– Я не случайно сказал про четыре трупа. Живот у беременной был вскрыт тем же острым оружием… Ребенка тоже не нашли.
Повисла гнетущая тишина.
– В таких случаях, кажется, говорят «ангел пролетел». Ну или «мент родился», – попытался сострить Георгий.
– Ну да, – ответил Васек. – Ты уже передумал с этим всем связываться?
– Как раз нет.
– Смотри, сейчас для этого самый удобный момент.
– Я же сказал – нет!
– Окей, – грозный следак выдохнул, откинулся назад в кресле и пригубил свой чай.
– Вы хотите, чтобы я расследовал это дело и нашел убийцу? – спросил Георгий.
– Всё не так просто. Я бы не обратил внимания на это дело, если б не подробности… Не зря говорят – «дьявол кроется в деталях». Так вот, это они самые. Дело в том, что те же отрубленные «как по маслу» головы у нас стали мелькать то тут, то там. В старых сводках. Ну вот, например… Одесса, второе мая 2014 года…
– То самое второе мая?
– Да, то самое. Наши ребята сейчас там землю носом роют, много интересного нарыли. Эти придурки даже всё спрятать толком не смогли. А с другой стороны – зачем им было напрягаться? Всё равно ж никто не собирался их наказывать. Им всё тогда с рук и сошло. Так вот, я у наших-то одесских коллег поспрошал, и оказалось: мало того, что трупов у них в Доме профсоюзов было больше, чем заявлено было официально, под две сотни, так из них с десяток – тоже с отрубленными мачете или тесаком головами, и еще одна женщина – со вспоротым животом. Была она беременна или нет, теперь уже не выяснишь. А это значит, что интересующий нас субъект и в Одессе отметился. Но и это еще не все. Трупы с отрезанными «как по маслу» головами попадались и при вскрытии массовых захоронений. География обширная. Вот папочка, ознакомишься – я подборочку сделал.
Васек протянул Георгию папку. Всё было серьезно. У Георгия в мозгу еще крутилась мысль «а туда ли ты попал, москалик?», но ее заглушал совершенно алогичный инстинкт самоуничтожения, который звал его носителя во все возможные задницы мира, потому что жить как обычные люди было для него худшим наказанием.
– Конечно, сейчас по каждому эпизоду уже не установишь, что там было, и было ли, – продолжал Васек тем временем, – но нам это и не надо. Достаточно знать, что интересующий нас субъект вращался где-то в добробатах. И еще. Это из более свежих сводок. Днепропетровск, август семнадцатого. Двое дуриков пьянствуют в старом гараже, обычная бытовуха. Но один другого в процессе бьет по голове бутылкой, потом оттаскивает на пустырь, отрубает голову мачете, забрасывает тело покрышками и поджигает. В общем, думаю, это тоже наш случай.
– И что – за столько лет так и не появился подозреваемый?
– Представь себе!
– Даже по делу судьи?
– А чем судья отличается ото всех остальных?
– Следствие что, совсем мышей не ловило?
– Как раз нет. Следствие велось очень активно, дело-то резонансное – судью Трегубова пришили не просто в обычный день, а в День судейского работника.
Георгий сделал фэйспалм. Васек продолжал:
– Именно. Нагнали всё руководство, даже в прессе сводки делали о ходе расследования. Но как бы тебе сказать… Я в следствии уже много лет и вижу, когда реально хотят что-то раскрыть, а когда просто симулируют. Так вот, тут, за всей этой суетой и ворохом экспертиз, цвел сплошной пелевинский симулякр. Следствие не хотело знать, кто убийца, оно, как могло, отбрыкивалось от информации, которая бы пролила свет на сей факт. Что само по себе уже несколько сужает круг обвиняемых. Было выдвинуто сразу множество версий, все детально прорабатывались, что, конечно же, мешало следствию. То рассматривалась версия бытовухи, то – ритуальное убийство. Хотя, надо сказать, что-то такое в нем есть… Не совсем человеческое. Уголовники порой любят оставлять после себя всякие метки, но отрубленные головы и вырезанные из животов младенцы… Это как-то слишком. Отрабатывалась еще версия ограбления. Судья коллекционировал нумизматику, оружие и прочие старинные штуковины, кое-что и впрямь пропало, несколько старинных орденов, но основная коллекция осталась нетронутой. Грешили и на служебную деятельность судьи Трегубова. Но он занимался в основном мелкими делами, разводами там, автоавариями, за такое головы не рубят. В общем, следствие зашло в тупик, из которого так и не выбралось. А потом грянул евромайдан, и понеслось…
Опять стало тихо. Георгий отодвинул занавеску и посмотрел на ночной Харьков. Шевелились голые ветви деревьев в сквере. Чуть поодаль, в центре «майдана Свободы», торчал постамент от памятника Ленину – Виталик называл его «сломанным зубом». А еще дальше чернели две громадины в сталинском стиле – Университет и Госпром. Улицы стремительно пустели. Центр еще как-то освещался, но дальше все тонуло во мраке, как будто наползшем из преисподней. Как жили там люди, в этом аду? О чем они думали? Почему с ними произошло всё это? Что с ними со всеми станет? На эти вопросы не было ответов. Кроме тех, что давал Цой, разумеется:
А над городом ночь,
А над ночью луна,
И сегодня луна
Каплей крови красна.
– Но кой-какие зацепки все-таки есть, – Васек разливал остатки коньяка по чашкам, уже безо всякой закуси. – Первая – местный прокурор. Он и потом тут работал, в следствии, выжил даже при нациках, ушлый тип. Сейчас сидит у нас в СИЗО, активно дает показания. Организуем тебе встречу с ним и обеспечим разговорчивость. Он не может чего-то не знать. Вторая зацепка – головы…
– Но их вроде не нашли?
– Не нашли. Но поскольку других повреждений на телах не было, а в квартире все было залито кровью и имелись следы пороха, то картина яснее ясного: всех убили выстрелами в голову, а головы потом отрезали. Не только, чтобы метку оставить. А чтобы следствие не определило, из какого оружия это было сделано. Смекаешь?
– То есть, оружие на раз пробивалось по базам?
– Агась!
– То есть, из него уже совершались преступления?
– Или это было табельное оружие.
Георгий присвистнул.
– А чему ты удивляешься? Ничего личного, москалик, это Украина. Это даже не Гаити и не королевство Лесото. Третья зацепка. Эта информация всплыла, хотя и не сразу. Убиенный судья Трегубов имел более четверти века стажа, он ко всему прочему был судьей так называемого спецсуда. А это допуск № 1 и рассмотрение дел особой секретности, участниками по которым проходили сотрудники спецслужб. Понимаешь, на какой след мы напали?
Да уж, сложно было не понять.
– Это уже ниточка к заказчику. И последняя зацепка. Убийство судьи – в Харькове. Убийство в Одессе – при активном участии понаехавших из Харькова же футбольных ультрас. То есть, исполнитель здешний, харьковчанин, ну не мог он не наследить. Отработаешь его по полной, ребята тебе в помощь. Дерзай!
Георгий плохо помнил – то ли из-за смены обстановки и обилия новой информации, то ли коньячок поспособствовал, – как он оказался в общежитии, засыпающим на кровати. Судя по всему, это было еще очень цивилизованное место: здание охранялось, тут был свет, отопление и горячая вода. Перед тем, как заснуть, Георгий поймал себя на том, что он… улыбается. Ни одной мысли сделать ноги у него даже не мелькнуло, хотя, если рассуждать логически, это была бы весьма полезная и своевременная мысль. Здесь всё бурлило и жило. Странной, порой даже страшной, искаженной жизнью с ощутимым привкусом инфернальщины. Впрочем, это же была Украина, как ее всю дорогу называл Санька – Руина, где никогда не обходилось без чертовщины. Не зря же Гоголь писал своих «Виев» и «Страшную месть». Но именно здесь он, Георгий, и был нужен.
* * *
Яготин, по правде говоря, был самым унылым и безблагодатным местечком изо всех малороссийских местечек, какие можно было только себе представить. Так рассуждал капитан Кобылин, а он за годы службы своей в Малороссийкой украине местечек всяких разных повидал. А еще по недосмотру Господнему – или по наущению бесовскому – назывался Яготин городом, и не просто городом, а сотенным городом Переяславского полка, с чем капитан Кобылин уж никак согласия иметь не мог. Городом по праву мог прозываться Санкт-Петербург. Сколько было там красивых домов, напоминавших видом своим скорее дворцы, нежели дома, а такоже и дворцов, которые были вообще превыше всяческих представлений о богатом и величественном! А еще наличествовали там мощеные камнем улицы и набережные, а такоже мосты с будто бы ажурными перилами, чугуна на которые ушло поболее, нежели на все пушки упомянутого Переяславского полка. Городом могла зваться и Москва. Господи, сколько там было красивейших храмов да монастырей! Маковки их горели сусальным золотом, а высокие башни кремлевские издали белели в лазоревом небе.
Немало еще городов да городков всяких повидал капитан Кобылин, ибо воинская служба его на благо Императрицы Всероссийской располагала к странствиям многочисленным. И по мысли капитана, этот самый Яготин уж никак не мог прозываться городом, ибо не было в нем ни каменных зданий, ни мощеных улиц, ни церквей с золотыми маковками. А наличествовали токмо глинобитные хаты с соломенными крышами, единственная дорога, утопавшая зимой в грязи, а летом – в пыли, да старая храмина деревянная, дранкой крытая, чудом каким-то не завалившаяся на бок.
Но тому не следовало изумляться, ибо опять-таки, по мысли капитана Кобылина, в Малороссийской украине городов никаких не было вовсе. Видал он и Глухов, где гетманы нынче сидели, так там, ежели честно сказать, окромя тех гетманов с их бунчуками ничего интересного и не было отродясь. Один добрый дом был во всем Глухове, а и тот – генерал-майора Нарышкина, что поставлен был Императрицей Всероссийской Анной Иоанновной блюсти в землях гетманских порядки царские. А еще капитан Кобылин в Киеве сподобился побывать, но и о нем отзывался без особого восхищения как о местечке с деревянными домишками и развалюхами заместо церквей. И настолько всё безблагодатно было в том Киеве, что, ежели Императрица Всероссийская вознамерилась бы посетить городок сей, то негде было бы ей там даже заночевать, не говоря уже о всяком прочем.
Так что был Яготин, куда занесла капитана Кобылина судьба, а точнее сказать – служба государева, прескверным провинциальным местечком с кукарекающими по утрам петухами, плетнями из прутьев с насаженными на них глиняными горшками и вечно сонными крестьянами. Впрочем, по здравому размышлению, в Малороссийской украине все жители были таковыми. Стоявшие тут тишь да гладь шли на пользу капитанскому делу, с коим он прислан был в места эти. И удивительно было слышать от старожилов, что еще полвека назад была тут настоящая Руина – так они прозывали ее. То есть почти никто не жил, а ежли и жил, то люди мало что не ели друг дружку поедом. Таково было ожесточение, терзавшее сердца их. Но перешла земля сия многогрешная под скипетр державы Российской, и как-то само собой угомонилось всё. Сам край, по мнению капитана, богат был да изобилен, не хуже иных прочих, а может даже и получше. Но отчего-то люди не могли тут жить по-людски и всё время испытывали страшную нужду, в чем капитану виделись происки врага рода человеческого.
Но было здесь и такое, что извиняло, в глазах капитана Кобылина, это забытое Богом местечко. Посреди него раскинулось озерцо с чистейшей водой, в коем плавали откормленные утки с гусями и наверняка водились жирные карасики, коих капитан не прочь был отведать в запеченном виде. А на холмах над озером росли прекрасные яблоневые сады, преизобильный урожай коих достоин был всяческих похвал. Капитан не без известного удовольствия предался бы отдыху от тягот службы своей в местечке сем, кабы не привело его сюда дело совсем не веселое.
А дело то касалось поимки опасных разбойников, кои орудовали в местности сей, причем уже не первый год. Гетманские прихвостни не ловили не токмо мышей, но и лихих людей, всё отговаривались – то у них пахота была, то покос, то жатва, а все казаки в крестьяне подались, некому нести службу ратную, во что капитан, конечно же, не верил ни на грош. А верил он в то, что лень в этих местах пребывала изначально по попущению Господню, и старшина полковая через сие хитра была да воровата, что лечилось токмо кнутом, а то и чем похуже. И разбойников, у них под носом безобразивших, не торопились здесь ловить, ибо еще непонятно было, что более выгоды приносит: ловить аль не ловить. А ежли лиходей какой кому из сотников денежку-другую отстегивал, то мог он и вовсе годами в здешних местах орудовать, никакого притеснения персоне своей не имея.
Начальство местечковое встретило капитана Кобылина с невеликим отрядом его, из подпоручика да пяти конных солдат состоящим, а к ним в придачу – капитанова денщика, радушно. Вперед пустили баб своих в венках из цветов с лентами яркими да с караваем на рушнике. Но не вчера родился капитан Кобылин на свет, и знал он, что не любовь к ближнему движет сотником Яготинским, Федором Калитой именуемым, а страх. Страх, что капитан послан сюда генерал-майором Нарышкиным как соглядатай, дабы докладывать о непорядках в делах гетманских касаемо Переяславского полка куда следует. Как протянул капитан сотнику бумаги свои, с коими он в Яготин прибыл, так изменился тот лицом да сразу вызнавать начал, «с каким таким особым поручением к нам прибыла персона ваша?» да «и что ж тут, в нашем захудалом местечке-то, могло привлечь ажно самого генерал-майора?». «Да уж что надо, то и привлекло», – подумал про себя капитан Кобылин.
Пока расседлывали они коней да пускали их пастись на обнесенный плетнем луг, как мог сотник подгонял домочадцев своих, то окриком, а то и жердиной. И уже очень споро подле справной хаты его, посередь яблонь да вишенья, стоял большой стол, а на столе том красовались караваи, пироги всевозможных размеров и форм, соления всякие, сало и внушительных размеров бутыль горилки. Встречал сотник гостей на славу. Значит, было ему чего бояться.
Фузеи прислонены были к стене хаты, подпоручику да солдатам накрыли за сараем. За столом же капитан Кобылин, отведав яств местных, начал издалека. О погодах стоящих поговорили – хороши были погоды, и дождей было впору, и дней солнечных жарких. О сенокосе да уборке урожая, что в этом году грозился превзойти всё ранее виданное. И спросил капитан как бы между делом:
– И что нынче, добрая пшеница?
– Добрая, як же ей доброй не быть! Пока дожди не ливанули, уси в поле вытекли, каждая пара рук на счету.
– Так вот, стало быть, где казаки нонеча трудятся, – усмехнулся капитан. – Сабли свои отложили, да взяли грабли. А то сидит Нарышкин там, небось, да думает – куда ж это казачки-то все подевались? А они вона где, значит, воюют.
– Да ты не серчай, пан капитан, – ответствовал сотник и осекся.
«Пан, говоришь? – подумалось капитану Кобылину. – Затем мы вас, значит, от ляха, татарина да шведа обороняли, затем себе равными сделали, чтоб вы тяперича новых панов себе искали?» Но ничего такого капитан не сказал, а лишь поморщился да молвил:
– Паны все в Варшаве, сотник. Зови меня «ваше благородие».
– Добро-добро, ваше благородие, – засуетился еще более сотник. – Поле дело такое: нонче день пропустишь – а опосля на цельный год без жита останешься. Да и нет уж, поди, тех войн-то, воевать не с кем казакам: татары опосля крымского похода тихо сидят, а ляхи с правобережья своего давно носу не кажут.
– Ох, вы ж народец какой умный! – воскликнул капитан. – Схоронила вас матушка-государыня за пазушкой-то своей, защитила от супостатов, мы там кровушки своей пролили немеряно – а вы и рады, и не хотите службой ратной на добро ее ответствовать.
– Да шо ты, пан… ваше благородие, як можно ж! Да заради матушки-государыни мы грудью ляжем…
Сотник будто и впрямь намеревался порвать на груди свою вышитую у ворота рубаху, но остановил его капитан Кобылин:
– Ладно, будет тебе. Верю. Но смотри у меня…
Выражение лица сотника стало походить на детскую личину. Казалось, будто сейчас расплачется он:
– Да мы… Як же ж…
– Будет, я сказал! – одернул его капитан. – Пишут про тебя, что и деньги ты тащишь полковые. И повинностями местечко обложил. И братца своего в хорунжие протащил. И ведомо мне, что всё это правда истинная. Но погодь бояться да взятки мне нести. Дело у меня к тебе нынче иное. Подсобишь – все доносы под сукно лягут, а нет – так на себя пеняй.
Сотник всем видом своим выказал, что он внимает каждому капитанскому слову и готов заради его удовольствия порвать на мелкие клочки короля польского да султана вместе взятых.
– А дело у меня к тебе такое, – капитан не спешил выложить всё и сразу, тут потребна была постепенность. – Дошло даже до генерал-майора Нарышкина – и не дай Боже до Санкт-Петербурга дойдет! – что орудуют на Малороссийской украине не токмо разбойники, но и душегубы такие, коих свет не видывал. И что гетман да люди его не ловят их. А сие может означать двоякое. Либо они и вовсе дела все свои позабросили, а и на черта они тогда нужны? Либо покрывают душегубов окаянных.
– Да ты скажи, ваше благородие, шо за душегубы-то? Отсель взялись?
– Да как же так случилось, что я про ваши дела поболее вас ведаю, а? У вас они тут орудуют, под самым носом, можно сказать. А меня от генерал-майора Нарышкина сюда прислали с наказом твердым: изловить душегубов да пресечь беззаконие.
– Ай-ай-ай! Неужто мы не доглядели! – воскликнул сотник с показным раскаяньем в голосе, отчего тотчас становилось ясно, что он и пальцем о палец не ударил, дабы пресечь разбой.
– Уж как пить дать не досмотрели, – капитан Кобылин не собирался спускать сотнику грешки, этим только спусти. – Люди у вас пропадают уже поболее года. И не один, и не два, а уже на десятки счет идет. А опосля то тут, то там тела находят, токмо головы-то у них отняты. Да не просто так, а государевым заплечных дел мастерам впору – ровнёхонько так, будто по маслу. Это ж надо так срубить!
– Прости нас, Господи! – шептал сотник, крестясь.
– Кабы вот этими вот глазами не видал – не поверил бы. Обрублено, как будто вот эта вот колбаса, – взял капитан со стола круг колбасы свиной, истекающей жареным салом, потряс ею перед самым что ни на есть сотниковым носом, да и обрубил ножом половину. – С Ганзеровщины люди жалобы пишут генерал-майору, с Буртов, Вознесенского, Туровки и Оржицы, а еще с Рудки…
– Ни-ни-ни! – замахал руками сотник. – Рудка цэ не к нам, цэ не у нас! Цэ Нежинский полк, ихнее дело!
– Ежели мы сейчас судить начнем, чьей вины в том более, то как бы не вышло, что ты, сотник, по всем статьям виноватым окажешься, – оборвал его капитан. – Речь не о том идет. А что душегубы и на Носовском, и на Нежинском шляху безобразили, да повсюду от Прилук до Золотоноши, так что мне – всех сотников Переяславского, Лубенского да Нежинского полков объезжать теперича?
Замолк сотник да принялся быстро поедать галушки из глиняной миски, густо поливая их сметаной, богато сдобренной чесноком, отчего вокруг разлился незабываемый его аромат.
– Слушай, сотник, что потребно мне. Десяток-другой казаков.
– Сделаем, – ответствовал сотник, жуя галушки со всей тщательностью, кою вряд ли можно ожидать было в таком простом деле.
– Чтобы на добрых конях и при оружии.
– Само собой.
– А еще мне знать надобно, где искать лиходеев.
Сотник икнул, последняя галушка выкатилась в миску прямо изо рта его.
– Знал бы я такие вещи, ваш благородие, думаешь, сидел бы тут в сотниках?
– Ты всё ж таки подумай, сотник, а то сидеть ведь можно не токмо в сотниках, а и в местах куда более дальних и куда менее приятственных, – капитан Кобылин видел этих всех сотников насквозь. – Не бывает так, чтобы в местечке каком разбойники орудовали, а никто про них там и слыхом не слыхивал. Так что ты лучше сам поспрошай у людей – а то ведь мне придется, и неизвестно еще, что выспрошу.
На другой день, пока решалось дело с казаками, капитан Кобылин дал людям своим, а такоже коням долгожданный отдых, а то ведь гнали они с Глухова, как проклятые. Под началом подпоручика Мякишева отправлен был отряд на озерцо, дабы помыться хорошенько да коней искупать. Сам же капитан, окунувшись да наловив вожделенных карасиков, откушал вечерком оных, а к ним – запеченного целиком гуся, коего приготовила для него самолично сотниковская жёнка Мотря. Главным достоинством ее была фигура, одинаковая в обхвате что вдоль, что поперек. Ширша як довша. И от горилки не отказался капитан, а опосля прилег на лавку в комнате, выделенной ему для постоя в просторной сотниковой хате.
И готов был уже признать капитан Кобылин, что всё ж таки были и в житии казаков малороссийских свои приятности навроде простоты жизни их и вкуснейшей свиной колбасы с галушками, а такоже свободы в платье и обращении. Жизнь офицера российского полна была всяческих неудобств и ограничений. И камзол неудобный на себе таскай – да чтоб все пуговицы и галуны блестели. И шарф с кистями, шляпу и перевязь со шпагой. И манжеты полотна тонкого, шириною в два пальца, кои крахмалились и сбирались в мелкие складки. И сапоги с раструбами высокими да с каблуком. А еще заплети волосья в косу с пуклями да мукой напудри. Вязать ее надлежало черной шелковой лентой, чей бант должен был приходиться на воротник камзола, причем коса та в толщину, под бантом, должна быть в большой палец шириной, а в длину нижний её конец на два вершка должен не доставать до верхнего края портупеи шпажной. Да еще и фузею тебе в зубы. И как в таком виде прикажете с турком воевать аль в поход идти? Хорошо еще, денщик ему справный попался, тезка, Ивашка, а то ходил бы капитан Кобылин в грязном камзоле да помятой шляпе, даром что третьего дня случайно наступила на нее лошадь копытом.
Сон начал смыкать веки капитановы, темнело. Ветви яблонь в небольшом, открытом по случаю жары оконце, едва видны были на фоне темного неба. Высыпали звезды. И тут послышалось капитану, будто кто-то шуршит сухой травой под окном его.
– А ну прекратить! – грозно рыкнул он на ночного пришельца.
Под окном что-то охнуло.
– У меня пистолет заряжен, дырку проделаю, хуже будет.
Под окном раздался вздох. И едва капитан поднялся с лавки да начал всматриваться в еле видный проем окна, из яблоневых веток донесся до него шепот:
– Не верь сотнику. Всё ведает он про разбойников.
– А раз ведает – что ж сидит, ничего не делает?
Ответа на то не последовало. Но капитан не унимался:
– Раз ты знаешь про разбойников, то скажи хотя бы, где искать их?
В окне опять замолчали, но после голос, теперь уже с ощутимой дрожью, сказал:
– Говорят люди, шо на Тэлепне они сидят. На Тэлепне ищи.
Капитан привстал да высунул голову в оконце, но там уже ночного пришельца, а точнее – пришелицы, ибо шепот был женским, и след простыл.
* * *
Наутро Георгий проснулся бодрячком, несмотря на вчерашние злоупотребления. Цой надрывался:
Доброе утро, последний герой!
Доброе утро тебе и таким, как ты.
Георгий сорок раз отжался, принял прохладный душ, привел себя в порядок. Пользуясь инструкциями своего соседа по комнате – тот был откуда-то из аппарата Уполномоченного по правам человека Новороссии – он самостоятельно преодолел путь по темному утреннему городу до здания СК, по дороге еще и прикупив вкусных плюшек с корицей. Интересно, как они их пекли без электричества?
У Васька его напоили чаем (плюшки пришлись очень кстати) и отвели по инстанциям. Уже совсем скоро Георгий, еще вчера – дефективный недоменеджер из какой-то левой конторы, типичный лузер и представитель племени офисного планктона, стал уважаемым человеком, с пушкой и ксивой в кармане, охотником за головами, как их называли на Диком Западе. На не менее Диком Востоке, как оказалось, дела обстояли не шибко лучше.
Мама чуть не плакала в трубку и просила поскорее вернуться, работать «без фанатизма» и никуда не встревать. Пашка протрезвел и собирался в Челябинск за своей Катюхой. А гадина Светка вообще не позвонила. Судя по всему, ей было решительно наплевать, что творится с ее бойфрендом на сопредельных территориях, некогда называвшихся Украиной, а ныне ввергнутых в ад гражданской и других всевозможных войн. Ну и пошла она… Очень надо!
Ты хотел быть один,
Это быстро прошло,
Ты хотел быть один,
Но не смог быть один…
Георгий быстро забыл о ней, переключившись на мысли о ловле упыря с мачете – так он для себя обозвал искомого преступника. Полдня ушло на хождение по разного рода кабинетам, пока, наконец, Георгий не попал в архив и не получил вожделенные тома дела судьи Трегубова. Работа следствием была проведена колоссальная, тут даже нечего возразить: допрошено более сорока тысяч человек (!), проведены те самые восемьсот экспертиз, пересмотрены видеозаписи шестидесяти камер наблюдения, проведены почти пятьдесят обысков. Правда, Георгия не покидало ощущение, что чем больше работало следствие, тем дальше оно удалялось от истины по этому делу. Вот знать бы только, в чем она?
Дело на руки не давали, изучать его пришлось в архиве весь следующий день, отлучаясь только в столовку – впрочем, кормили там контингент хорошо и почти бесплатно. Георгий чувствовал себя каким-то следователем из старых советских фильмов, которые он так любил в детстве. Типа майора Знаменского, инспектора Томина и криминалиста Кибрит из «Следствие ведут знатоки». Если кто-то кое-где у нас порой… Да, Георгий был именно из тех, кто в детстве мечтал быть следователем. Впоследствии он отчего-то стеснялся этой своей детской мечты. Но именно поэтому и пошел в свое время на юридический. Однако эпоха к тому времени уже успела сделать кульбит, и юрфаки всей страны заполонили соискатели должности корпоративного юрисконсульта крупной компании, гонящей на Запад российские нефть и газ, пределом мечтаний которых был малиновый пиджак и подержанный БМВ. Да и работа следователя, как оказалось, в реальности была лишена того романтического флера, коим окутывало ее неокрепшее детское сознание. Поэтому на уголовку теперь шли специализироваться либо совсем никчемные студиозусы, которых не брали на другие кафедры, в то время как на гражданское и коммерческое право народ валил валом, либо совсем уж экстремалы. Георгий по скромности себя к экстремалам не относил, посему на уголовку тоже не пошел, а пошел внезапно на конституционку. И ни разу об этом не пожалел, хотя и были потом проблемы с работой – с его специализацией надо было идти на госслужбу, но с ней он как раз был малосовместим по причине институциональной тяги к свободе.
– Ну ты как, живой? – голос Васька в трубке был бодрым и жизнеутверждающим.
– А як же ж! – Георгий напряг все свои познания местных диалектов.
– Сегодня я загружен под завязку, – извинился Васек, – в ночь придется работать. Так что посидеть не получится.
– Данивапрос, – ответил Георгий. – Уж найду, чем заняться.
И нашел. Как только вечером он добрался до общаги, сразу завалился на кровать и отрубился. Сон – это самое лучшее из развлечений. Знающие поймут.
На другой день продолжилось изучение материалов дела. Оно и впрямь оставляло странное впечатление. Такое громкое, резонансное убийство, среди бела дня, можно сказать, СМИ просто разрывались от гневных репортажей. Казалось бы – поймать преступников должны были сразу, по горячим следам, но… На выходе был пшик. Гора родила не то, что мышь – она родила таракана. Чем дальше, тем больше Георгий грешил на СБУ – все-таки, не бывает таких случайностей, чтобы следствие топталось возле открытой двери и никак не могло в нее зайти, и никому это не было нужно. Но что-то было в этом деле еще, что очень сильно диссонировало с главной версией, и вследствие чего как раз и возникла версия ритуального убийства. Вот эти вот головы, упыри, мачете и вспоротые животы. СБУ много чем нехорошим занималось, но вся эта чертовщина не гармонировала с топорной и грубой работой украинских особистов. Не потому, что там трудились мальчики из церковного хора – от этих «мальчиков» миллионы людей пострадали – а потому, что это было похоже на СБУ примерно так же, как сам Георгий походил, скажем, на балеруна из Большого театра. Как будто два несовместимых пласта бытия пересеклись хмурым декабрьским днем в квартире судьи Трегубова. Ведь одно дело – подчищать какие-нибудь темные сбушные делишки, и совсем другое – вот так инфернальничать. Не зря Георгий мысленно обозвал этого… даже непонятно, кем его считать… не человеком же? – упырем. Было в нем что-то такое… нечеловеческое. Или, напротив, человеческое, ведь звери себя так безобразно не вели.
На другой день с утра Георгий опять околачивался в кабинете у Васька. На сегодня у них назначен был визит к некоему Панасюку, который с десятого по четырнадцатый год был прокурором области. Правда, потом он попал под люстрацию, но как-то выжил в новой системе и даже трудился на благо Незалежной где-то в городской полиции. Сейчас он был извлечен сотрудниками СК НФР из какой-то трансцендентной дыры, в которую попрятались служители нацистского государства, не давшие дуба в процессе дебандеризации и не успевшие добежать, что называется, до канадской границы, и активно давал показания на всех подряд. По словам Васька, это был просто кладезь полезной информации, хотя, конечно же, все слова неуважаемого нетоварища Панасюка нуждались в тщательной проверке.
– Ну как, Ван Хеллсинг, осилил дело? – спросил Васек, игриво подмигивая.
Георгий усмехнулся такому сравнению.
– Тот еще из меня Ван Хеллсинг!
А с другой стороны, если подумать – вай нот? Раз он ловил сферического упыря в вакууме, значит, если мыслить логически, становился охотником на вампиров, как они описаны в разного рода ужастиках и анимэ.
– Дело изучил, насколько это возможно.
– Ну и как?
– Как говорится – читал пейджер, много думал.
– Это хорошо, что думал. Думать иногда полезно.
– Ты же знаешь – из меня тот еще мыслитель.
– А вот это, Гошка, ты зря. Ты всегда был умным, только отчего-то не хотел эту свою способность монетизировать. И что ты надумал?
– Надумал, что неплохо бы нам все-таки выяснить, какими делами этот судья занимался по спецсуду. Кого и как он там зацепил за хвост.
– В правильном направлении идете, товарищ, – улыбнулся Васек. – Только тут проблемка есть одна. Все архивы СБУ были уничтожены. И не кем-нибудь, а самим Наливайко. Он даже, когда наши входили, системники собрал в контейнеры, облил бензином и сжег. А с покойника теперь не спросишь.
Георгий, уж на что был «чайником» в области укрополитики, а и то помнил тот эпизод с бравым сбушником Наливайко. Во время гуманитарной операции по дебандеризации Днепропетровска он собрал каждой твари по паре (были там и сбушники, и правосеки, и обычные полицаи), они заняли здание областного СБУ, заминировали его и отказались покидать объект. На штурм выдвинулся российский спецназ. Но тут в здании произошел взрыв и сильный пожар, многие из тех, кто там засел, погибли, спецназ уже по сути сработал пожарной командой, МЧС и скорой в одном флаконе. Наливайко погиб при взрыве, труп его показали по всем каналам в весьма неаппетитном виде. Тогда он числился врио главы СБУ, потому как сам глава к тому момент успел доскакать до пресловутой канадской границы. Правда, ему тоже не повезло – в Канаде он поехал на рыбалку и провалился под лед. Как говорится в таких случаях, «он слишком много знал».
Почему произошел тот взрыв в Днепропетровском СБУ, до конца так и не разобрались. Вся неполживая мировая пресса взорвалась рыданиями на тему убиения злобными москалями героических защитников Украины. Только как раз москалям это нафиг не сдалось, Наливайко и K° нужны были им живыми и здоровыми, потому штурм так долго и откладывался. Формально в здании случился подрыв гранаты, а потом сдетонировали мины и хранившиеся там боеприпасы. Оставалось реально два варианта. Первый – доблестные воины невидимого укрофронта решили самоубиться путем самоподрыва какого-нибудь пьяного правосека на гранате. Как вариант, рассматривался и выстрел по идущим на штурм москалям из гранатомета, но то ли его неправильно зарядили, то ли не в ту сторону прицелились, то ли гранатомет был особо качественно собран доблестным укроборонпромом. Второй вариант был сложнее – вашингтонские засланцы устроили взрыв в здании, чтобы, во-первых, зачистить лишних свидетелей, а во-вторых, списать всё на москалей. В общем, сплошные выгоды со всех сторон. А москали в результате лишились так нужных им источников информации, о чем впоследствии весьма сожалели. Ну и оправдываться пришлось.
– Ну что, пойдем, что ли? – спросил Васек как-то обреченно.
В комнату с зарешеченными окнами, располагавшуюся в местном СИЗО, ввели уже не слишком молодого, грузного и на вид довольно-таки неопрятного человека. Он сразу отчего-то вызвал у Георгия острую неприязнь, вплоть до тошноты. Васька этот человек узнал и приветливо закивал, став при этом еще омерзительнее:
– Гражданин начальник, давненько вы ко мне не заглядывали!
– Работы много, Олег Николаевич, – ответил Васек сухо и официально. – Вы и ваши коллеги так хорошо потрудились, что нам еще полвека завалы разгребать.
Панасюк заржал, как сивый мерин:
– А я-то думаю, шо это вы запропали совсем! А тут вона шо! Хоть какая от меня польза-то.
– Пользы – вагон и маленькая тележка, – съязвил Васек. – Нам от вас, гражданин Панасюк, нужна информация. Как всегда.
– Ну, я готов, готов подсобить, як же не подсобить хорошим людям да взамен на освобождение из мест, где я незаконно содержусь.
– Я уже говорил, что решение данного вопроса не в моей компетенции. Но сотрудничество со следствием…
– Та знаю, знаю. Давайте уже, что вам там надо?
– А надо нам, дорогой Олег Николаевич, информацию по делу судьи Трегубова.
Выражение лица (Георгий бы сказал – хари) «дорогого» Олега Николаевича резко изменилось. Из омерзительно-подобострастного оно стало каким-то кислым и по-детски капризным, маленькие темные глазки так и бегали по сторонам.
– И что это уважаемые паны-следователи из, страшно подумать, Следственного комитета самой Новороссийской Федеративной Республики, вдруг интересуются такими малозначительными делами?
Георгий хмыкнул:
– Интересно вы тут живете. Четыре трупа без голов, один из которых – со вспоротым животом…
– Ой, ну таки можно подумать, что в России вашей такого не бывает.
– С федеральными судьями – не бывает, – отрезал Васек. – Ты нам голову-то не морочь. Рассказывай, что знаешь. А то долго тут просидишь.
Панасюк насупился:
– Ну вот, чуть шо – так сразу угрожать бедному человеку, всю жизнь положившему на алтарь борьбы с преступностью. Ну добро-добро! Шо конкретно вас интересует?
– Следствие по делу было заведено в тупик. Кто конкретно давал указание завалить его?
– Эмммм…
– Кто давал указание завалить дело? У меня мало времени, Олег Николаевич, сейчас я встану и уйду.
– Ну сверху давали, сверху… – Панасюк подобострастно облизнул губы.
– Сверху – кто конкретно?
– Из СБУ областного. Ну а Пшонка вроде подтвердил, шо да мол, усё нормально.
– И чем же бедный судья так насолил СБУ и Пшонке?
– А мне почём знать? У них и спросите. Шо-то у них там по спецсуду проходило, но шо – меня не информировали.
– Положим, у Пшонки мы спросим. А кто тогда был начальником харьковского СБУ?
– Наливайко и был.
Георгий опять хмыкнул:
– И тут этот вечный Наливайко!
– Молодой человек, – Панасюк перешел на дидактический тон, как школьная учительница, – Наливайко был во многих отношениях личностью выдающейся…
– Выдающейся сволочью он был! – не вытерпел Георгий.
– Эх, молодежь-молодежь! – Панасюк на удивление не разозлился, а перешел на мечтательный тон. – Вы слишком глупые и наивные. У вас сплошная романтика в голове.
При этом Георгий почуял, как этот урод рассматривает его, причем с таким интересом, что это даже вызвало беспокойство – он случаем не того? Не по нижним этажам специализируется?
– Оставим романтику, – сухо прервал их беседу Васек. – Мне нужно знать еще, какие факты не попали в дело.
– Да там по мелочи, в основном мы всё отразили.
– И что это за мелочь, конкретно?
– Ну, шо-то припоминается, вроде там баба еще была изнасилована. Это которая жена сына судьи. Мы не стали тогда особо это светить, а то все заорали бы: «Аааа! Чикатило!!!»
– Что еще?
– Ну, еще головы всем, кроме судьи, отрезали вроде живьем.
– То есть как? – опять вмешался Георгий.
– Да просто: взяли и отрезали. Вы, молодой человек, из какого детского сада сюда приехали?
Георгия уже начало конкретно тошнить от этого мерзкого Панасюка и от инфернальных маньяков с отрезанными головами. Чувство тошноты было настолько сильным, что Георгий даже испытал позыв выскочить из комнаты и добежать до сортира, навстречу белому фаянсовому другу. Но позыв был жестоко подавлен при помощи завалявшейся в кармане куртки мятной жвачки. Панасюк тем временем продолжал:
– Дверь не была взломана, судья или кто-то из его семьи сами открыли. Убийц было двое как минимум. Усё, кажися.
– Последний вопрос, – Васек говорил, тоже явно преодолевая отвращение. – С кем из областного СБУ были контакты?
– Да там их разве…
– Четко: фамилия, имя, отчество. Не надо тратить мое время. Я всё равно узнаю, но уже не от тебя.
– Ой, ну на фига вам это старье! Ну, Волчок это был. Волчок – цэ его фамилия, забавная такая. Степан Волчок.
Георгий сразу же зафиксировал имя в своем блокноте.
– Напрасно записываете, молодой человек. Волчок этот самоубился еще в восемнадцатом. Сел так у себя на дачке, где-то под Геническом, пивка принял, рыбкой закусил, взял свой табельный «Макаров» и пальнул себе в висок.
– Хорошо у вас сотрудники СБУ развлекаются, – улыбнулся Георгий.
– Они и у вас бы, молодой человек, так развлекались, если б ваши в четырнадцатом Крым не взяли.
– Ладно, – вмешался в их беседу Васек, – мы здесь не за политику перетирать.
– Это всё? – спросил Панасюк.
– Пожалуй, – ответил Васек.
– Так может, вы это… – Панасюк опять подобострастно облизнулся, и Георгий подавил очередной рвотный приступ, – посодействуете переводу там это… под домашний арест…
– Мы-то посодействуем. Только зачем тебе это, дорогой Олег Николаевич? Тут тебе лучше, смотри – и свет есть, и батареи теплые, и кушать дают. А там что?
– Э, гражданин начальник, на свободе-то оно всяко лучше!
– Ладно-ладно, походатайствуем.
Васек явно торопился закончить разговор. Когда они шли по коридору СИЗО, он разве что не матерился, и то – в силу природной интеллигентности.
– Меня от него просто тошнило, – вставил Георгий свои пять копеек.
– Да у нас всех от него тошнит. Вот же мерзкий тип!
– И что, вы его и вправду выпустите?
– Ну как выпустим? Наденем ему браслет, пусть посидит дома.
– Такую сволочь!
– А за что нам его тут держать?
– Но он…
– Да тут половина таких, как он. А остальные – такие, как этот Наливайко. Так что… Пусть его соседей потошнит. А тебе, Гошка, предстоит поездка в Геническ. Документы я тебе выправлю, позвоню, куда надо, наши на месте тебе помогут. Твоя задача – разобраться, что с Волчком этим случилось. А то что-то мне в самоубийство не верится.
– Мне тоже, – честно признался Георгий.
– Такие самоубийством не кончают.
– «Он слишком много знал»? – процитировал Георгий фразочку из известного фильма.
– Типа того.
Остаток дня оказался свободен, и Георгий все-таки решился выйти в город. Он честно отзвонился маме (мама в трубку еле сдерживала рыдания на тему «как там дитачку проклятые хохлы замучили») и Пашке (тот, похоже, его вообще не слышал, мол, какой там Харьков, я в Челябинск еду, к Катюхе своей разлюбезной, а ты мне про Харьков тут втираешь). Светке даже звонить не стал. Тема закрыта.
На выходе из здания СК Георгий встретил Виталика, на ходу доедавшего пиццу из буфета. Он не без некоторого сомнения поглядел на Георгия, когда тот заявил, что собирается в город прогуляться. Но все-таки прокомментировал это в духе харьковского патриотизма:
– Пойди-пойди, полезно. Мы ведь не зря столицей стали!
Как Георгий понял, местные очень трепетно относились к этому факту. Харьков здесь преподносился как неофициальная, культурная столица «нормальной» Украины – «куда там тому Куеву» и «Куев ваш – ацтой». А потом шепотом добавлялось – «а наша площадь Свободы вообще-то больше Красной площади». И даже невзирая на разруху, считалось, что это временно, дескать – фашисты порушить город не сумели, а уж у укров и подавно кишка тонка. Правда, непонятно, что бы местные делали без российской гуманитарной интервенции, но этот вопрос Георгий решил замять для ясности.
