катя вместе с мужем квасили на кухне, и что-то там кто-то из них сказал обидное, слово за слово, и в голову Катерины полетело первое, что оказалось под рукой ее мужа – вилка, после чего мужичок удалился в другую комнату спать, а Катя решила уйти из дома, но ключи не нашла, а будить мужа не рискнула.
Служба спасения возилась с добротной дверью минут сорок. Грохот стоял на весь подъезд, да что на подъезд, на весь дом. Дверь железная, сейфовый замок. От такого грохота уже под конец операции проснулся Катин муж.
– Вы что там делаете?! Вы зачем дверь ломаете?!
Под напором болгарки дверь открылась.
На пороге в темном коридоре стоял пьяный мужик, сзади него тихонько выглядывала заплаканная Катерина.
Менты прорвались в дверь первыми. Кинувшись на мужика, они отволокли его в комнату, а мы выволокли Катерину из квартиры на освещенную лестничную клетку.
Из головы Катерины реально торчала вилка. Зубцы до основания ушли в черепную коробку в области теменной кости.
Далее следовал непечатный возглас Сергея.
Наложив повязку вокруг вилки, по возможности закрепив ее так, что бы вилка не сместилась, и запросив место на нейрохирургию, мы отправились в больницу. Всю дорогу Катя была в полном сознании и с идеальным давлением 120/80.
Уже потом специально узнала, что Катерина была успешно прооперирована, вилка вынута без последствий.
В тот день работала я с доктором, женщиной средних лет, очень опытным профессионалом с большим стажем на скорой.
– Сто двадцать третья! У вас вызов! – заорал загробным голосом селектор.
Это нам. Диспетчера всунули мне в руки карточку. Повод к вызову: «без сознания», женщина 52 года, вызывает дочь.
«Скверно» – подумала я. Возраст молодой. Это либо инсульт с комой, либо констатация, хотя может быть что угодно, лучше, конечно, не гадать, но мозгам не прикажешь – постоянно продумываешь, что там может быть…
На всякий случай захватили с собой на вызов реанимационный набор, кислород и волокуши.
И вот мы, обвешанные аппаратурой, стоим у порога квартиры.
Я всегда обращаю внимание на то, как выглядит входная дверь в квартиру, куда нас вызывают. По ее внешнему виду можно почти с достоверной точностью сказать о том, кто там живет (пьянь, наркуши или приличные люди) и есть ли в квартире собаки (наши враги). На этот раз дверь железная, добротная, однако ручка двери валяется на полу, замок выломан, сама дверь погнута и приоткрыта. Все указывало на то, что ее взломали. Мы аккуратно, предварительно выставив вперед наш огромный двадцатикилограммовый ящик (если что, его можно метнуть в противника, а самим бежать), звоним в дверь.
Нам открывает молодая женщина.
– Проходите. Она там.
Квартира двухкомнатная. На кухне кто-то есть, кажется, это мужчина. Нас проводят в гостиную. Там на диване лежит женщина, одетая в белую вязаную кофточку и черную юбку, на ногах белые блестящие туфли, вся такая праздничная, сверкающие серьги, макияж. Именно за макияжем мы не сразу поняли, что перед нами труп. Проверили зрачки, пульс. Нет. Зрачки широкие, пульса нет, дыхания тоже, трупное окоченение уже выражено достаточно хорошо, даже в конечностях.
Труп женщины лежал неестественно прямо на диване, в пальцах левой руки был зажат стакан с водой, а в правой – пачка таблеток валидола. Вот так труп и лежал – в одежде и со стаканом и таблетками в руках. Глаза закрыты. Ощущение было такое, что женщина просто уснула на диване.
На наших лицах недоумение. Что это? Сердечно-сосудистая недостаточность или криминал стал причиной ее смерти. Определить это должны были мы, поскольку что-то ведь надо написать в бланке констатации в графе причина смерти. Пока, стоя над трупом, мы размышляли, что же все-таки с ней произошло, из другой комнаты послышался возглас дочки.
– Деньги пропали! Все деньги и шкатулка! Все пропало!
Стали расспрашивать дочку.
Оказалось, что ее мама вчера весь день и вечер не отвечала на звонки (дочь живет с мужем в другой квартире). Сегодня утром приехали к матери, дверь никто не открывал, и поэтому они позвали слесаря и решили ее взломать. И вот обнаружили ее лежащей на диване и сразу позвонили в скорую.
– Пропали деньги. А может быть, она сама их куда-нибудь перепрятала? Уж и не знаю. Всегда деньги и шкатулка с драгоценностями лежали в ее спальне, а теперь нет.
Мы опять в недоумении. Криминал? Все-таки похоже на криминал.
Осматриваем труп в поисках каких-либо повреждений, посторонних запахов. Может в стакане яд? Стараясь при этом не сдвигать труп, можно сказать, пытаемся не прикасаться к нему, а только осматриваем. Телесных повреждений нами не было обнаружено, посторонних запахов тоже. Единственное, что немного привлекло наше внимание – это небольшая подушка, которая лежала у изголовья трупа. Кажется, на ней малюсенькое красное пятнышко не то крови, не то сока, может быть вина, может быть еще чего-нибудь. Совсем крохотное. Что это сказать было сложно. А на трупе ни пятен, ни кровоподтеков, ни гематом или еще чего-либо нет. Чистая кожа, макияж, будто только что наложенный. Все так аккуратно, стильно.
Сердечно-сосудистая недостаточность? В руке у нее таблетки валидола в упаковке. А почему в стакане вода? Таблетки ведь рассасывают под языком, а не запивают водой. В общем, загадка. Да и зажат стакан как-то уж очень сильно в пальцах. При смерти мышцы расслабляются, и стакан уж точно должен был выпасть из рук.
Звоним в милицию. Только они могут точно сказать, криминал это или нет. А пока их ждем, пишем констатацию и описываем труп и все обстоятельства его обнаружения. Буквально через пятнадцать минут приехали менты. Тоже, как и мы, осторожно осмотрели труп, походили вокруг него.
– Что-нибудь пропало?
– Деньги. Но, может, мама просто их переложила в другое место.
– Ищите, но, похоже, это криминал. Сейчас опергруппа приедет. Они точно скажут.
Ждем опергруппу. Я думаю, что мы уже основательно потоптались у трупа и затоптали все следы. Если это криминал, наверное, нельзя было так делать…
Через десять минут эксперт, девушка на вид лет двадцати, начала осмотр трупа. Сначала все очень долго фотографировала, потом давай труп двигать, поднимать, ощупывать, осматривать, руки, ноги сгибать, разгибать. Колдовала над ним долго, потом вышла к нам.
– Ее убили. Задушили подушкой. Потом труп вымыли, одели, наложили макияж, положили на диван и заложили в пальцы стакан и пачку таблеток.
– Так, идем по соседям. Может, кто что-нибудь видел, – обрадованно заявили менты и вереницей расползлись по подъезду.
Вот загадка и разрешилась. А мы – сердечно-сосудистая недостаточность, сердечно-сосудистая недостаточность… Убийство это. Но странно, при удушении петехиальные кровоизлияния в белки глаз происходят, а тут их не было… Может, не всегда так бывает.
В общем, написали мы констатацию на криминал и уехали восвояси.
Уже потом, по прошествии нескольких недель, об этом убийстве писали в местной газете.
Оказалось, что женщину убил и ограбил ее сожитель. Они всю ночь квасили у нее дома, и что-то там у них произошло, после чего мужчина набросился на нее и задушил подушкой, а потом помыл ее, накрасил и все обставил так, будто ей стало плохо, и она пыталась выпить таблетки, но не успела. Но он не учел того, что валидол не запивают водой, а рассасывают под языком. В общем, не грамотный попался убийца. Его практически в тот же самый день, когда мы констатировали труп, поймали. Бдительные соседи видели, как вечером кто-то приходил к женщине в дом, и узнали в нем ее бывшего любовника, что соответственно и рассказали ментам.
У каждого медика когда-то это происходит впервые. Самая первая не забывается. Вот и я о той самой первой помню, словно она была только вчера, а ведь прошло уже много лет…
Итак, произошла она 23 января 2004 года в 19. 35 минут. Мужичок 53 года. Вроде давно, а кажется, будто только вчера это было. Кто-то когда-то еще на практике мне сказал, что первая смерть не забывается никогда. И правда… Помню и возможно буду помнить ее всегда. Отработала на скорой я тогда только полгода. Умела и знала, как мне казалось, практически уже все, побывала в разных переделках и плохих и хороших, работала часто одна, даже специально просила ставить одну, что бы уму разуму набираться, руку набивать и опыта поиметь…
И вот весь тот день я работала в одиночестве. И как-то день не задался с самого начала. Какой-то сумбурный, напряженный. Не люблю такие смены. Вызова сыпятся один за другим, вздохнуть некогда.
Получаю по телефону, отзваниваясь с предыдущего вызова (тогда еще не было навигаторов и приходилось каждый раз после окончания обслуживания вызова звонить по телефону или по рации и говорить, что бригада свободна), и вот, получаю я вызов с поводом «бронхиальная астма» у мужчины 53 лет, улица такая-то, дом номер такой-то, квартира такая-то… О! Потираю руки в предвкушении. Это хорошо! Давненько у меня не было бронхиалки. А то бабульки с давлением, да алкаши всякие, а тут хоть нужный вызов.
Приехали быстро. Пятиэтажка. Второй подъезд. К машине бегут какие-то люди. Машут и кричат «Сюда!». И показывают на грузовой автомобиль типа Камаз, стоящий во дворе. Я думаю: «Да что такое? Ведь вызывали на квартиру, а тут автомобиль, улица…».
Вылезла из машины, спросила они ли это вызывали на бронхиальную астму. Оказалось – они. Просто мужчине стало плохо в тот момент, когда он заводил автомобиль, и он не смог подняться к себе в квартиру, а вызвала скорую жена, а вот почему она вызвала на квартиру, так и непонятно. Может, думала, что он все-таки туда поднимется рано или поздно, или его туда дотащат. Мужчина живет в этом доме во втором подъезде, на втором этаже. Тем не менее, то, что больной находился на улице, а не в квартире, осложняло мою работу. Зима. Мороз минус 17. На улице темно. Кое-как во дворе тускло светят немногочисленные фонари.
Иду в грузовую машину смотреть что же случилось с мужичком.
Очень колоритный мужчина почти лежит на руле. Шумно дышит. Это все, что я смогла увидеть в полумраке и тусклом свете фонаря. Обследовать непосредственно в машине у меня просто не было никакой возможности. По идее, я даже толком туда и забраться-то не смогла. Кое-как пощупала пульс. Вроде бы есть, но очень слабый.
– Что ж…, давайте переложим его ко мне в машину, – обратилась я к рядом стоящим мужикам, видимо друзьям больного. Там хоть был нормальный свет, тепло и можно раздеть и осмотреть мужичка.
Недолго думая, перенесли мы его на носилках в мою машину… Мужик очень крупный, массивный, килограмм под 140 будет. Одет в толстую дутую куртку.
Пытаюсь вытащить руку из рукава этой самой куртки, что бы хоть давление померить. Тут дверь в машину открывает жена больного:
– Ему надо капельницу с эуфиллином сразу ставить! Почему вы еще ничего не сделали?! А?
– Выйдите, пожалуйста. Дайте мне его осмотреть.
Но жена даже и не думает выходить. Раскрыла настежь дверь машины и все свое:
– У него бронхиальная астма! Ему нужен срочно эуфиллин! Делайте же!
Я молча измеряю давление. А его-то и нет. Вообще. Ноль на ноль.
Мужик белый, с мраморным оттенком кожи, потный, дышит шумно, через раз. Апноэ (остановки дыхания) выдает.
Расстегиваю ему воротник на рубашке, ковыряюсь и воюю с огромным количеством свитеров, маек. Одет он словно капуста. Пытаюсь добраться до грудной клетки и послушать что у него там с легкими и… Шея-то у него синяя… Вены шеи надуты. Синева расползается на лицо. Вдруг мужичок напрягается, все лицо синеет, потом становится мраморным…, на брюках расползается лужица мочи… И все. Остановка дыхания. Нет пульса на сонной.
Жена, видя все это, орет:
– Он не дышит! Разве вы не видите??? Он не дышит!
Черт! Я одна. На этой бригаде нет мешка Амбу и из реанимационного набора один только воздуховод (тогда, в 2004 году, мы все так и работали – на бригадах ничего толком не было для реанимации). Вставляю воздуховод в горло мужику. Кричу жене, что бы замолчала и помогла мне. Говорю, что бы дышала в этот воздуховод. Сама набираю адреналин и атропин. Колю куда-то в руку, пытаюсь в вену, но вен уже давно нет. Куда попадаю не знаю. Мозгами понимаю, что все бесполезно. Что это тромбоэмболия. Явный тромб. И шансов нет никаких. Но жена… Что-то надо все равно делать. Она же все видит. Напишет жалобу и тогда такие будут разборки, что мама дорогая… Все это секундой проносится в голове. Начинаю реанимацию и одновременно с этим кричу своему водителю, что бы вихрем по витальным в ближайшую.
Прекардиальный удар естественно никакого эффекта не произвел. Непрямой массаж сердца. Качаю как могу, сидя на этом огромном теле. Бедные мои руки. Я их уже почти не чувствую. Пот градом. Качаю, жена дышит. До больницы при хорошем движении минут десять, мы в заторе едем уже двадцать. Ору водителю, что бы хоть сирену, мигалку включил и по встречке. Всю дорогу качаю, жена дышит в воздуховод. Естественно ничего. Ни пульса, ни поддыха… Ничего.
Домчались. Выгружаю. Мчимся в шоковый зал. Ору по пути, что бы реаниматологов вызвали. Мужик-то уже давно синий. Одного взгляда на него понятно, что это труп и что причина смерти – тромб…
Примчались реаниматологи. Выгнали из зала жену. Качнули сами пару раз и развели руками.
– Труп ваш. Это тромбоэмболия в 99%.
– Да. Я знаю, что мой. И знаю, что тромб. Просто тут его жена в истерике. Ну не могла же я там, на улице вот так ей сразу все и сказать…
– Понятно. Но труп ваш.
– Хорошо.
На том мы с реанимацией и закончили.
Вышла из зала. Сказала все жене. Сказала, что пыталась, что тут, в больнице, тоже пытались, но ничего не смогли сделать.
– Что ж вы одна-то приехали? – были ее слова на это.
Хотелось мне сказать, что будь со мной даже двое или пятеро человек, все равно ничего бы не смогли сделать. Тромб закупорил сначала мелкие ветви легочной артерии, и мужичок еще как-то дышал, а потом пролез дальше и закупорил всю легочную артерию и все – конец. Но говорить этого я не стала. На душе было скверно. Почему-то мысли были о том, что зря я его перекладывала в свою машину, может, это спровоцировало продвижение тромба дальше, может, стоило там, прямо в грузовике начать осмотр, поставить капельник. Но ведь все равно его пришлось бы переложить рано или поздно…, да и как бы я его там нормально осмотрела в полутьме под светом фонаря… Итог был бы один.
Пока вызывала милицию, пока ждала трупоперевозку, жена плакала, кричала, снова плакала, снова кричала… Проводила ее в свободный кабинет. Накапала валерьянки, корвалола… Пыталась успокоить…
Труп, естественно, был мой. Я и не пыталась спихнуть его больнице. А больница милостиво согласилась подержать у себя труп, пока не приедет перевозка забрать его в морг. На том и порешили. Терпеливо дождалась ментов, составили протокол, описали труп, дождалась перевозку, погрузили… Все.
На следующий день дружно со старшим врачом карточку написали. Она меня заверила, что ничего страшного не произошло и на меня не за что жалобу писать и сажать в тюрьму тоже не за что. Все было сделано правильно, и это бывает и очень часто. Потом мы с ней позвонили в морг, что бы узнать окончательный, уже посмертный, диагноз после вскрытия. А он гласил то, что я уже знала: тромбоэмболия легочной артерии… Все было правильно. Моей вины в смерти 53-летнего мужичка не было. Однако я еще долго, очень долго мусолила в мозгах эту смерть, свои действия, истерику бедной жены, думала, а вот если бы я сделала так или вот так, то может быть… Потом это прошло. С того дня минуло много лет, и было в моей жизни уже достаточно смертей… Только ту, самую первую, мне не забыть никогда…
Это бывает у всех медиков. Первая не забывается…
Вызов к бомжаре у метро. Просто пьяный бомж. Без свежих травм. Грязный, конечно. С алкогольной энцефалопатией и полинейропатией (это когда мозги полностью пропитаны алкоголем и человек становится уже почти не человеком, а трясущимся, еле-еле передвигающимся созданием).
В переходе метро у бомжа дом. Живет он там постоянно. Вызвала одна дамочка, которая проходила мимо. Видит, что бомж спит, никого не трогает. И ей как-то вдруг показалось, что бомж во время сна потерял сознание, поскольку в карте вызова значился именно такой повод: «потеря сознания». Приехали. Дамочка на него показывает. Что ж… Бомж храпит… Будим… Слышим недовольство бомжа и его крепкий забористый мат. Дамочка скорчилась.
– А вы его в больницу не заберете?
– А вы поможете нам его до машины дотащить? Вот вам перчатки. А может, к вам домой? Помоете, накормите, обогреете…
Наш юмор не был понят. Дамочка быстро скрылась в толпе… А жаль…
Ладно, берем бомжа под белы рученьки и в машину. Сопротивляется, гад. Но по приказу мы должны их возить, а не повезешь – будет повтор, будут разбирательства с начальством.
В салоне запах… Ух… Бомж почти счастлив… Уже не сопротивляется. Едет в больницу.
В приемнике больницы мы выслушали все, что врачи приемного о нас думают. Усадили бомжа в уголке санитарной комнаты. Пусть отоспится, заодно и с друзьями, такими как он, познакомится. Написали сопроводок. Снова выслушали от врачей приемника все, что они думают про нас и бомжей.
Помыли и обработали машину. Выезжаем за забор больницы, а там… наш бомж сидит, прислонившись к забору. Выгнали… Теперь снова в метро двинется на старое место. И через пару дней снова будет к нему вызов и снова больница, забор, и опять переход в метро, и снова мы…
И вот какой смысл? Хоть кому-нибудь от этих телодвижений бомжа стало легче? Или от наших телодвижений стало легче бомжу? Ему от больницы, между прочим, путь не близкий до его родного перехода… Однако он всегда доходит… И в этот раз дойдет.
После серии просто ерундовых вызовов прикатили на подстанцию, где я, глотнув кофе, попыталась хоть чуть проснуться.
Навигатор проорал вызов таким мерзким звуком, что мои мозги свернулись в трубочку.
Смотрю повод к вызову: «Травма головы, кровотечение». Возраст написано 20 и все, а чего 20 непонятно. Скорее всего лет 20. В примечании такая вот надпись: «Упал на штыри, НЕ ДЫШИТ». Вызов на квартиру. Пока иду в диспетчерскую, думаю, что, наверное, строитель в квартире что-то там ремонтировал и упал на какой-нибудь штырь, головой пронзил и все – не дышит. Вот такая картина представлялась взору. Ну где и как еще можно в квартире напороться головой на штырь?
Беру карту, тут доктор нарисовался, интересуется что там. Говорю, что парень, видать, головой на штырь упал и не дышит. Пожали плечами, схватили в охапку водителя и пошли все вместе в гараж.
И вот тут я прочитала карту внимательно и охнула…
В карте (не в навигаторе, а именно в карте) значилось такое: возраст «ребенок 20 дней». То есть все вот это – «травма головы, кровотечение, упал на штыри, не дышит» – все это ребенок 20 ДНЕЙ! Доктор охнул вместе со мной, водитель, помянув мать, вогнал тапку в пол, и мы полетели.
Мы летели так, как никогда еще не летали. Я даже и не знала, что наша газель на такое способна и что наш хороший и спокойный водитель может так водить – он просто летел, не касаясь земли, он сделал всех на проспекте, да и сам проспект перекрутил вверх тормашками и выехал там, где никто еще не выезжал. Он орал так, что все глохли и офигевали на дороге, и расступались, расходились. МЫ ЛЕТЕЛИ! И это было страшно до дрожи, а еще более был страшен повод к вызову и то, что нам, вероятно, предстояло увидеть, сделать и сказать.
Мозги компостировало только одно – «возраст 20 дней» и тельце детеныша, пронзенное какими-то штырями. И все. ВСЕ. Ведь это реально смерть. А это дите. И надо будет реанимировать даже мертвое дите, даже со штырями в теле. И как все это делать? А как быть с этими штырями? Спасатели уже едут, что бы снять ребенка со штырей или как нам реанимировать-то?
И еще – чем нам реанимировать? Пока летели по проспекту, я носилась по салону и доставала все, что есть у нас в машине для реанимации новорожденного. Перерыла всю реанимационную сумку – у нас нет трубок для интубации новорожденных. И что делать? Ну нет таких вот маленьких трубок. Есть детские, но для возраста от трех лет. Что делать-то? И у ларингоскопа клинков нет маленьких. Это же 20 дней! 20! Это, считай, еще зародыш какой-то…
Орем, вопим сиреной, едем, думаем, к чему приедем. Навигатор орет – там старший врач хочет знать, что у нас и как, и что бы отчитались обо всем. Понятно, такой повод, что аж муторно…
Подъезжаем уже к дому, осталось проехать во дворы и мы на месте. Дорогу преграждает грузовая машина, гаишники и какая-то легковушка. Они, видите ли, поцеловались аккурат у въезда во дворы, к ряду домов, один из которых наш. Мы орем сиреной. Гаишник выскакивает из своей машины и перекрещивает руки, давая понять, что проезд закрыт. Но вот беда, другого проезда во дворы нет. Только этот и он перекрыт поцеловавшимися машинками. Выскакивает мой доктор, орет на гаишника, что там на вызове ребенок умирает и что бы убирались все с нашей дороги. Орем, вопим сиреной. Гаишник офигел. Я, честно сказать, тоже. Даже подумала, что доктор сейчас попрет драться с гаишником и сам раздвигать машинки, что бы нам проехать.
Вижу, что сзади нас прижимает еще скорая и на ней надпись «Детская». Ухх… От сердца отлегло. У них есть все. И трубки, и кювезы, и все-все для детей любого возраста. Они спецы, и они едут на этот же вызов. Слава богу!!!
Офигевающий гаишник приказал машинкам освободить проезд, уж не знаю, составили они там схему или нет, но все освободили нам проезд без слов. Мы ринулись во дворы. Синхронно со спецами остановились у подъезда, вытащили свои сумки, бегом в подъезд. Время прибытия – 6 минут. Бегом на второй этаж. Мой доктор приободрился, пропуская детскую бригаду вперед. Мои же чувства сложно описать. Я хотела бы остаться во дворе у машин и не видеть, не знать и не слышать ничего. Слабачка! Пру со всеми. Дверь квартиры приоткрыта. Все кинулись внутрь. Нас четверо. Встречает мать, вся в слезах. Думаю, что сейчас увижу детеныша, пронзенного штырями, всего в крови и мертвого…
Но… Дите 20 дней от роду мирно спало в своей кроватке и даже во сне сладко посапывало. Мы все вчетвером уставились на эту идиллию.
– Кто? Где? Что за штыри?
– Я перестилала постельку, сняла матрас, а под матрасом железная решетка… Пока перестилала, положила ребенка на подушки рядом, а он скатился прямо на железную решетку, и мне показалось, что перестал дышать, а потом заорал, – лепетала непутевая мамашка.
На лбу небольшая ссадинка и все. Живой, дышит, спит, сладко причмокивая.
Какое это облегчение! Не передать словами! Это ж просто невероятно!
Живой, дышит и не пронзен штырями…
Детская бригада нас отпустила восвояси. Мы им не нужны. С ребенком все в порядке. После я у доктора педиатра узнала, что они отвезли все-таки ребенка в больничку, на всякий случай, хотя там было все в полном порядке, но так спокойнее. 20 дней все-таки…
А мы на полусогнутых от стресса ногах поперли вниз в машину. Уже загружая свои сумки обратно в машину, видим, как на всех порах к нам во двор на этот вызов мчится реанимация с другой подстанции. Выпрыгивают двое, сумки и все дела. Еле остановили их. Объяснили, что там все в порядке и все живы и здоровы. Обрадовались.
– Так и до инфаркта недалеко, – вздохнул мой доктор…
Дают нам с доктором повод к вызову «плохо с сердцем» к даме 80 лет. Вызывает полиция, а в примечании написано «ждут спасателей вскрыть дверь».
Все как всегда. Одинокая бабулька упала дома, встать не может, дверь открыть не может, соседи услышали крики и вызвали полицию, а те спасателей и нас. Все как всегда.
Пятиэтажка. Очень неудобный подъезд к которому наша машина близко не может поставиться. Вертелись, вертелись и так, и эдак, но пришлось за километр встать и приютиться рядом с машинкой полиции.
Взяли ящик, кардиограф. Третий этаж. Встречает полиция. Трое парнишек в форме, из карманов которой торчат постоянно бурчащие рации, в бронежилетах и с автоматами наперевес, уставшие, кому-то все время звонящие по мобильникам.
– Мы тут уже час. Спасатели все никак не едут, хотя им ехать-то всего ничего, они же недалеко, – вздохнул один из них.
– Она хоть живая? – интересуется мой доктор
– Да. Слышно, как она там в квартире стонет. Мы даже с ней переговаривались через дверь.
Подошли тоже к двери, постучали, позвонили в звонок. Тишина.
– Затихла что-то…, – вздохнул полицейский. – Может быть, сознание потеряла… Бабуля!!! Бабуля!!! Отзовитесь!!! Скорая приехала, сейчас спасатели приедут и дверь откроют! Слышите меня!!! Отзовитесь!!!
Где-то в глубине квартиры что-то зашуршало, потом послышался приглушенный стон.
– Кошка там у нее живет. С кошкой-то что? – это выглянула из-за спины полицейского соседка.
– Да мы вот о кошке сейчас меньше всего думаем… Идите-ка вы домой к себе, – попытался убрать любопытную соседку мальчик-полицейский.
Та, обиженно бормоча: «ну это же я ведь вас вызвала, это вот я все услышала и вызвала», ушла к себе на этаж.
Время тянулось медленно. Мы с доктором стояли, подпирая стены около окна, глядя на золото осени и ловя тепло солнечных лучей, полиция сидела на ступеньках подъездной лестницы, я дивилась взглядом на их автоматы и бронежилет, и то и это так хотелось потрогать, примерить на себя. Интересно, бронеки сильно тяжелые?
– Пойду-ка я за волокушами схожу. Чую, что там все не очень хорошо… Что бы уж сразу погрузить и вперед.
Сказав это, я отправилась вниз. Просто стоять уже устала и решила размять ножки. Внизу встретился водила.
– Что там у вас?
– Ждем-с спасателей дверь вскрывать.
Взяла волокуши, привела с собой любопытного водителя. Стоим все вместе. Ждем, болтаем о всяком разном. Нашего водителя больше всего интересует, не нашли ли тех маньяков, которые стреляют по колесам и убивают водителей на трассах.
– Нет…, – качают полицейские головой. – Не нашли…
И вот после получаса ожидания к нам спешат спасатели.
Их так много… Целых шесть штук. С инструментами самыми разными, с чемоданчиками, в спецодежде и в таких сапожищах… Ох…
Одну дверь вскрыли довольно быстро, там замок был фиговый, а вот вторую, железную, застопорились…
Грохотали так, что уши чуть не взорвались. Кажется, весь подъезд высыпал из своих квартир спросить, что это там такое происходит и был послан обратно к себе.
Дверь, конечно, сделана была на совесть.
– Вот поэтому я и запрещаю своей матери устанавливать железную дверь. Вот поэтому. Фиг ее вскроешь, если что, – бурчит наш водила.
Замки не поддавались. Спасатели чертыхались. Один они вскрыли, но был еще второй, какой-то скрытый, который непонятно где и как.
– Забаррикадировалась бабуля…
И только когда притащили болгарку, все пошло к развязке. Искры, вонь и грохот сделали свое дело, отломанную дверь оттащили, дым рассеялся и…
– Да, она здесь лежит. Идите, скорая, – пропустил нас в дверной проем спасатель.
Зная уже, что к чему на таких вот вызовах, мы заранее позаботились о своем комфорте и нацепили маски, внутрь маски положили влажную ароматную салфетку, но все равно запах проникал сквозь все барьеры… Сладкий запах гниющей плоти и вонь испражнений…
Захотелось блевануть, но мы же профи – все нормально, глаза лишь заслезились, ища в полутемном узком коридоре человеческое тело.
Вот и оно. Лежит ничком, лицом в пол. Дышит… Стонет…
– Бабуля! – окликнули мы тело
Тело подняло голову.
Ее глаза уставились на нас, по щекам текли слезы…
– Я знала, что вы меня услышите… Знала…, – прошептала она одними губами. – Можно мне попить…
Пока доктор начал осматривать ее, я метнулась на кухню. Очень приличная квартира, чисто все убрано, на полках кружечка к кружечке, полотенца чистые, кружевные нашивочки на стульчики. Столик, плита – все чистое и отмытое. Так все приятненько. Чувствуется, что бабуля следила за квартирой.
Налила в кружку воды. Назад к бабуле. Как она пила! Это надо было видеть! Она тряслась всем телом, пытаясь перевернуться хоть как-то (лежала на животе), что бы припасть к кружке. Когда мы вошли, казалось, в ней еле теплилась жизнь, но тут она собрала все силы, что бы пить, пить и пить. Глотала жадно, обливаясь, пыхтя. Кружка была пуста за считанные минуты.
С помощью спасателей бабуля была вытянута в светлую комнату, где мы могли уже с ней нормально работать.
И тут нашему взору предстала нелицеприятная картина. Ее ноги сверху до низу – это один сплошной пролежень, гниющий пролежень, на груди тоже гнойные пролежни.
Бабулька-то полная очень, жира много, кожи много – вот поэтому так и получилось.
С трудом преодолевая подкатившую тошноту, бинтую ее ноги. Позиционное сдавление. По идее, надо ведь жгуты накладывать, но вот куда? Там ноги прямо от паха и до самых стоп – гниль, там даже живот и грудь тоже гниль. То есть вся передняя часть бабули – большой такой гниющий пролежень… Жгуты накладывать не стали. К тому же правое бедро оказалось вывихнуто. Забинтовала ноги, наложила повязки на весь этот ужас…
Доктор пытает бабулю кубиталкой хоть куда. Но вен нет. Совсем нет. А давление 60 на 40… Капать по-любому надо. На локтях тоже пролежни, но не такие уж что бы совсем все плохо, но вот вен нет. Скорее всего, перераспределение крови произошло.
Вторая кружка воды осушена. Бабулька постепенно оживает. Уже может связанно говорить с нами.
Она упала пять дней назад. Пять дней она лежала вот так в коридоре в одном положении из-за вывихнутого бедра и не могла толком пошевелиться. Она кричала все эти пять дней, кричала что было мочи, но никто ее не слышал.
Она живет одна, и из родни у нее только дальний какой-то племянник, живущий в другом городе. Но она же была здоровой, ходячей, сама себя обслуживала, сама ходила в магазин. Все сама.
– Я так кричала! Когда уставала, то засыпала, потом просыпалась и опять кричала.
Вот на пятый день кто-то из соседей все-таки услышал этот крик.
Кажется, что жива бабулька оказалась только из-за своих габаритов и жировых запасов – очень полная. Пять дней без еды организм спокойно выдержит, но вот без воды… Как вот она продержалась без воды пять суток? И жива, и даже в сознании.
С трудом поставив самую тонкую желтую кубиталку, сделали фентанил, прокапали флакон натрий хлора и покатили в больничку.
А полиция осталась опечатывать квартиру. Только вот как приладить обратно дверь – это вопрос, который так и остался вопросом после нашего ухода.
В машине бабулька все рассказывала нам, как все эти пять дней кричала и спала, кричала и вырубалась, кричала и теряла сознание, но кричала и знала, что ее услышат, ведь знала же, и ее услышали…
Вот только одно но… Обе ноги она не чувствует совсем. Даже когда мы ее переворачивали и еще не знали о том, что бедро вывихнуто, она почти не пикнула, а ведь должно быть сильно больно, обе ноги у нее большой такой гниющий пролежень… Судя по этому жуткому виду, кажется, что потеряет она обе ноги, а если и выживет после, то как и что будет дальше, непонятно… Да и выжить шансов не много – сепсис, но у нее такая жажда жизни, что все может быть…
Сдали в реанимацию живой, но что там будет дальше? Шансов очень мало что поборет сепсис, что не откажут почки и выживет…
Пятеро суток без воды, еды, с вывернутым бедром, постепенно гния пролежнями, без возможности толком шевелиться в узком коридоре, крича до изнеможения, засыпая, потом снова крича, теряя сознание и силы, но встряхиваясь и опять крича, что бы обнаружили, что бы спасли из плена квартиры.
И почему соседи лишь на пятый день что-то да услышали? А где они раньше-то были? Почему ничего не слышали или слышали, но ничего не предпринимали? Эх…
Страшно представить, что творилось в мозгах этой старушки за все эти пятеро суток, что она думала, что ощущала.
Песня Бии Джиз «Стеинг ин лайв» идеальна для реанимации. У нее ритм 100 в 1 минуту, и если качать и слушать эту песню, то будешь, попадая в ее ритм, качать четко 100 ударов в минуту.
Вчера мы качали без этой песни… Вообще без всего лишь думая, как описывать смерть при 03. Там другого просто не дано. Скорее всего тромбоэмболия…, может как осложнение инфаркта… Мужик 43 лет, синий уже весь, при нас единичные вздохи…
Сын рядом в каком-то ступоре… Мальчик сегодня потеряет отца навсегда… Вот ведь как… Понятно, что бесполезно, понятно, но качаешь в какой-то надежде, что ли, или просто чтобы не было жалоб и недомолвок, что вот, мол, приехали и ничего не делали.
Нацепила ЭКГ.
– Мелковолновая фибрилляция – бить нельзя, – констатирует доктор, когда я притащила ей дефибриллятор.
Пока просто качаем и ждем крупноволновой, чтобы дать разряд. Все готово. Только дай команду… Но всё мелкие F волны и никак… Никак невозможно бить… Только навредишь и остановишь сердце совсем…
Куда-то кубиталка попала. Давления уже давно нет. Так что непонятно, куда там стремится адреналин, но куда-то уходит, и даже сердце ритм выдает, и даже иной раз и синус единичный проскакивает и срывается в мелкую фибрилляцию. Вот ведь как…
Ребенок. Мальчику лет 15 на вид. То к нам прибегает, то на кухне сидит весь никакой…
Смерть рядом… Качаем уже минут тридцать. Дыхания нет. Дышит аппарат. Хорошо хоть мы заинтубировали успешно. ИВЛ-ВВЛ дышит за мужика. Зрачки широкие, рефлексов нет, ничего нет, но сердце еще выдает синус и волны фибрилляции…
Вот оно! Вот! Крупные волны пошли. Дали разряд. Тряхнуло тело чуть. Пока 200… На ЭКГ разряд и синус… Есть! Адреналин почти весь, который был в ящике. Синус есть чуть больше минуты и… снова мелкие волны фибрилляции – бить нельзя…
Ждем либо прямую линию, либо крупную фибрилляцию… Адреналин опять… Качаем… Ну что мы можем здесь, в квартире, в маленькой комнате, где двоим-то тесно, в панельной пятиэтажке у раскрытого балкона, куда так и не дошел наш больной? Что можно вот тут сделать? Пот градом… Я вся мокрая… Доктор – пот со лба капает, мокрая форма… Ей еще оформлять все это, а это ведь смерть явно, и ничто не изменится, только лишь время скажет, сколько еще качать и бить, или не бить, а только качать, или уже и не качать вовсе, а оформлять… Будет прямая линия – все констатируем… А пока…, пока пытаемся хоть что-то хоть как-то… Ребенка жалко…
Мы нашли мужика уже без давления, с единичными вдохами, вызвал сын, повод гласил: «отравление газом, без сознания», а на самом деле газ тут не причем, просто забыл мужичок закрыть конфорку, поскольку плохо стало, поспешил он к окну, потом на балкон, уже задыхаясь, до которого не дошел, но не от газа плохо стало, не от него, просто сын решил, что раз пахнет на кухне газом, конфорка открыта, отец задыхается, значит газом отравился…
Мы же все спокойно дышим и ничего, от больного не пахнет газом и вообще ничем не пахнет, лишь смертью… Как-то так… ТЭЛА это… Синюшное лицо… Не спасти тут. Вот как не пытайся, не вытащить…
Пока качаем… Мысли всякие лезут… Лидокаин попробовать, авось мелкую переведет в крупную фибрилляцию, а потом стрелять… Что еще может перевести мелкую в крупную?
Озвучила.
– Теоретически может быть…
– Давай попробуем…
Это не по стандартам, но черт знает… Спишу лидокаин куда-нибудь…
Попробовали… Нет, лидокаин ничего не сделал… Так мелкая и осталась…
Час прошел… Качаем… Уже прямая линия… Качаем… Адреналин весь… Только выждать чуть и констатировать… Все… Здесь смысла нет… Мальчика жалко…
Констатируем… На мальчика жалко смотреть…
– Есть кто из взрослых?
– Тетя скоро приедет.
– Как скоро? Позвони ей, спроси, когда приедет.
