Подозрения подтвердились. Я дошёл почти до противоположного берега, но не решился перейти, там, где полынья уходила под лёд, образовалась глубокая промоина. Недолго думая, ударил остриём, с громоподобным треском побежали извилистые трещины. Отступил, не хотелось очутиться в промозглой воде. Над спящими кустарниками взлетели сойки. Пригляделся. Тёмные тени мелькнули на белёсом фоне. Между деревьями передвигались перебежками кочевники. Солнце светило ярко, от слепящего блеска, щурились очи. Попятился. Ближе к заберегам торос крепчал и приходилось интенсивнее долбить зеркальный мост, пока не появилась брешь. Вдруг над головой пролетела стрела, а потом ещё и ещё, но чудодейственная броня уберегла от погибели. Стрелы зависали на расстоянии локоть, а затем падали, стоило мне сделать шаг назад. Воспользовавшись затишьем, добежал до берега, схватил лежащий первый попавшийся пенёк, пришлось потрудиться, примёрз, раскрутил вокруг себя, бросил в ледостав, следом второй, поменьше. Вверх взметнулись ледяные брызги. Мост уже не был настолько прочным, что не могло ни радовать. Я надумал приподнять намертво примёрзший ствол, кроны которого находилась подо льдом, но, как не старался, силушки не хватило. Никак не поддавался. Тогда просунул меч под бурелом, надавил на рукоять, как на рычаг, издавая рык. Но быстро отказался от этой затеи. Вражеские стрелы, рассекая воздух, обрушивались на белую твердь, те, что должны были пронзить грудину и живот, падали оземь или пролетали мимо. Ветви, покрытые охапками снега, тотчас же сбрасывали наряды. Позади раздался крик, обернулся. Со стороны крепостных стен навстречу кто-то бежал.
"Помощь, мне бы не помешала!"– подумал вслух, но крикнул иное, прогоняя прочь:
– Назад! Половцы! Назад! – А сам хватал, то что попадалось под руку, валежник, наколотые дровишки и бросал в ледостав, дабы разбить толще льда.
Звонкий отклик отразился во всех уголках Белозерки, но половцы продолжили наступление. Один из них яростно перепрыгнул на переправу, пробежав пару сажень, завизжал, свинячим писком, провалившись под лёд. Я запрыгал от радости. Ащеул поганый, высунул морду, доплыл до края полыньи и всё пытался налечь на закраину, закидывая ноги на припай. Ему на помощь бросились сообщники, но лёд был слишком тонок: один за другим они уходили под воду, а затем всплывали.
"Вот гады живучие!" – сердито поднял очередной колодник, дабы добить утопающих, как вдруг разнёсся эхом писклявый голос. Повернулся и тотчас ужаснулся, увидев мальчонку поодаль от меня, того самого, что прибыл с князем. Я его сразу узнал. Его рыжие кудри горели огнём, переливаясь в солнечных бликах.
За спиной донёсся шелест и скрип под тяжестью шагов, между кустами сухого бурьяна: в морозной тиши, они звучали отчётливо, как молот по наковальне. Высунувшись из-за дерева, громоздкая фигура кочевника прицелилась из лука: сначала направил стрелу в мою сторону, помедлил, издал смешок, выстрелил в приближающегося мальчонку. Я швырнул в него колодину, завопил:
– Ложись! Ложись! На землю… Живо!
Боярский сын услышал, распластался, уткнувшись носом в снежный покров. Даже почудилось, что мёртв, но к огромному облегчению, покрутил головой вправо-влево, а затем и вовсе вскочил, на свои двои, умчался прочь. Не успел перевести дух, как передо мной возникло чучело, невысокого роста, на башке шлем с личиной – металлическая маска, полностью закрывавшее лицо, с горбатым носищем. Мне почудилось, что оскалил пасть, зарычал, бросился на меня, размахивая саблей. Я обнажил меч, двинулся вперёд по касательной, радуясь возможности поучаствовать в настоящей схватке. Весь мой опыт в военном деле заключался в том, что три раза в седмицу, бывший воевода по доброте душевной обучал детишек из посада, желающие пополнить ряды младшей дружины. Я не был прилежным учеником, но кое-что запомнил: "Андроша! – твердил старик, – всегда атакуй по косой, постоянно меняй направления, совершай манёвры, води противника в заблуждение!”
Отец был знатным кузнецом, но не ведал о хитростях боя, да и я, если честно, несерьёзно относился к учениям, считал, что главное – силушка, и нет ничего проще – прицелиться получше, замахнуться пошире, да вдарить посильнее. Сразу допустил ошибки. А ведь Бродек говорил, что нужно правильно расставлять ноги во время атаки, не ставить их слишком близко друг к другу, дабы не потерять равновесие. Сильно наклонился вперёд, оторвал пятку от земли, едва не распластался. Выставил меч прямо перед собой, ну, чтобы держать противника подальше от себя, а надо было направить к горлу, а лучше к глазам. Я защищался как мог, уклонялся от ударов, обходил с боку атакующего. В какой-то момент закричал, как раненый зверь и рванул вперёд, сокращая дистанцию. Кочевник, видно, не ожидал пылкого напора, обороняясь, отступал по кругу, а я, воспользовавшись его смятением, ловким движением сбоку, нанёс удар по руке. Супостат окаянный завопил, переложил оружие в левую ладонь. Не давая одуматься, стал атаковать, сокращая дистанцию. В какой-то миг клинки соприкоснулись. Я расслабил хватку, решил использовать силу неприятеля, против него самого: как только мой клинок проскочил под его мечом, сделал выпад, разворот, нанёс удар в спину. Он пошатнулся, но не упал, видно удар, был несильный, смазанный, сказалось отсутствие опыта, усталость и предательский холод. Разозлившись пуще прежнего, кочевник начал нападать более ожесточённо, слышно было, как сабля рассекала воздух, при этом он выкрикивал какие-то непонятные слова. и Они становились ещё свирепее в те мгновения, когда по непонятным причинам, его отбрасывало назад. Мне едва ли удавалось отбиваться, скорость и техника пугали и восхищали одновременно. Лишь теперь осознал, что гордыня – первый шаг к проигрышу. Под грозным натиском я отходил по прямой. Начал допускать одну ошибку за другой, начисто позабыв о наставлениях учителя. Дикий страх прорывался наружу, ноги едва удерживали меня, внутри горело, а отдышаться, не предвиделось. Я не сразу понял, что отступление спиной – прямая дорожка к поражению, шанс оторваться от нападающего таял с каждой минутой, но сдаваться не собирался. Ушёл в контратаку. В тот момент, когда кочевник в очередной раз замахнулся, притворился раненым, громко взвизгнул, выронил меч, нарочно падая на снег. Я не знал, защищает броня только грудь или всего целиком, но двум смертям не бывать, а одной не миновать. Дикарь склонился, выдавил смешок, собираясь прикончить лежащего. Размахнулся для контрольного удара и, как только остриё оказалось с локоть от грудины, невидимая мощь отбросила его. Он отлетел на косую сажень: его жёлто-зелёные глазёнки наполнялись злостью, ненавистью, а ведь – это он пришёл на мою землю убивать, грабить, разбойничать, а теперь злится. Пока тот поднимался, встал на слегка согнутых коленях, меч "прибрал к бедру". Постарался принять спокойный, даже безобидный вид, следя за каждым движением кочевника. Мне померещилось, что тот усмехнулся, глядя на мою стойку, но я знал: "Визуальное нелепое положение клинка введёт соперника в заблуждение". Я понимал, что половец, в отличие от меня владел воинским мастерством, которое не научишься, сидя на заднице, слушая рассказы о храбрых подвигах богатырей, потому биться будет до победного конца. Сделал ложный замах, демонстрируя, что готов к нападению, обратив внимание, на то, что маска ограничивает обзор, задумал бить по самой уязвимой части туловища, по голенищам.
"Глаза не всегда видят то, что есть в действительности!"
Половец атаковал. Приблизившись, оттолкнулся от земли, будто заяц, и на пике своего прыжка нанёс рубящий удар сверху вниз. Я же сделал выпад, пригнулся, и с размаху отвесил низкий косой удар снизу вверх, по конечностям. Он плюхнулся оземь, корчась и визжа от боли, испуская пронзительные нечеловеческие звуки. Алые капли проступили через одежду, окрашивая снег в багряный цвет. Я не испытывал ни жалости, ни раскаяние, от макушки до пят прокатилась предательская дрожь, хотя так и не понял, от страха, усталости, холода или оттого, что впервые нанёс увечья человеку. Оправдывая поступок во благо, ведь лихо содеял ни от жажды крови, а во спасения, успокоился, подошёл, снял обличие. Кочевник кряхтел, не в силах подняться. Я занёс меч, но убить безоружного не смог. Он посмотрел на меня, засмеялся.
Выглядел половец необычно: на вид годков двадцать, безбородый, на искажённой гримасе, цвета ржавого гвоздя, виднелся ужасающий шрам ото лба до подбородка, длинные жёлтые волосы заплетены в две косички на висках, и одну толстую в середине затылка, соединялись на шее бронзовыми круглыми бляшками. Защитной брони не заметил. Поверх кожаного халата с золочёным рисунком, надет шерстяной кафтан, расшитый узорами, украшенный галуном по вороту. Вдоль рукава запахивался налево, широкие штаны и мягкие сапоги выше колена с мысообразным выступом, при помощи крючка и ремней закреплялись на пояске, обшитые холщовой тканью и бубенчиками. Я понял, что убитому принадлежали следы, обнаруженные на плотной корке пороши. На поясе посредством костяных петель подвешивались разнообразные предметы: кресала, гребни, ножи, дротики и колчан со стрелами, с различными наконечниками. Рукоять изогнутой сабли, осталась зажатой в кулаке, и если бы не "гостинец" подаренный отцом на его месте, бездыханно лежало моё израненное тело. Неожиданно тошнотворный комок подступил к горлу, меня вырвало, глаза отяжелели, с трудом различал очертания. Словно сквозь сон, услышал испуганные голоса, голова закружилась, и я потерял сознание.
8 Глава
Держи язык за зубами… иначе голова с плеч.
Я очнулся в незнакомом помещении, как после узнал, это были княжеские хоромы. Высокие свечи в серебряных трехсвечниках освещали опочивальню. Облокотившись на перьевые подушки, сроду таких не видывал, схватился руками за голову, хмурясь и пытаясь вспомнить, как здесь очутился, но как ни старался, передо мной всплывал образ умирающего кочевника. Чувствовал себя паршиво: тело ныло, живот втянуло в подреберье, во рту пересохло. Заглянул под покрывало, а на мне надета лишь одна рубаха.
– Где одежда? Броня? Меч? – произнёс вслух, в надежде вспомнить хоть что-то. Распереживался, сел на край кровати, норовил поискать в сундуках и скрынях, но испугался, что застанут за лихим делом. Ещё не так поймут.
Кто-то ругался за дверью. Спорили двое: мужской голос был жёстким, требовательным, другой писклявый, принадлежал ребёнку. Он перечил и даже угрожал. Дверь распахнулась, и в опочивальню ввалились нарушители тишины.
– А-а-а! Горыня, мой спаситель очнулся! – Пронзительный звук отозвался в затылке звенящим гулом.
– Где ваши манеры? – настрого отрезал тучный мужчина средних лет, с лобастой башкой, тёмно-русый с проседью волосами и довольно длинной бородой. – Вы же не баба вздорная, чтобы так орать… Наставления имели значения, мальчонка успокоился, приблизился к изголовью, низко поклонился.
– Владимир Мономах, сын Переяславского и Ростово-Суздальского князя, прямой потомок рода Рюриковичей.
Я не сразу осознал, что за "важная птица", если честно, то вообще плохо соображал, да и реакция значительно ослабла, потому не соблаговолил подняться.
– Андрагаст! – тихонько пробурчал, будто воды в рот набрал, – сын кузнеца Андимира, безродный, из посада.
На шум прибежали караульные и разгорячённые дружинники с мечами и копьями в руках. Увидали, что угрозы нет, посторонних не наблюдалось, а княжич пребывает в добром здравии под надёжной охраной наставника, спрятали оружие. Всеволод Ярославович лично вёл отбор из числа воевод знатных бояр, для умственного, нравственного и военно-физического воспитания малолетнего наследника. За ними вошёл рослый, статный боярин в сопровождении полдюжины ближайших дружинников. Величественная осанка выделяла его среди остальных. На плечах накинута шуба, под ней узорчатый кафтан синего цвета ниже колен, украшенный золотой каймой, на шее сверкало оплечье – округлый воротник, расшитый драгоценными камнями. На рыжих кудрях – высокая шапка, верх из цветного бархата с опушкой соболиной.
Князь что-то шепнул деснице – правая рука и доверенное лицо, а тот уже Безбородову. Посадника сразу узнал, на откормленную свинью похожий, только хвоста не хватает. Возрастом зрелый, но не старый, низенький, толстый, с заплывшей мордой, что глаз не видать. Приказ получил развести огонь в печи из зелёных изразцов с узорами, выходившую прямиком в ложницу, да зажечь потухшие свечи. Служивые забегали. Множество мерцающих огоньков осветили роскошные хоромы: потолки были обшиты красным тёсом, украшенные золочёной резьбой и многоцветной росписью, стены обиты красивыми, расписными обоями из материи, на коих висели шкуры диких животных и оружие, на полу иноземные ковры. Вдоль стен лавки, покрытые красным сафьяном и войлоком. Слюдяные окна со ставнями завешаны тяжёлыми бархатными завесами.
Я тут же соскочил, ноги запутались в покрывале и, к своему стыду, распластался перед важнейшим людом. Владимир подскочил, по-братски протянул руку.
– Больной, аще слишком слаб! – эхом разнёсся хриплый голосок, а затем пробравшись через толпу, выглянул седовласый старик, недовольно покосившись на уважаемых "мужей", направился прямиком ко мне. – Ему потребно отдыхать… Поможем, – обратился к маленькому барину, – лечь. С вашего позволения, – снял шапчонку, в приветственном жесте отвесил поклон князю.
Они усадили меня на постель. Благо никто не обратил, что от своей беспомощности, я покраснел.
– Тихомир! Не гневись! Мы ненадолго! – Всеволод Ярославович был снисходителен к пожилому человеку, благоволил ему. Неожиданно для всех, князь стянул шубу с жемчужной застёжкой, подал мне со словами:
– Прими дар от чистого сердца. В неоплатном долгу перед тобой. За отвагу проси, что душе угодно! Говори без зазора… Ничего не жалко за твоё добро. А, когда поправишься, хотелось бы узнать подробнее о нападении кипчаков… Что-то в последнее время участились набеги на русскую землю.
Я до конца не верил в происходящее, словно во сне замер в сладостном недоумении и восторженном смятении.
– У меня забрали доспех и меч – это "гостинец" отца, пущай, вернут! – стуча от страха зубами, изволил жаловать.
Несмотря на лёгкую улыбку, во взгляде князя читалось нечто, напоминающие подозрение и недоверие.
– Поди украл, щенок, а ну, говорю правду? – накинулся с обвинениями
Безбородов. – Знаю, эту челядь…
– По себе не мерьте… Он, у отца кольчужные кольца чинил, ихней кузнец опочинил в прошлом годе, часом платить, а он в отказ, пригрозил кузницу сжечь, – крикнул я громко, дабы развеять сомнения, добавил: – А я… с малых лет мечтал вступить в ряды дружины, народ защищать от Иродов проклятых, да от таких… – злостно зыркнул на бездушного посадника. – Отец выковал кольчатую рубаху, да меч, дабы мог ратному делу обучаться. Он, у меня кузнец – золотых дел мастер!
– Врёт всё! Ух, я тебе задам… – пригрозил кулаком посадник. – Не верьте ему…
– Не вру… Не вру! Сами спросите, коли сомневаетесь…
– Хм, а малец не промах, норовистый… Палец в рот не клади, откусит по самый локоть, а то и в горло вцепится зубами, – молвил Добруш, оттесняя посадника за спину. – Разобраться надобно княже.
– И впрямь, Никанор Антипович! Настоятельно советую быть осторожнее со словами, а то ахнуть не успеете, как голова слетит с плеч,– укоризненный взгляд князя, заставил посадника замолчать.
Я был окружён незнакомыми людьми, кои глазели с нескрываемым любопытством и даже завистью. Не каждый получает вещицу с княжеского плеча. От столь пристального внимания испытывал внутреннюю скованность и неловкость, смущённо опустил глаза, заливаясь стыдливым румянцем: хотел похвастаться силушкой, а в результате демонстрирую слабость. Княже уже глядел доброжелательно, по-отцовски, одобрительно кивнул, поворачиваясь к наставнику:
– Горыныч! Как думаешь? С двумя учениками справишься?
– Ваша Милость! Обижаете! Буду рад служить! – Вот видишь, одна забота исполнилась, ещё чаго жалуешь? – ухмыльнулся княже, почёсывая огненную бороду, пытливо, с видимым интересом рассматривал меня. – Родичей предупредить надобно, что жив, здоров, а то спозаранку ушёл, а уже ночь на дворе… – по исказившимся лицам, догадался, что сболтнул глупость.
Воевода, сидевший подле повелителя, расхохотался стальным, раскатистым смехом:
– Во, даёт! Седмицу пролежал без чувств, – соизволил объясниться Добруш, княжеский воевода, – лекарей со всех окрестностей зазывали, даже из Киева, да что там… к бабкам обращались, никто не смог излечить недуг, не ведали ранее хвори такой, а он ничегошеньки не помнит. – На зов Владимира сбежались окрестные крестьяне, с вилами, топорами, кочергами, – продолжил воевода, – княжич поведал им о нападении половцев и смелом мальчугане, в одиночку сражавшимся с окаянными у реки. Всей гурьбой ринулись туда, а там, на окровавленном снегу лежит мёртвый кипчак, поодаль от него, подлеток десяти годов отроду, чуть тёпленький, но живёхонький…
– Владимир заприметил половцев аще в день прибытия. Вот и улизнул за врата проверить, и эта оплошность едва не стоила ему жизни, – добавил Горыныч, строго посмотрев на княжича.
Я сиживал на шёлковых простынях, обливаясь холодным потом, как громом поразило: "Семь дней!"
Заметив бледный вид, врачеватель забеспокоился, потрогал лоб, оттянул веки, приложил ухо к груди, сердце бешено стучало. Подозвал белокурую девчушку лет двенадцати, взял с подноса склянку с ядовито-жёлтой жидкостью. Я сделал глоток, невольно сморщился от резкого спёртого запаха. Терпкий напиток, разливаясь теплом, обжёг горло.
– На что жалуемся? Где болит? – полюбопытствовал старец, предположив, что данное состояние возникло из-за пережитого потрясения. – В рассудке? Помнишь, что случилось?
– С рассветом я надумал поупражняться, размять косточки, да жилы растянуть, ну… перед тем, как сразиться с гриди в бою, – начал свой рассказ, бросил взор на здоровенных присутствующих, с коими хотел потягаться силушкой. – Меня, сына кузнеца слушали затаив дыхание, знатные мужья и доблестные воины, сам Всеволод Ярославович. – Беда случилась бы! Долг каждого защищать землю, дом, князя… – добавил гордо, задрав голову кверху.
– Сколько тебе годков, сынок? – поинтересовался гридя – княжеский стражник с жуткими шрамами на левой щеке.
– Одиннадцатый пошёл, не обманываю… Силушка богатырская от батюшки досталась, – обиженно буркнул, поджимая губёшки. – Кузнеца, обладающего нечеловеческой силой, вся округа ведает. Он одной ладонью подкову сжимает, другой лошадь поднимает, а я… глупец, едва не подвёл его, потому как горделив был. Считал, что махать мечом больших знаний ни надобно, ни усердно упражнялся, поучения Бродека – наставника моего, запамятовал, за что испытываю глубочайший стыд, – признался, как на исповеди. – Соперник достойный подвернулся: шустрый как заяц, скорый как ветер, а саблей владел, будто с ней родился. Ежели не броня чудодейственная… так долго бы не продержался, уберегла родненькая… – проболтался я, закусив губу. – При атаках половец меч высоко поднимал, а ноги не защищал вовсе. Тут-то я и рубанул по конечностям снизу вверх: Бродек приёму обучил.
На лицах отразилось изумление и неподдельный интерес. Послышались перешёптывания по углам, присутствующие поднимали надбровные дуги, с недоверием изучали.
"Вот баламошка! Кто ж, за язык-то тянул!"– мысленно ругал себя за несдержанность. Пришлось идти до конца и всё поведать.
–– Не верите? Вижу, что не верите… А, я докажу! Можете со мной делать что угодно, только… слово дайте, что родичей не тронете!
– Во, охальник! – крикнул кто-то из ратников.
– Да, как ты смеешь?! – подхватил другой.
По мановению княжеской длани все закрыли рты и в опочивальне повисла тяжёлая тишина. Я сглотнул подступивший ком, прощаясь с жизнью, жалея лишь о том, что с родичами так и не повидался напоследок, но, к своему удивлению, услышал:
– Слово даю, княжеское! Ежели правду говоришь, за смелость и честность, вотчинные земли пожалую… но, коли слукавил, то… – поперхнулся, тяжко вздохнул, – разгневаюсь, не посмотрю, что Владимира уберёг от погибели. Врунов не жалую… нет им веры.
Спустя некоторое время в опочивальню вошли трое отроков, чуть старше меня, из младшей дружины. Один принёс новые шмотки, мои видно, пришли в негодность, второй держал отцовскую кольчугу, а третий – меч. Всеволод Ярославович с любопытством глядел, как идут приготовления. По правую руку сиживал грозного вида воевода, по левую – Владимир Мономах, за ними стояли гриди, посадник и Тихомир с девчушкой.
Вступать в бой в ночной сорочке как-то позорно, потому пришлось надеть богатый наряд: длинная рубаха с расшитым оплечьем, с цветной каймой по краям, штаны и сапоги, точь-в-точь как у княжича.
Мне стало не по себе, неуютно, сроду не носил такой наряд, у них запах даже другой. Я провёл руками по доспеху. Стальные пластины придали бодрости. Я прям почувствовал, как тело наполнялось живительной силой. Несмотря на все уговоры и протесты Тихомира, отступать не намеревался. Напряжение нарастало. Я окинул взглядом дворцовые покои, задержал внимание на рыжеволосом мальчишке. Заметно волнуясь, он шевелил губами, будто читал молитву. Сам не понимаю, но проникся к нему братскими чувствами. Его искренность трогала до глубины души. Сотнику по имени Юран, велели сразиться со мной, но по выражению лица видно было, что он негодовал: его устрашающая морда с жутким шрамом покрылась багряными пятнами.
Я вышел на середину, держа в руке меч. Принял атакующую стойку, прикладывая все усилия, дабы оставаться спокойным.
– Возьми щит! – с неожиданной недетской решимостью, настаивал я. – А не то… беды не миновать. Да… и ноги береги, потому как удар нанесу по конечностям. Но с первой выстрели в меня из лука, после швырни топор иль рогатину.
– Где ж, это видано братцы, чтобы сопляк указывал, что делать? – Юран усмехнулся уголком рта, угрюмо посмотрел через плечо, прищурил зенки. – Выпороть хорошенько розгами, да кустом крапивы, дабы помнил, как взрослых поучать, – добавил, то ли всерьёз, то ли посмеиваясь надо мной. – Ваше Величество! Это безумие… Малец болен, он не ведает, что творит… – вмешался Тихомир, направляясь ко мне. – Это я, как ваш лекарь говорю.
Всеволод Ярославович лукаво прищурился, так на меня посмотрел, аж мурашки побежали, повертел головой, почесал рыжую бороду:
– Выполняй! – распорядился князь, помолчал недолго, ответил старцу: – Ты видишь этот взгляд Тихомир и решимость в движениях? Он точно знает, что делает… – Лекарь с поникшей головой хотел было возразить, но князь остановил его движением руки: – Ну-с, Тихомир… полагаю, тревожиться незачем, – лицо смягчилось, как-то по-дружески успокоил.
– Нет-Нет!… Отец, помилуй! Он… Спас меня, а ты… лихо удумал? – взмолился Владимир, вскочил с лавки, встал перед князем, потребовал:
– Отмени приказ… Иначе…
– Во, малец даёт! – восхитился бесстрашию десница. – Весь в отца!
– Владимир, – рыкнул Горыныч, – не дозволено перечить… Сядь немедля… а то…
Страшно было подумать, какое наказание грозило Владимиру за непослушание. Княжич уселся на место, перекрестил меня, вполголоса пропищал: "Господи, помоги!"
На кой миг воцарилась давящая тишь, как будто перед непогодой. В воздухе чувствовалась невидимая опасность. Пламя в печурке разгорелось, огненные блики заиграли по хоромам от множества свечей. А у нас в избёнки они были большой редкостью, дорого. Маменька зажжёт лучины, да в светец ставит. Владимир зажмурился, закрыл уши, дабы не видеть и не слышать того, что произойдёт, мотал головой, будто пытался избавиться от нежелательных мыслей.
Всё произошло стремглав. Юрану подали лук со стрелами. Он до предела натянул тетиву, не теряя надежды, что князь оставит неистовство, но, нет: пустил стрелу. Ослушаться не мог, сам княже велел.
На лицах многих присутствующих проступали озабоченность, растерянность и даже страх, когда на расстоянии локоть от моей груди, стрела зависла в воздухе. Добруш аж вскочил, поправил шапку, перекрестился:
–Что за… чертовщина!
Я сделал шаг назад, и стрела упала на иноземный ковёр.
– Не может быть!
– Вот нечистая сила!
– Мать честная!
– Что же это… такое… колдовство? – посадник нахмурил брови, лицо от негодования сделалось красным, отчего он ещё более стал походить на свинью.
– Бросай! – велел я, командным голосом. При других обстоятельствах меня бы высекли розгами за такое своеволие.
Юран недоумённо посмотрел на князя. Всеволод Ярославович одобрительно кивнул, но в глазах читалась полная растерянность. Охи и вздохи пронеслись, когда и рогатина повисла в воздухе, не причинив вреда. Ужас застыл на бледных физиономиях взрослых и ликующий на детской, который радовался, чуть ли не подпрыгивая на месте.
– Нападай-й! – у меня было время оценить ситуацию, и теперь я знал, как вести бой.
Юран, вытащил меч из ножен, занёс над головой, оскалился, внушая противнику страх, побежал, хотя более напоминало быструю ходьбу. Движения тяжёлые, неуверенные поскольку привык держать в бою щит. Ратник имел внушительные размеры и чаще всего использовал мускульную силу, удары наносил длинные, рубящие, призваны, ежели и не разрубить доспехи врага, то хотя бы сбросить их, чтобы нанести серьёзные повреждения, но часто оставляет выставленные ноги незащищённые. Я же был ниже ростом и гораздо шустрее. Выждал момент, когда Юран занесёт свой меч для удара, тем самым откроется. Сделал резкий выпад, пройдя ниже линии атаки, перекат в сторону и, оказавшись за спиной, молниеносный удар по ногам. Всё произошло так быстро, что Юран не успел опомниться и заблокировать стремительную атаку.
– Ай да малец! – восхитился воевода, почёсывая затылок, – мал да удал… Не… ты видел княже? Каков… ловок… раз… два… и готов! Кхе… Кто бы мог подумать, а как мечом владеет… Хвалю! Стоящий боец!
– И впрямь, впечатляет… – согласился князь, изучая кольчужную рубашку: "Надобно доставить кузнеца во дворец, да выяснить в чём секрет доспеха. С такой-то бронёй войско несокрушимо. Киевский стол станет моим! И не только киевский!"
Юран испустил протяжный стон, с грохотом падая мордой вниз. Я кинулся к раненному, остальные, будто исполины, высеченные из дерева, замерли, уставившись, то на ратника, то на меня. Повернул его на спину, приподнял голову и положил на свои колени, запричитал:
– Говорил же, береги ноги… А ты… ты не послушал… – сам того не замечая, стряхнул слезу, размазывая кровь по щеке, – а теперича, вот…
Здоровяк, кряхтя, попытался привстать, но нестерпимая боль помешала содеять глупость.
– Полно! Полно! Нет вины, – пробурчал охрипшим голосом Юран. – Временами полезно прислушиваться к отрокам… Как думаешь? – подмигнул. – Кхм… Уроком будет!
– И как ерохвост… хлебом не корми, дай токмо погрозить, – проворчал Тихомир, примостился подле, осмотрел раны, тяжко вздохнул. – Кость не задета, однако крови многовато… Жить будет, а вот в строй вернётся, когда ащё! Покуда жилы затянуться… – А ты, живо в постель! – велел мне, в старческих глазах горело искреннее сочувствие. – С утреца пронаведую. – Соблюдая все почести, прихрамывая, зашагал к выходу, ворча на стражников, с трудом поднимающие раненого Юрана.
– Андрагаст, слово твоё твёрдое, нерушимое! Много на свете повидал, но такое чудо впервые… И я слово сдержу. – Князь величаво встал с лавки, вытянулся во весь рост, распорядился: – Обслужить, как самого дорогого гостя… Час поздний, пора и честь знать! – величавой походкой направился к выходу.
Вдруг перед князем, выскочил посадник, словно белены объелся, стал угрожающе размахивать руками. Добруш молниеносно среагировал, вытащил из ножен меч, перегородил путь, процедил:
– Ещё шаг и клинок оборвёт твою жалкую жизнь… С дуба рухнул? Пошёл прочь… окаянный!
– Постойте-ка… постойте-ка! Великий княже! – выкрикнул расшатанный пьянством Никанор Антипович, – что же получается, под боком живёт чародей, богохульник…
– Я вырву твой поганый язык и заставлю съесть! – начал вскипать, двинулся на обидчика, принял атакующую позу. – Отец руду в болоте нашёл, дни напролёт не спал, ковал железо разными способами. Не горел желанием отпускать далече, без брони. За жизнь мою опасался…
– А шо… за неё опасаться, грош – цена ей… челядь!… Ваша Светлость! Выходит, – рот посадника искривился в усмешке, – малец, колдун… по всему вероятию злословие произносит… В темницу бы его, да розгами… изыди изгонять. Вы токмо гляньте? Это не бог, весть – какая броня! Здесь воочию не обошлось без колдовства.
– Незачем показывать невежество, ежели в голове хмель одна гудит, – не сдержался я, неприязненно поморщился. – И впрямь, несхожий с защитной рубахой, сплетённой из железных колец куда лучше. Доспех, покрытый мелкими металлическими пластинами, находящих друг на друга, чем-то напоминает чешую рыбы, обеспечивает не только добротную защиту, но и подвижность. Ладно противостоит рубящим и колющим ударам, в бою убедился, спасает от стрел, не позволяя проникать сквозь дыры.
– Не слы-ха-но! Покуда не опробую, не поверю… Немедля… снимай! – не унимался посадник, бросился на меня, намереваясь, схватить за шиворот. – Нет-нет! – поспешно закивал я, вытянул меч вперёд, клинок упёрся в жирное брюхо посадника. – У этой кольчуги только один хозяин… не желаю более жертв… хоть тебя не жалко.
– Что-о-о! Да я ж тебя… юродивый… научу, как господ уважать!… Не, вы только поглядите…
Взоры знатных мужей устремились на повелителя, затаив дыхание, с нетерпением ждали распоряжения. Княже стоял мрачнее тучи, задумчиво потирая подбородок, наморщил кустистые брови. Повернулся к другам, чинно молвил:
– Коли наместник не дорожит своей шкурой и готов расстаться животом, – с трудом сдерживая гнев, – несмотря на уговоры, дадим ему такую возможность. – Уселся на лавку, обшитую красным бархатом, возмущённо скрестил руки, обжёг злобным взглядом наместника.
Каждый из приближённых ведал, что такая поза означала, решение окончательное, обсуждению не подлежит. Ко мне подошли стражники, помогли снять кольчугу. От ярости я сжал рукоять меча до белых костяшек, так сильно стиснул зубы, что даже челюсть свело. Владимир подошёл ко мне, шепнул, но я не расслышал, не мог оторвать взгляда, как "жирная свинья" пытается надеть мой доспех. Железная рубашка посаднику была маловата, но он настойчиво твердил о намерение испробовать, несмотря на то, что жирное брюхо едва не лопнуло, от попыток застегнуть заклёпки. Держался излишне своевольно, да и вообще образцом честности и порядочности не слыл. Был жаден да блудлив, уж сильно падок до женской красоты. Более женщин, любил злато. Поговаривали, что впал в немилость за деяния нечестивые, ведь сам княже воздерживался от разгула и беспутства, подавая пример своим подданным. Обезумевший вконец, приплясывая, приговаривал:
– Э-э-э, не… этого… с глаз долой, – с презрением указал на меня пальцем Никанор Антипович, – дабы слово колдовское не молвил, – звучно икнул, чем вызвал смешок княжича и ухмылку на моём лице, пошатнулся, едва удерживаясь на ногах.
– Что ты себе позволяешь, Никанор Антипович? – взревел воевода, укоризненно покачивая головой. – Ой, заговариваешься… Кабы не пожалел… – Ивар! – окликнул негромко десятника, стоящего за спиной, – покончим поживее!
– Ха-ха-ха! Это что за страхолюд, ик… С такой-то рожей… – с некоторым вызовом заверещал Безбородов, закатываясь идиотским смехом. Огляделся вокруг, словно приглашая всех на потеху, но никто кроме, него не веселился. Я бы поостерёгся смотреть на этого грозного дружинника, а тем более кричать в его сторону обидное словцо. Ивар походил на Волота – великана, что по народным поверьям стоял на границе двух миров, людского Яви и мира тёмных богов – Нави: огромного роста, не менее трёх аршин, а то и поболее, исполненный необычной силой. На вид годков сорок, но двигался настолько быстро и ловко, причём совершенно бесшумно, будто каждый шаг тщательно отточен. Сорвал с ремня палицу, оскалился злорадной ухмылкой, пустил слюну и, не дожидаясь позволения, запустил со всей мочи в посадника. Палица свистнула в воздухе, оставив вмятину на кольчуге, с грохотом отскочила в сторону.
Безбородов ахнуть не успел, как от мощного удара его отбросило на две сажени.
Наступило короткое молчание. Мы испуганно переглядывались друг на друга, со стороны походили на загнанных зверей. Посадник не вставал, лежал, не шелохнувшись.
Я двинулся к нему, но Горыня придержал мой порыв, мотнул головой, мол, погоди малость.
– Никанор… поднимайся! Хорош народ пугать! – Добруш вскочил, настороженно вскинул брови, а в голосе послышалось тщательно скрываемое волнение. Ответа не последовало. – Ну же… поднимайся… Повалял дурака и полно!
– Поди проверь! – встревожился князь и тут же попытался скрыть смятение, взмахнул рукой, но жест однако, получился запоздалым: Добруш уже отреагировал. – Что-то не так…
Воевода в два шага оказался подле неподвижного тела. Наместник не дышал, его глаза незряче смотрели вверх, а руки вытянуты вперёд, словно в какой-то момент разум к нему вернулся, желал защититься от удара.
Добруш, кряхтя, присел на корточки, прощупал пульс на шее, оттянул веко и только после проделанных процедур, с дрожью в голосе заявил:
– Мёртв! Сомнений быть не может… Кхм… поди от страха помер. Внешних повреждений не видно.
Княже грозно ходил из угла в угол, глядя в пол. Вдруг остановился, с прищуром уставился на меня, внутри сжалось от нехорошего предчувствия. После посмотрел на мёртвое тело наместника: во взгляде не было ни малейшего сожаления.
– Ну что ж… – И снова протяжная тишина. И снова князь обдумывал, взвешивал. – Слушайте и внимайте други мои, ибо то, что я скажу, останется за этими стенами, а ежели кто взболтнёт лишнего… голова с плеч… Горыныч! – сменил ледяное выражение лица на более располагающее. – Отведи отроков в хоромы наследника. Покуда не позовут, покои не покидать…
Идите… Нам с другами, есть что обсудить.
– А как же броня? – не удержался, тихонько, но упрямо спросил я, бросая косой взгляд на тело покойного посадника.
"Эх, жаль терять отцовский гостинец!" – подумал, мысленно прощаясь с бронёй.
– Тс-с… идём же Андрагаст… – почувствовал лёгкий толчок в спину и недовольное фырканье Горыныча.
– Вернут… позже, – добродушно и простовато, по-отцовски обронил князь, немного помедлив, добавил со значением: – Княжеское слово – на вес злато!
Мы вышли в сени, где на стенах висели металлические подсвечники с восковыми свечами, отчего светло было как днём. Шли длинными крытыми переходами. Я поёжился от холода, жалея, о том, что княжеский гостинец, меховая шуба, остался так и лежать на кровати. Не все помещения отапливались, а то и понятно. За детинцем бывал ни разу: на площади, на торгах, даже в конюшни, а в палатах, мечтать не смел.
Дворцовые хоромы состояли из особняков: княжеские, дружинные, детские, женские, соединялись между собой сенями. Покои знатных господ располагались на верхних ярусах или в теремах с башнями, имели три-четыре отапливаемые горницы: передние, задние, спальные, моленные, были и светлицы с красными оконцами из слюды, для рукоделия и других работ. По широкой лестнице поднялись на третий ярус.
Хоромы Мономаха были скромнее, чем те, в коих проснулся, и понятно, ведь они принадлежали самому князю, однако с невероятно красивым убранством. Имели три горницы: опочивальня княжича, Горыныча и для приёма гостей. Наша избёнка была гораздо меньше, а жило в ней аж девять человек. Пол из дубового кирпича, стены, обитые иноземными обоями из материи. Я слыхал о них, но не видал. В глаза сразу бросилась печь из синих изразцов. Вдоль стен лавки, сундуки, на коих лежали сафьяновые тюфяки, посередине стол, на белоснежной скатерти накрыты блюда с едой.
Владимир усвоил привычку, трапезничать перед сном: прислужники не решились убрать съестное, не дождавшись княжича.
Мы накинулись на еду, как голодные волки, с жадностью поглощая, пироги, оладьи, тушёную репу с мёдом, жареное мясо, рябчиков, запивая ягодным морсом. Маменька хоть и готовила отменно, но многие вкусности попробовал впервые. Наевшись до отвала, мы разошлись по ложницам, Горыныч отдал мне свою кровать, вот только уснуть не мог, мучился в думках от пережитого. Мелкая дрожь сковала тело. Я тихонько вышел из горницы, дабы не разбудить Горыныча, похрапывая, он спал на лавке. Уселся возле печки, сколь просидел, не помню. Мысли стали путаться, набегать друг на друга и вскоре уснул, прямо на полу.
9 Глава
Прощание
С раннего утра царила суматоха и переполох. Причиной тому послужила скоропостижная смерть Никанора Безбородова. Местные бабы с коромыслами, да вёдрами, по воду пошли, а на берегу оледеневший покойничек, не кто иной, как наместник. Рядом с телом полевик – сосуд для носки питья в поле с мёдом. Подумали, что в хмельном угаре решил искупаться в проруби. О том, что он совершал безрассудные деяния, знали не только за крепостью, но и в посаде, потому никто не дивился. Скрестили пальцы, произнесли словцо за упокой, набрали водицы, да по избёнкам. Что им до чужой беды, когда самим худо, да и посадника не жаловали за стенами, по правде, авось и жизнь теперича наладится.
Крики, слёзы, причитания разносились со всех концов городища, более для видимости, чем от горя.
Небо хмурилось и сгущалось. Я сидел возле печки, грелся, потому как в хоромах ощущалась прохлада: ночью мороз ударил. Я постоянно думал о доме, щемящая грусть не давала покоя.
– Горыныч… а Горыныч, отпусти с родичами повидаться, не надолго, – обратился к нему, – маменька поди тревожится… Слово даю, лишнего не сболтну.
– Андроша! Ты гость, а нынче и мой ученик, но никак не пленник… Ступай, но помни, ежели нарушишь данное слово не только твоя голова с плеч слетит, но и моя, а также тех, кому лишнее сболтнёшь.
– Погоди, я с тобой, – Мономах выбежал из ложницы босиком, в одной рубахе, потирая глаза, – я щас, мигом!
– Не велено! – Рыкнул наставник, – князь запретил покидать дворцовые стены, запамятовал? Иль напомнить, что случилось в прошлый раз…
– Но, Горыня! – возмущённо запротестовал княжич, вскидывая руки. – Иначе… иначе сбегу, – с недетской решимостью, заявил он.
– Та-ак! Владимир, – Горыныч посуровел, – думаю вместо трапезы, порка розгами, вымоченными в солёной воде, будет куда полезнее… а следующую ночь проведёшь без сна, за молением и переписыванием древних библейских текстов, – выразительно понизил голос для прочего убеждения.
Горыныч уделял внимание не только овладению военными искусствами и физической подготовке княжича, приёмами фехтования на мечах и алебардах, стрельбе из лука, обращением с копьём, верховой езде, но и освоению письменности.
Владимир надулся, он слышал, что за непослушание могут, отправить босиком по снегу ходить, а ещё на кладбище ночью отправить или в места дурной славы, где водилась нечистая сила. У-ух! Но страшнее всего был бы поход в темницу иль на площадь, на отрубленные головы преступников смотреть. Поговаривали, что после такого наказания, можно тронуться, полудурком стать. Приуныл княжич, не хотелось ему в семь годков-то такой участи.
– Владимир, не печалься… я скоро вернусь, – решил успокоить и поддержать княжича, уж совсем поник. – Горыныч, а как я ворочусь-то? Стража не пропустит.
– С тобой гридя пойдёт, княжеский дружинник, он за дверью ожидает.
Звать…
– Ты же сказал, что я не пленник?… Разве за гостем следят?! – не дав договорить, с холодным возмущением завопил я.
– Следят, – спокойным тоном молвил наставник, – за всеми… и днём, и нощно, но… это ж для твоего же благо… – Тон сделался громче и вместе с тем сдержанней – чувствовалось, что он говорит о том, о чём должен был молчать. – Видишь ли, Андроша, пополудни послы от половецкого хана Искала, пожаловали. Прознали как-то… будь они неладны, что отрок… то есть ты… очнулся. Поведали нам, что младшему сыну хана, девица из посада приглянулась. Украсть желал в тот день… ну-с в жёны взять: обычай у них, видишь ли, такой… А здесь ты… на пути их встал. Теперича вместо свадьбы – похороны. Желает, лично суд над тобой свершить. Князь отказ дал, молвил: "Вы (на "вы" разговаривали с недругами) пришли на русскую землю с оружием, злодеяния совершать, бесчинствовать, а ещё чего-то требуете! А хану передайте, кто с мечом придёт, от меча и погибнет!" А говорю, чтобы понял всю серьёзность положения.
– Но… Горыныч… как? Кто посмел? – перебил я, за что получил выговор. – Да я ж его… доносчика, голыми руками… Уух!
– Андрагаст, будь уверен, найдут и накажут. Не серчай. Ступай.
За дверью ожидал дружинник в меховом кафтане, из-под соболиной шапки торчали длинные соломенного цвета волосы. На вид молод, крепок, широк в плечах. Он расхаживал взад-вперёд, недовольно фыркая, заложив руки за спину.
Я сразу узнал его. Давеча, в опочивальне присутствовал, не проронив ни слова. Поначалу подумал, что безъязыкий, потому как молчал, а глазёнки хитрые, с прищуром наблюдали за всеми.
"Не доверяют! – промелькнуло в голове, и вдруг так обидно стало. – Я маленький, что ли? – Ярость внутри закипала, кулаки сжались сами собой. Чувства смешались, не мог понять, на кого злюсь: на себя, на князя, или на княжеского стража, которого приставили, то ли следить, то ли защищать.” Остановился подле, окинул взором снизу вверх, продемонстрировал негодование:
– В няньках не нуждаюсь! Ходить за мной, не надобно… Я до родичей и обратно. Будь любезен, обожди где-нибудь… в питейном… – Не дожидаясь ответа, спустился по ступенькам на лестничный пролёт.
На его красной от мороза роже отразилось замешательство. На меня сердито смотрели стальные глаза, прям почувствовал, как они сверлят взглядом. Раздался оглушительный хохот, словно церковный колокол звенел в ушах. Повернулся, и к своему большому удивлению увидел, что уважаемый муж сменил гнев на милость.
– А, ты малец… норов, как жеребец необъезженный, – сказал он, прибавляя ход. – Не зря Всеволод Ярославович возлагает на тебя большие надежды. Ну, погоди же Андрагаст, никуда не деться, придётся нам вдвоём путь держать, хочешь ты того или нет. Привыкай, приказы не обсуждаются. Показывай дорогу! Зови меня Войша, что значит воин небесных сил.
– А почему небесных? – поинтересовался я, ступив на крыльцо, поёжился от холодного студёного воздуха.
– Андрагаст, а что ты знаешь о языческих богах?
– Ну-с, ранее… наши предки им поклонялись. Князь Владимир Красно Солнышко крестил Русь, а святилища языческих богов были уничтожены. А что?
– А, ежели скажу, что я… посланник богов, состою на службе у громовержца, Перуна, поверишь? – ни один мускул не дрогнул на его лице. – Видишь ли, до того как боги переселились в чуждые миры, меня, в Явь отправили, войско собрать для решающей битвы света и тьмы. Тёмные божества обиду затаили на смертных, не смирились, что люди стали другому богу хвалу возносить. Только никому не говори. А поведал тайну, потому как ты избранный. Для чего, покуда не ведаю…
– Ха-ха-ха! Посланник… богов, ну, ты даёшь! – Я расхохотался, держась за живот, чуть кубарем не полетел с крыльца. – Надо же такое придумать?! Посланник богов! Ха! Ну, и былинщик ты, Войша!
Хм, кто же знал, что он тогда не шутил…
К полудню погода ухудшилась, разбушевалась метель с порывами ветра. Улочки опустели, окна бревенчатых изб укрылись за ставнями, кое-где из труб валил чёрный, густой дым. На городской площади звонили колокола, проходила панихида, что-то вроде тризны, для того чтобы покойному на том свете жилось хорошо. Похороны Никанора Антиповича проходили на кладбище за детинцем. Народу было немного, непогода напугала любопытных людишек, а то бы не упустил возможности посудачить.
Мы передвигались не спеша. Ледяные хлопья слепили очи, приходилось закрываться руками. Пройдя через врата крепости, свернули на тропу, что вела к реке и по заберегам побрели к избёнке. Я не раз благодарил Горыню за подаренные сафьяновые сапоги с высоким голенищем, красные, подбитые подборами и подковами с множеством гвоздей, располагавшихся вдоль подошвы с тёплым подкладом внутри, а то мои пришли в негодность, да и тулупчик из медвежьей шкуры согревал так, что под шапкой, проступали капельки пота.
Вскоре дошли до того места, где произошла битва между крестьянским мальчишкой и воином диких полей. Под белой пеленой скрывались кровавые следы. Внутри что-то болезненно ёкнуло.
– Войша, а тебе бывает страшно? – вдруг спросил я, с грустью уставившись на ледяной мост, соединяющий два берега.
– Бывает. А что?
– Но, ты же такой большой и сильный?! Воин, там… небесный, хм…
– Андрагаст, быть сильным – не означает, не бояться! В разных ситуациях страх проявляется по-разному, иногда способен парализовать человека, лишает возможности не только двигаться, но и правильно мыслить иль, наоборот, может подтолкнуть к неожиданному, но правильному решению. Поверь, страх – это сильное чувство, основанное на одном из важнейших и необходимых инстинктах – инстинкт самосохранения и выживания. Он возникает в момент опасности или угрозы. Вот скажи, что заставило тебя разбить переправу? Я на миг задумался, вспоминая, тот день.
– Человеческие следы на поверхности наста. Отметины показались странными, не походили на мужицкие сапоги. Они шли в одном направлении. Не раздумывая, решил проверить, не чужак ли перешёл, а когда догадка подтвердилась, начал долбить лёд, ну, чтобы остальных задержать. Понимаешь, Войша… дед осенью помер… Половцы напали на близлежащую деревню. Дед не захотел отдавать товар, привезённый на торги: “Умру, внучок, но своё не отдам! – сказал он мне тогда.”
Меня в можжевеловую бочку посадил, предназначенную для засолки овощей, а сверху крышкой закрыл, велел тихонько сидеть, а сам бросился на врага с лемёхой – острый наконечник плуга. Я не помню, сколь просидел, от бьющего в нос резкого тошнотворного запаха прокисших овощей, гнили и плесени, к горлу поступал обжигающий комок, ноги затекли, хотелось пить. Стало тише. Лишь где-то слышался детский плач, всхлипывания и причитания местных женщин. Откинув крышку, я высунул голову, покрутил из стороны в сторону, поискал взглядом деда. Увидел его на земле, в лужи грязи и крови. Он лежал неподвижно, с открытыми очами, из груди торчали стрелы. Вылезая, не рассчитал силы, бочка завалилась набок, покатилась по улочке. От возникшего на пути препятствия подкинуло. Я вылетел из укрытия, сильно ударился головой обо что-то твёрдое. На мгновение в глазах потемнело, но я сжал кулаки, попытался подняться. Маменька в детстве постоянно говорила: "Что плачешь от таких пустяков, не зазорно? А что ты будешь делать, ежели тебе отрубят в битве руку или ногу?" Сделал шаг, споткнулся. Это были израненные тела: мужчина был мёртв, женщина еле жива. Она что-то хотела сказать, но из груди вырывалось лишь хриплое дыхание. Одной рукой прикрывала рану на животе, другой схватила мою ногу, просила о помощи. А я… не мог, не знал, что делать, стоял в кровавой луже как вкопанный, боялся пошевелиться. Медленно опустился на колени и дрожащими пальцами зажал рану на животе.
– Дочь… Они… забрали дочь… Спаси её… Полов…цы…
Женщина умерла на моих глазах. Я закричал, в животе свело, рвотные позывы подступили к горлу и не в силах больше сдерживать их, стошнило. К нам подбежал щупленький старик с длинной седой бородой, схватил за шиворот, вытащил из окровавленного месива.
– Живёхонький! – завопил старик, осматривая на повреждения и раны. Расцеловал в две щёки, прижал к груди. – Целёхонький! Ай да Андрошка! – Видно, знал меня, а я не помнил, может, просто запамятовал.
– Дед… там, на торгах… – выдавливая слова, умоляюще пропищал. – Ему… помощь – треба… Пусти!
Старик с оттенком сожаления отступил, взглянул на меня, а в его глубоких старческих глазах, видевшие все тягости жизни, читалась нестерпимая боль и безграничная печаль. Я отвернулся, чтоб он не увидел слёз: воины же не плачут. Стало так совестно, оттого что все они погибли, а я… остался жив. Поблагодарив на ходу, пустился бежать, нет, ни к деду, он был уже мёртв, к людям, которые звали на помощь. Понимаешь, Войша, я клятву дал сам себе, что никогда не стану прятаться… – прищурился, сдвинул надбровные дуги, вглядываясь в заснеженную пелену.
– Андрагаст, поверь, каждый человек, будь то взрослый иль ребёнок, пахарь иль дружинник, князь иль крестьянин, испытывают чувство страха, и в этом нет ничего постыдного. Но, со страхами нужно бороться, иначе они съедят тебя. Чаще всего нас пугает неизвестность и неопределённость… Гляди! Из-за непогоды мы не знаем, что творится по ту сторону реки. А, может быть, там враг притаился, выжидает момента, дабы напасть?! За неизвестностью скрывается опасность… А так как у нас нет ясного видения, происходящего и, мы не знаем, что нас ожидает, то возникает страх, помогающий нашему телу, подготовиться.
– Позволь не согласиться… Я не испытывал его в то утро?! – возмущённо запротестовал, размахивая руками.
– Потому что уже знал, к каким последствиям приводят набеги половцев… Ведь так? Страх, который испытал в тот скорбный день, помог принять быстрое и правильное решение. Я думаю, у тебя будет время разобраться и убедиться… Идём, Андроша! Тебя уже заждались.
Я стоял на крыльце, терзаясь сомнениями, не то, чтобы боялся понести наказание, скорее из-за чувства вины, понимая, что придётся обманывать родичей, а ведь они не заслуживали такого отношения.
"Предотвратил набег кочевников, убил одного, героем прославился, кто ж за язык-то тянул?! Ох, не нужно было про чудодейственный доспех трепать. Чудом остался цел и невредим. А, может дело не в чудесах? Войша сказал, что князь возлагает большие надежды. Надо бы разузнать, что к чему!"
– Можешь до вечера простоять, но ничего не измениться, единственная возможность развеять мучительные думки, сделать шаг навстречу страху, – посоветовал дружинник, – решай побыстрее, а то холод трескучий, кости ломит.
Дверца скрипнула. Мы вошли в тёмное неотапливаемое и нежилое помещение – сени: что-то вроде разделительного барьера между горницей и двором. Я замер, увидел сквозь щёлку внушительную фигуру отца. Поганое чувство пронизывало изнутри: уходил с гордостью, показать, на что горазд, продемонстрировать силушку богатырскую, а возвращаюсь с ощущением, что обмишулился: "Эх, будь что будет!" – буркнул под раскрасневшийся от мороза нос. Распахнул перекошенную дверь, вытесанную из трёх широких пластин твёрдого дерева, перешагнул через порог.
Внутри пахло сдобной выпечкой, щами, запечённой дичью и блинчиками. В светцах, воткнутые между брёвнами, мерцали несколько лучин. Маменька возилась в бабьем куту, а сестрицы Еля и Желя помогали: расставляли канопки и чашки. Девчурки запищали от радости. От искрящихся глаз на душе стало спокойнее. Посмотрели на отца, который восседал у «верхнего» конца стола, под иконами, где проходили как будничные, так и праздничные застолья, тут же замолкли. Пятилетней Микула, краснощёкий, крепкий малый, сидел по правую руку, на моём месте, а трёхлетний Витоня, болезненного вида, с впалыми щёчками – по левую. Ещё седмицу назад был главным помощником, занимал почётное место, а теперича в дом не зовут: без приглашения, стоят на пороге. Так обидно сделалось, неужто вычеркнули и забыли?! А вот меньшого пожалел, занемог бедняга. Кушать явно не хотел, но пришлось сидеть за столом, покуда отец не позволит выйти, а ежели ослушается, то жди наказание. Строгое. Случись, что не так, разлил похлёбку, уронил корку, съел в "прихлебку", зачерпнул дважды, не откусив хлеба, почерпнул мяса, более, чем разрешалось, подул на "ушное" так, что расплескал, зачавкал, сразу же получай деревянной ложкой по лбу. Бывало и так, что выгоняли из-за плохого поведения и до следующего дня ходили голодными. На такой случай припасена корка сухого хлеба. Бабки в избе не углядел. После похорон деда совсем плоха стала. Маменька постарела за эти дни и схуднула: глазницы впали, лицо, сохранившие следы былой красоты, слегка обвисло. Она вытаскивала из печи глиняный горшок с ручками, когда заприметила пришлых. Гридя трижды осенил себя крёстным знамением, снял шапку, низко кланяясь, молвил:
– Мир вашему дому!
Я последовал его примеру, но так и остался стоять на пороге, боясь, шелохнуться.
– Батюшки святы! Андроша… Дитятко! Сынок… – едва горшок не обронила от волнения, дыхание перехватило, слёзы полились из глаз. – Живёхонький!… Свет очей моих, что ж гостей не приглашаешь? – упрекнула супруга за неучтивость.
– Ма-мень-ка! – глухой хрип вырвался из груди. – Маменька… я жив!
– А, я… их не звал? – продолжая хлебать, сухим тоном произнёс хозяин, демонстративно громко причмокивая.
Я совсем поник, не знал, как быть: убежать немедля или обождать. Но сильная, мужицкая длань пригвоздила к полу. Войша был почтителен, на рожон не лез, крайне сосредоточен. Краем глазом приметил, как он расстегнул кафтан, и его тяжёлые пальцы скользнули за пазуху. Я испугался, ужели готов защищать любой ценой? Неужто приказ получил? Он вынул скрученный свёрток, убедился, что тот не промок и положил обратно, заговорщически подмигнул, что нет причин для волнения. Уф-ф, гора с плеч свалилась, не простил, ежели пострадали по моей вине.
– Милости прошу к нашему шалашу! – маменькин голос дрогнул от волнения и, не скрывая радости, добавила: – Ну что ж на пороге стоите, проходите!
– Не спеши, мать! – Скамья со скрипом отодвинулась, братец едва не упал. Кузнец встал во весь рост в три аршина, посмотрел так, что в жилах кровь застыла, подошёл к нам. – Сначала поговорю с … – зыркнул на меня, даже по имени не кликал, – с глазу на глаз, а далее решу, звать иль нет! А… незваный гость, может обождать на лавке, отогреться, коли заявился без приглашения, – с неприязнью обратился к Войше.
– Благодарствую! Обожду… – с прежней невозмутимостью ответил Войша. – За доставленные неудобства каюсь, – понимающе кивнул, уселся на лавку. Кузнец торопливо накинул изрядно поношенную епанчу, шапчонку, нагнулся пониже, чтобы не удариться о притолоку, вышел в сени.
Я постарался улыбнуться, но под сдержанностью, скрывалась глубокая досада. Не успел согреться, как вновь очутился на морозе.
Промозглый ветер протяжно выл, сочувственно пронёсся мимо, а потом затих, словно страшился могучего детину, больше, чем я. Медленный танец колючих снежинок нарушал безмолвное спокойствие. Андимир стоял на крыльце, облокотившись на массивные перильца, глядел исподлобья куда-то вдаль. Он был по-прежнему молчалив и нелюдим. Я подошёл ближе, виновато опустил голову, бессильное отчаяние захлестнуло сердце.
– Андрагаст, – упрямо глядя на замёрзшую реку, недобро хмурил брови, помолчал, а когда продолжил, голос звучал незнакомо, – не угрожает ли тебе опасность?… По доброй воле дорогу домой позабыл? Иль не милы стали? А может, чего не ведаю? – в голосе звучала неподдельная горечь.
Слова отца легли тяжёлым камнем на сердце, но теперь я сознавал, что так грызло и терзало его. Вот оно что! Неужто не сказали, что я без чувств находился все эти дни? Подумал, что веселюсь во дворце.
– Нет! Нет! Что ты такое говоришь?! – громко запротестовал я, от мороза голос сделался сиплым. – Вчерась… вечером токмо очухался. С трудом продрал зенки, не сразу понял, где вообще нахожусь. Голова гудела, жутко хотелось пить, еле-еле вспомнил последние события. Поначалу не ведал, что седмицу проспал, а узнал от воеводы, прибежавший на крики Владимира Мономаха. Княжич с наставником зашли на сон грядущий, проведать, обрадовался моему пробуждению. Завопил, как ошалелый. На шум сбежалась дворцовая стража, после вошёл сам, князь Всеволод Ярославович с приближёнными ратниками. Поклон отвесил… мне безродному сыну, поблагодарил за верную службу, да за спасения отпрыска. А я… в ту пору… на реке, подумать не смел, что рыжеволосый мальчуган – наследник. Князь молвил: "Проси, чего душе угодно!" Я просил домой отпустить. А ещё поведал, что с малых лет желаю вступить в ряды младшей дружины. Меня тотчас же отдали в услужение воеводе Горынычу, наставнику самого Владимира Мономаха. А Войшу со мной отправили, защитить, мало ли… половцы обиду затаили. Утром послы пожаловали от хана Искала. Просил… Скорее требовал у Всеволода Ярославовича в знак доброй воли отдать отрока… то есть меня… для суда справедливого. Тот кипчак… ну, коего я… порешил в бою, важным у них был.
Улыбка промелькнула на губах кузнеца и тут же исчезала. Он уже не выглядел столь непреклонным и суровым. Я поведал о происшествии на Белозёрке, а про то, что произошло ночью, умолчал, обещание дал.
– О чём ты только думал? Твои поспешные действия могли привести к погибели…
