Именно крестьяне захватили в плен бежавших руководителей Енисейской и Иркутской ЧК. Белый офицер вспоминал, что в Тобольской губернии «…местное крестьянство… приняло весьма деятельное участие в поимке разбежавшихся… красных деятелей». Авторитетный советский мемуарист признавал, что те советские отряды, которые пробивались из Сибири на Урал, вынужденно выдавали себя в деревнях за белых, таким образом получая радушный прием, и что «интернационалистов величали „голубчики чехи“»[801 - Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. С. 80; Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 37.].
В деревне Карымской Ново-Павловской волости Балаганского уезда сельский сход постановил расстрелять красногвардейцев, находившихся в деревне[802 - Маленьких М. А. Крестьянство Иркутской губернии в условиях контрреволюционных режимов // Революционная Сибирь: истоки, процессы, наследие. С. 210.]. Один из красногвардейцев Барабинского фронта вспоминал, что крестьянство «чертовски было восстановлено против совдепов» и лучше было «идти в бой, чем под дубины крестьян»[803 - Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия. С. 69.]. Бийский большевик отмечал, что крестьянство «само задерживало работников партии большевиков и Советской Власти, а иногда и расправлялось с ними на месте самосудом». После свержения большевистской власти сход большого ойротского села Онгудай принял решение в трехдневный срок выселить 76 семей, сочувствовавших красным[804 - Мемуары Н. Т. Бурыкина // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1157. Л. 10; Мемуары И. Я. Третьяка о партизанском движении в Горном Алтае // Там же. Д. 1155. Л. 12.].
В своих мемуарах большевики дружно признавали, что при свержении их власти население бурно приветствовало белых и где с пренебрежением, а где с ненавистью относилось к прежним хозяевам. По изгнании красных Самара ликовала, а некоторые комиссары были «расстреляны озлобленной толпой»[805 - Наша Заря. 1919. 6 мая. № 94. С. 2.]. Красный главком И. И. Вацетис писал, что Казань «ликовала и веселилась»; такое же настроение было в Уфе. После бегства большевиков из Перми 24 декабря 1918 года очевидица писала о праздничном настроении местных жителей: «Народ радостный, поздравляют друг друга, точно на Пасху»[806 - Латышские стрелки в борьбе за Советскую власть в 1917–1920 годах. Воспоминания и документы. Рига, 1962. С. 110; Агеева В. А. Воспоминания о жизни в Перми в 1918 году // Гражданин Перми. Пермь, 1993. С. 33.]. По свидетельству В. Д. Вегмана, в Томске белых с музыкой и цветами встречала разряженная публика, причем у многих в руках были смешно выглядевшие экземпляры последнего выпуска газеты «Знамя революции» с шапкой: «Советская власть стоит прочно и незыблемо»[807 - Вегман В. Как и почему пала в 1918 г. Советская власть в Томске. С. 147.].
В мемуарах большевика Политова, доставленного после ареста отрядом из 60 чехословаков в Бийск, бескровно захваченный рабочими и учащейся молодежью, есть такой эпизод: «…на станции белый флаг, буржуазия с цветами, слезы радости, поцелуи, стараются пробиться к вагону арестованных, сделать самосуд… два чеха на часах прогоняют…»[808 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 766. Л. 103.] К приходу в Камень парохода «Лейтенант Шмидт», вместе с которым захватили почти всех членов Каменского совдепа, «…пристань была усеяна празднично разодетой толпой». «Когда нас, окруженных тесным кольцом белогвардейцев, выводили по трапу на пристань, – вспоминал Политов, – вся эта толпа с диким улюлюканьем, бранью, угрозами бросилась к нам. Нарядные дамы, благообразные господа старались прорвать кольцо конвоя и учинить над нами самосуд»[809 - Маздрин И. П. В грозовые годы. Барнаул, 1959. С. 36.].
Один из членов отряда М. Х. Перевалова честно отмечал, что в селе Итат Мариинского уезда после разгрома красных наблюдалось «небывалое воодушевление». И неудивительно, ведь ранее этот же партизан с удовольствием вспоминал, как советские власти весной 1918 года взяли с торговцев Итата 80 тыс. рублей контрибуции и затем обстреляли, разгоняя, толпу стариков и старух во главе со священником, требовавших в «великий бывший четверг» освободить арестованных купцов[810 - Воспоминания Н. Евдокимова (1921) // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 881. Л. 13, 7.].
Аналогично относились к свержению советской власти в Новониколаевске, Тюмени, Тобольске, Ачинске, Минусинске, Красноярске, Черемхово… А видная иркутская большевичка Е. П. Алексеева вспоминала, что неприязнь населения ощущалась и в последующие месяцы: «Мещанская публика бойкотировала большевиков. Я и муж жили на разных квартирах, ибо никто не хотел давать их нам»[811 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 3. Д. 156. Л. 11.].
Тысячи разбитых защитников Советов представляли серьезную угрозу для населения. Отступавшие и полностью деморализованные, красногвардейские отряды грабили и бесчинствовали. Пресса отмечала: «Бегут совдепы, бегут их защитники… и проявляют свою храбрость и стойкость лишь в одном – в грабеже и зверствах против беззащитного населения». Например, под Мариинском в июне 1918 года большевики ежедневно дезертировали десятками «и, рассыпаясь по деревням, грабили там», а «из города можно было наблюдать во время перемирия пьяных красногвардейцев, куролесивших за рекой»[812 - Сибирская жизнь. Томск, 1918. 27 июля. № 70; 20 июня. № 40.]. С конца лета 1918 года в Кольчугине стали действовать различные подпольные группы. Одна из них, возглавляемая известным в Кузбассе революционером Демьяном Погребным, состояла из его родственников, военнопленных и анархистов. Но местный профсоюзный работник и будущий чекист С. Г. Осокин называл группу Погребного «уголовной шайкой» хулиганов, вся деятельность которой сводилась к личной наживе[813 - История Кузбасса. Кемерово, 2021. Т. 2. Кн. 1. С. 295.].
Газета «Алтай» сообщала полученные из Онгудая сведения о действиях Шебалинского отряда В. И. Плетнёва (позднее известного партизана и председателя Горно-Алтайского уездного ревкома) численностью 165 бойцов в районе станции Тельга: «Банда Плетнёва занимается грабежами и насилиями. Жители просят о скорейшей помощи». Вскоре отряд был целиком рассеян. В начале июля Каракорумская управа сообщала, что туземный отряд из 400 ойротов преследовал «пришедшие в горы красногвардейские банды Плетнёва»[814 - Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 21; Демидов В. А. Крах Каракорума // Классы и политические партии в Октябрьской революции и гражданской войне в Сибири: Межвузовский сборник научных трудов. Новосибирск, 1991. С. 137.]. В июне 1918 года в селе Цветнополье Омского уезда крестьяне требовали от властей оружия для «самозащиты населения поселков от банд разбежавшихся красногвардейцев, производящих свои разбойные набеги с целью грабежа съестных припасов, похищения лошадей и т. п.»[815 - Булдаков В. П. Красная смута. С. 215.].
Американский консул в Харбине в начале июля 1918 года сообщал госсекретарю США о многочисленных русских беженцах и 30 тыс. бурят, перешедших границу в Маньчжурии ради спасения от Красной гвардии и отрядов интернационалистов[816 - Papers relating to the foreign relations of the United States. 1918, Russia. Washington, 1932. Vol. 3. P. 130 (указано кандидатом исторических наук Д. Ю. Исповедниковым).]. Беглые красногвардейцы нередко создавали уголовные шайки, грабившие и убивавшие горожан и тех, кто проезжал по трактам. В августе группа бывших красногвардейцев вместе с горнорабочими и крестьянами села Лебедянка ограбила служащего, который вез 60 тыс. рублей жалованья рабочим судженского рудника «Надежда»[817 - Сибирская жизнь. Томск, 1918. 22 авг. № 91.]. А на заседании военно-полевого суда, проведенном полковником Власовым 26 апреля 1919 года, были приговорены к повешению три бывших рядовых красноармейца – А. В. Баранов, Н. С. Васильев, П. Л. Китаев – за убийство четырех женщин и мужчины в Нижне-Тагильском Заводе (ныне – город Нижний Тагил)[818 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 768. Л. 23 об.].
Откровенные мемуары оставил командир пулеметной команды 1?й Барнаульской роты В. Ф. Кудряшёв. Роту во главе с П. Ф. Тиуновым (бывшим старшим унтер-офицером и столяром барнаульских мастерских) первоначально отправили в мае 1918 года из Барнаула на восток для борьбы с атаманом Семёновым. Кудряшёв, отступавший с этим отрядом из Иркутска до Сретенска, подробно поведал о нравах красногвардейцев:
Я помню, какая же была растерянность в Иркутске [после выступления чехов]. <…> Все бегали, все суетились, сталкивались лбами, как бараны, звенели шпоры и раздувались галифе, но толку, повторяю, не было ни на грош. Наш командир отряда Тиунов здесь тоже разрядился почем зря, где-то достал себе маузер с прикладом и походную сумку (но без карты) и носился как дурень с торбою, прельщая собою иркутских проституток, за что потом ему и другим пришлось расплачиваться в Берёзовском (В[ерхне]-Удинск) госпитале[819 - Сам П. Ф. Тиунов вспоминал: «Я сильно заболел, мне на смену был выслан штабс-капитан Исаев… а меня повезли на излечение в город Иркутск, и мне не пришлось участвовать в боях до ликвидации наших войск в… Благовещенске». Так благодаря гонорее Тиунов благополучно избежал военных опасностей. Там же. Оп. 2. Д. 802. Л. 24.]. Словом, это был самый из неудачных командиров, и я ни разу не видел его в боях, ибо он как-то «смывался», а его «примеру» следовал и его помощник Иовлев, и отряд наш барнаульский с громким лозунгом на красном знамени: «За власть труда умрем, но не сдадимся!» – начал разлагаться.
Порядочное количество наших ребят в надежде, что с [отступившим атаманом] Семёновым делать нечего и, значит, скоро [все] вернутся домой, запасли целые мешки мануфактуры, чулок и прочей дребедени, и когда пришлось выступить против чехов по направлению Н[ижне]-Удинска… оказались нагруженные как ишаки, пришлось брать подводы для посадки в вагоны… Но уже с выступлением из Зимы в нашем отряде началось дезертирство и чуть ли не каждый день убывал человек… <…>
В Зиме наши силы были таковы: отряд барнаульцев, Центросибири, анжерцев, отряд черемховцев, и зиминцы тоже послали свой отряд; затем отряд мадьяр… с командиром Лавровым… вместе, пожалуй, составилось бы до 1000 бойцов. Но что это были за бойцы?.. Не буду отрицать, что из всей этой толпы 1/3 была людей, готовых беззаветно жертвовать своею жизнью когда угодно. Но 2/3 был всякий сброд, который был способен от грабежа к насилию и всему, чему хотите. <…> Словом говоря, это был в большинстве сброд[,] банды… люди принимались без разбора, и принимали каждого пришедшего и выдавали ему оружие…[820 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 776. Л. 108 об.]
Воспоминания интернационалиста К. Сойри о пребывании его отряда на станции Мысовая летом 1918 года свидетельствуют о том, что «в ряды красногвардейцев проникла масса уголовных элементов, которые стали заниматься грабежами, теряя тем авторитет среди населения». Отмечал он и массовое дезертирство, а также то, что омский отряд Ф. П. Лаврова из 800 бойцов самовольно бросил позиции у Верхнеудинска и «занимался грабежами»[821 - Там же. Л. 11 об.]. Обвинения Лаврова в неожиданном уходе с фронта повторяются во многих мемуарах и, по мнению П. А. Новикова, являются мифом более поздних времен, поскольку истинной причиной панического отступления красных стал внезапный прорыв войск подъесаула И. Н. Красильникова и 4?го Томского полка через болотистую местность под Нижнеудинском, поддержанный атакой казачьего отряда.
Между тем один из мемуаристов, высоко оценивая военные способности Лаврова, проявленные в дальнейших боях после сдачи Иркутска, все же отмечал, что именно лавровские мадьяры ночью ушли от Култука, оголив левый фланг Прибайкальского фронта, а вслед за ними бросил позиции и отряд Каландаришвили. Оставшиеся после этого 2?й Черемховский полк и всегда твердо сражавшийся китайский отряд были вынуждены быстро отходить от станции Култук. В полутора-двух верстах от Слюдянки панически настроенных черемховцев встретили «…грубые крики и ощетинившиеся… винтовки – это оказались мадьяры. Лавров в центре их, лупит плетью красногвардейцев. <…> …Лавров решил восстановить фронт благодаря нагайке[,] и всех отступавших красногвардейцев он избивал плетью, ему помогали человек 5–6 мадьяр… <…> Что они хотели сделать. Положить [насмерть] опять здесь красногвардейцев, а самому со своим отрядом уйти»[822 - Там же. Д. 1331. Л. 17, 20–22.]. В последней оценке можно видеть пристрастность мемуариста (который затем не без оснований обвинял Лаврова в расправах над черемховцами в Монголии), однако не исключено и то, что он был прав, ведь анархисты действительно были рады спастись любой ценой. Так или иначе, но красный фронт ненадолго восстановили только под станцией Танхой.
Характеризуя моральный облик советских войск, другой мемуарист сообщал, что к стоявшей в Забайкалье, под Акшей, красногвардейской части, составленной из нескольких сотен рабочих станции Чита-1 и Черновских копей и громко именовавшейся «Красным фронтом 4?го района» (командир – бывший конторщик Черновских копей Удовенко), «…примазалось много уголовного элемента и начались, под видом реквизиции, грабежи [окрестных бурят]. Штаб повел с этим злом решительную борьбу, был расстрелян начальник разведки Хабаров, часть мародеров скрылась»[823 - Аносов [П. А.] Два лагеря // Партизаны. Чита, 1929. С. 56; Борьба за Советы в Забайкалье: Сб. статей, материалов и документов. Чита, 1947. С. 200.]. Еще один партизан, говоря о том времени, когда советские войска откатились к Амуру, прозрачно намекнул на профессиональную непригодность крепко дружившего с бутылкой главкома красных войск Сибири П. К. Голикова: «Ввиду того, что у нас имело место пьянство, мы решили назначить командующим Лазо»[824 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 891. Л. 55.].
Пьянство в Красной гвардии было повсеместным: так, на Прибайкальском фронте, видя, что дела плохи, «…мадьяры ударяются в пьянство и пьют очень крепко. Спирт мадьярам выдавался все время». Поскольку русские красногвардейцы были этого лишены и протестовали против такого ущемления, алкоголь стали «давать и [русским] красногвардейцам»[825 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 20.]. Между тем предостерегавший опыт имелся: чуть ранее, в ночь на 26 июня 1918 года, казачий отряд Красильникова в ответ на глумление над пленными на станции Худоеланская зарубил после жестокого боя на станции Шеберта под Нижнеудинском – по данным белой стороны – 200 черемховских красногвардейцев и мадьяр, часть которых «поужинали с выпивкой и заснули, не выставив даже охраны». По чехословацким источникам, одних только мадьяр на месте боя было захоронено 114 человек[826 - Маценко П. А. Записки хирурга. Иркутск, 1984. С. 28 (упоминает о 400 жертвах); Хипхенов Г. И. Сражение за Нижнеудинск 24–26 июня 1918 г. С. 18–20 (говорит о 50–100 жертвах).]. Мемуарист, говоря об этом кровавом побоище, отмечал, что «много в то время погибло» черемховских рабочих[827 - Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири. С. 216.].
В конце июля 1918 года самых небоеспособных анархистов пришлось убрать с фронта, и они временно сосредоточились в Верхнеудинске, где базировались органы Центросибири. В советской литературе отмечено, что в первой половине августа анархисты во главе с Лавровым, Караевым и Пережогиным планировали арестовать руководителей-коммунистов и захватить золотой запас. В ответственный момент советский главком П. К. Голиков оказался пьян, поэтому руководил подавлением мятежа сам глава Центросибири Н. Н. Яковлев. Верные ему части арестовали бунтовщиков (Пережогин смог бежать), а отрядам Лаврова и Караева велели перебазироваться в район Троицкосавска[828 - Партизаны Прибайкалья: воспоминания участников гражданской войны в Бурят-Монголии. С. 24.]. Тогда же к Селенгинску выдвинулись бойцы Каландаришвили (до 3 тыс. человек) и Третьякова. Таким образом, анархистская часть красногвардейских войск, т. е. почти половина их, фактически была убрана либо дезертировала с фронта, что полностью отвечало интересам этой вольницы, образовавшей на линии Троицкосавск–Селенгинск свой собственный фронт, который не вел никаких активных действий и быстро разбежался[829 - Познанский В. С. Очерки истории вооруженной борьбы Советов Сибири с контрреволюцией. С. 245; Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1?й четверти XX века. С. 15.], стремясь скрыться за границу. Точно так же со всеми немалыми ценностями сбежал в Монголию и Троицкосавский совет.
Известно, что отступивший от Троицкосавска в Монголию отряд Н. А. Каландаришвили активно мародерствовал, награбив у бурят и казаков массу золота, серебра и царских ассигнаций, причем мемуарист из отряда Карандаша обвинял во всех проблемах криминальную часть остатков красного войска:
…Настроение здесь резко изменилось. …Появилось мародерство. Это было влияние уголовников… они стремились пойти назад, попасть к белым, это влияние уголовников выражается также в недоверии руководству. <…> Возьмите вы арест, если можно так выразиться, Третьякова, Третьяковой[830 - А. П. Третьякова-Холодова – жена Д. М. Третьякова; была начальницей саперной команды. См.: РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 43. Л. 22.], Блюменфельда. <…> Говорили, что [С. С.] Блюменфельд забрал деньги и решил бежать из отряда. <…> Получилась волынка в ночь: я был на заставе с пулеметом «Кольт». Появилась группа всадников. …Это были свои. Они сообщили, что Блюменфельд забрал деньги и хотел бежать. Побежали туда. Там шум, гам, крики – здесь уже появилось желание отобрать деньги и разделить. Некоторым были розданы облигации. На почве этих облигаций поднялась буза: а Николаевские [ассигнации] кому? А з[о]лото кому? Вот каково было влияние уголовников[831 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1331. Л. 64–65.].
Бывший гимназист, 16-летний В. П. Зотов, говоря о массовом мародерстве во время монгольского похода, спокойно констатировал: «Об этом знал весь отряд, ибо у нас грабежами все хвастались». С. Н. Ахвледиани, адъютант Каландаришвили, в 1914 году, по данным полицейской агентуры, работал в аптеке и имел связи с грабителями, доставляя им разные медикаменты и яды. Осенью 1918 года, отступая в Монголию и будучи казначеем отряда, ночью сбежал со всеми деньгами (250 тыс. рублей), но был выловлен казаками в селе Тунка и убит[832 - Хипхенов Г. И. 1?й Иркутский кавалерийский дивизион (полк). С. 121, 118.].
Аналогично действовали, торгуя друг другом и думая лишь о разделе награбленного, в отряде Ф. П. Лаврова. Мадьяр Витман в начале 30?х годов вспоминал:
Вечером, когда Форбат вернулся [с переговоров о разоружении] и сказал, что нас пропустят, если мы сдадим оружие, при чем золото и серебро останется у нас, кроме того[,] монголы нам дают документы, что мы являемся постоянными гражданами Монгольской республики. У нас были такие ребята, которые говорили, что нужно разделить золото и каждый получит по 10 фунтов. Лавров устроил собрание[,] и Форбат его арестовал. Форбат говорил, что нужно отдать оружие, а Лавров говорит, что не нужно, к нам скоро прибудут наши товарищи и мы продвинемся вместе с ними. Но оказалось, что приближается Семёнов и Ан[н]енков[833 - Упоминание действовавшего в Семиречье и Западной Сибири Б. В. Анненкова наглядно свидетельствует о панике красных.]. <…>
Сами мы тоже не соображали. Мы думали, что нужно разделить золото. Мы предложили, что нужно отдать [китайцам] оружие, а золото останется у каждого на руках. В этот же вечер поставили охрану к Лаврову. Лаврову удалось уговорить охрану из кавалеристов, что если мы останемся, то мы все погибнем… Когда сменился патруль, то обнаружили исчезновение Лаврова[834 - РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 6. Л. 5 об. – 6.].
Но вскоре беглеца схватили каландаришвильцы, которые сначала согласно приказу своего командира планировали судить его трибуналом. Однако почти сразу один из отрядников-артиллеристов, мстя за снятые лавровцами замки пушек своего парохода, пристрелил Лаврова во время переправы – «с Лавровым некогда было возиться»[835 - Там же. Л. 9.]. В 1927 году писатель Вс. Иванов зафиксировал впечатления от посещения мест боев красных и белых в Монголии: «Я видел… монгольские степи, покрытые трупами мадьяр и [казаков-]атамановцев. В горе Шара-Хадату, в гротах у изображений Будды, я видел трупы расстрелянных, высохшие, с судорожно зажатыми гранатами в руках»[836 - Папкова Е. Сибирь Всеволода Иванова // Вопросы литературы. 2014. № 2. С. 132–133.].
О том, что представляли собой уцелевшие отряды Красной гвардии, наглядно свидетельствуют и эпизоды, связанные с походом «главковерха» П. Ф. Сухова, овеянным легендами в советской историографии[837 - «Героическим рейдом» именует поход Сухова в двух практически идентичных статьях и современный историк: Штырбул А. А. К истории гражданской войны в Горном Алтае и Верхнем Прииртышье: «Сатунинщина» и ее ликвидация (1918–1920 гг.) // Социально-экономические и этнокультурные процессы в Верхнем Прииртышье в XVII–XX веках: Сб. материалов международной научной конференции. Новосибирск, 2011. С. 215–221; Он же. Из истории Гражданской войны на востоке России: «сатунинщина» и ее ликвидация. С. 109.]. В июне–августе 1918 года безнадежный рейд по белым тылам на Алтае осуществил, стремясь прорваться из Барнаула в советизированный Туркестан, крупный красногвардейский отряд бывшего прапорщика Сухова и примкнувшего к ним бывшего «министра по делам туземных национальностей» эфемерной Сибирской облдумы Д. Г. Сулима. Около половины суховского воинства из числа «малодушных темных рабочих» сразу дезертировало, поэтому отступающий отряд насчитывал 800 человек, включая 80 кольчугинских шахтеров и 60 мадьяр[838 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 777. Л. 29–30.].
Эта вооруженная и быстро отчаявшаяся масса сразу начала грабить население. Подойдя к станции Алейской, суховцы лавой устремились в с[ела] Ярки и Пенюшево, подвергая грабежу все, что можно унести: «Все они почти беспросыпно пьяны… Ругань, рев, крик не смолкали. Озлобление после всех неудач – страшное. Часто слышались крики и призывы перерезать весь штаб. <…> Один из мадьяр получил на себя и на товарищей тысячу рублей, но едва он отошел в сторону, как был тут же пристрелен с целью ограбления одним из красногвардейцев. Постановлением штаба красногвардеец расстрелян. Настроение с каждым днем становилось все более подавленным, что особенно было заметно у членов штаба. Интересно то, что штаб все время старался держать в полном неведении свою гвардию, сообщая ей явно нелепые слухи»[839 - А. Ж. В плену у красногвардейцев // Алтай. Бийск, 1918. 17 июня. № 7.].
Из трофейных документов штаба суховского отряда следовало, что главными причинами неудач были падение дисциплины, сопровождавшееся постоянным дезертирством[840 - Так, сбежала из отряда Сухова группка во главе с И. В. Громовым, который по этому поводу сокрушенно высказался в ранних воспоминаниях, прямо именуя себя дезертиром и признаваясь: «Сейчас, когда я эти строки пишу, то мне очень и очень стыдно» (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 21). В мемуарах, опубликованных 30 лет спустя, нейтрально сказано: «Я же с группой красногвардейцев в 6 человек, разрушая телеграфную линию, отстал от отряда и больше в него не возвращался» (Громов И. В. За власть Советскую. С. 18). Однако современный автор именует отступление Сухова «успешным» (Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 116).], и нравственная деградация – отчаянное мародерство, сексуальное насилие… Штаб пытался бороться с деморализацией – в захваченном архиве ревтрибунала нашлось до 30 смертных приговоров за неподчинение, – но успеха это не принесло. Под конец после непрерывного дезертирства осталось 250 суховцев. Каратели разгромили их наголову, а уцелевших переловили (и основную часть расстреляли[841 - Из отряда уцелело от 20 до 30 человек. См.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1973. Л. 23.]) при активном содействии местного казачества в районе сел Тележиха, Солонешное, Топольное, Черный Ануй[842 - Курышев И. В., Гривенная Л. А. Социально-психологический облик и протестное движение крестьянства. С. 23.].
Но до своего полного уничтожения в Горном Алтае у монгольской границы это русско-мадьярское войско отметилось жестокими расправами над пленными и священниками, а также многочисленными актами насилия и грабежами. В селе Вилки 29 июня перед зданием училища суховцами были убиты офицеры С. С. Калякин и Лебедев, гимназисты-добровольцы В. Г. Гаевский, Иваненко и еще один доброволец: «Калякин застрелен, тело его истыкано штыками, а шашкой распорот желудок. Гаевский также застрелен, истыкан и шашкой отрублена голова»[843 - Сибирская жизнь. Томск, 1918. 21 июля. № 65.]. Как рассказал чудом выживший доброволец Татарского отряда Г. З. Луконин, небрежно пристреленный после пленения и смертного приговора в штабе, «все раненые красногвардейцами добиваются по настояниям мадьяр и немцев»[844 - Там же. 1918. 9 авг. № 81.].
Также Сухова интересовали золото и «баловство» с привлекательными девушками, он «искал крупной поживы, а мелкота брала все, что попадалось под руку: шарили по сундукам вдов и солдаток, забирали венчальные кольца, последние ботинки…». Начальник Змеиногорской уездной милиции сообщал управляющему губернией, что в селе Курьинском «у некоторых из граждан взламывались ящики и похищалось все, что было ценное, и деньги… на сумму более 100 тысяч рублей…»[845 - Свободная речь. Семипалатинск, 1918. 14, 18 дек.; Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 134–135.].
Газеты писали, что в захваченных селах суховцы не только грабили богатых крестьян и священников, но также насиловали и убивали: «В Вознесенском [оно же село Лубягино Славгородского уезда]… пять человек пленных из войск Временного Сибирского правительства были приговорены к смертной казни. Начальник банды Сухов в присутствии многочисленной толпы крестьян выстрелами из револьвера убил приговоренных к смерти»[846 - Сибирская жизнь. Томск, 1918. 9 авг. № 81.]. Есть и другие подтверждения, что командир отряда, именовавший себя «главковерхом», лично расстреливал пленных офицеров: «[Сухов им] стрелял в лицо под хохот красноармейцев. Недобитых закапывали в землю живыми. Их, однако, удалось спасти: из шести расстрелянных мертвыми оказалось только двое»[847 - Свободная речь. Семипалатинск, 1918. 17 дек. Цит. по: Булдаков В. П. Красная смута. С. 867.].
На Дальнем Востоке большевики продержались дольше, в том числе за счет широкого применения вооруженного насилия. Тем не менее их отряды летом и осенью 1918 года потерпели тяжелое поражение от японских войск, пришедших на помощь белым. Большевик П. П. Постышев вспоминал о разложении красных частей при беспорядочном отступлении, признавая обилие анархического и уголовного элемента. После ограбления Шмаковского монастыря эскадроном красных казаков и двумя батальонами пехоты победители перепились и напялили на себя священнические одежды: «…горели церковные большие свечи, и при их огне играли в карты. Всюду водка, бочонки с медом… Нас встретили насмешками и бранью. Пришлось послать дисциплинированную часть разогнать их и переарестовать, а окончательно разложившихся заправил расстреляли»[848 - Постышев П. П. Гражданская война на Востоке Сибири. С. 19–20.].
После окончательного разгрома красные распустили своих бойцов по домам, тем самым бросив их – и прежде всего интернационалистов, наиболее боеспособных и особенно ненавистных белым, – на произвол судьбы (напротив, при бегстве коммунистов из Томска 31 мая 1918 года руководители города захватили с собой бойцов-интернационалистов, быстро заняв пароходы и оставив белым остальных красногвардейцев со значительной частью руководства, не оповещенного о спешной эвакуации[849 - Ларьков Н. С. Падение советской власти в Томске в 1918 г. // Октябрь и гражданская война в Сибири. Томск, 1993. С. 129–130.]). Отступившему на станцию Кача под Красноярском отряду красногвардейцев затем, как вспоминал один из рядовых бойцов, «пришлось спасаться кто как сумел…». «…Комсостав скрылся от нас заблаговременно… – продолжал этот свидетель, – и деньги забрали тоже[,] ушли себе спокойно…»[850 - Мемуары Г. Л. Лихачёва // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 870. Л. 4.]. Командиры-каландаришвильцы Д. М. Третьяков и В. М. Рагозин (Рогозин) также бросили своих бойцов, безуспешно пытаясь спастись[851 - Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 569, 584.].
Известно о подобных же случаях и с другими отрядами. Командир 1?й Екатеринбургской дружины (бывший унтер-офицер мадьярской роты) Ухринчек и комиссар Ю. Г. Циркунов выехали в конце мая 1918 года из Екатеринбурга в Омск с 300 мадьяр, которые, узнав, что Омск отрезан, запаниковали вместе со всеми боеспособными остатками красного фронта. На митинге красногвардейцы решили по железной дороге ехать до станции Татарск, которую чехи еще не взяли, и оттуда разойтись в разных направлениях. Однако в первом же селе, когда Циркунов, Ухринчек, начальник артиллерии (солдат-немец) и доктор эшелона (мадьяр Олаф) оставили отряд у колодца на въезде в населенный пункт, а сами пошли разузнать дорогу к Таре, отряд, по уверениям комиссара, от них сбежал: вернувшись через полчаса, руководители дружины никого не застали. Деревенские ночью везти комиссаров не захотели, и те утром наняли подводу, переоделись в крестьянскую одежду и три дня гнались за бойцами, но безуспешно, так как «мадьярский отряд мобилизовывал в деревнях подводы и мчался вперед по 100 верст в день».
Потеряв надежду догнать своих, Циркунов и остальные поступили батраками к зажиточным баптистам-субботникам в одном из поселков Татарского уезда. В 30?х годах Циркунова будут обвинять в том, что 8 июня 1918 года при отступлении под Каинском руководители отряда бросили бойцов, не знавших русского языка (венгров и австрийцев), и скрылись, прихватив 62 тыс. рублей из кассы. В 1933 году Циркунов будет винить собственных бойцов, ни словом не упоминая о деньгах и смысле ночного бегства интернационалистов, добровольно лишивших себя командования, кассы и врача; позднее он будет неопределенно рассказывать, как начальство разминулось с дружиной, совсем не упоминая попытку ее догнать и огромную скорость бегства мадьяр[852 - ГАНО. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3710 (персональное дело Ю. Г. Циркунова, 1936–1937). Л. 68–76; Д. 3711. Л. 2 об.]. Характерно, что комиссар Циркунов, ставший историком партизанщины, с тех пор ничего не говорил о судьбе своих бойцов, хотя один из них – Илларион Ходорозе – был арестован белыми, бежал, прибился к партизанам, работал чекистом и много лет занимал должности в ряде сибирских городов[853 - Государственный архив Алтайского края [далее – ГААК]. Ф. П-92. Оп. 2. Д. 5. Л. 23, 24. Во многих источниках Ходорозе фигурирует как Ходорадзе.].
Некоторые советские работники-коммунисты откровенно трусили вступать в борьбу с наступавшими белыми. В июле 1918 года председатель Тетюхинского совдепа Шарапов и военный комиссар Величко не согласились с В. Е. Сержантом относительно вывоза оружия и ценностей из совета ради создания основы для будущего партизанского сопротивления. Шарапов заявил, что «для этой темной массы не стоит жертвовать своей головой», объясняя свою гибкость тем, что «он большевик, а партия большевиков в борьбе применяет всевозможные методы»[854 - Воспоминания о Гражданской войне в Приморье. Стенограмма речи [В. Е. Сержанта] на собрании владивостокских партизан и красногвардейцев, 1932 год // Известия Восточного института. 2014. № 2. С. 103.].
Откровенно изменнические эпизоды среди представителей первой советской власти не были редкостью. Члены местного совета на станции Топки Томской железной дороги торжественно вышли встречать чехов. В составе красного трибунала города Камня был Иванов, позднее агент контрразведки Колчака, выдавший многих большевиков[855 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1073. Л. 8.]. Председатель, секретарь и еще один работник совдепа на станции Мамлютка Омской железной дороги перешли на сторону Б. В. Анненкова, захватившего станцию, и даже участвовали в расправе над кассиром Втюриным, ложно представив его бывшим балтийским матросом, лично убившим 17 офицеров[856 - Письма во власть в эпоху революции и Гражданской войны (март 1917 – май 1921 г.): Сб. документов / Сост. и ред. В. И. Шишкин. 2?е изд. Новосибирск, 2015. С. 88.]. Отряд уголовника-анархиста А. Караева от Каландаришвили перешел к атаману Семёнову. Адъютант руководителя мадьярско-русского отряда Ф. Лаврова Буклин тоже перешел к Семёнову и тем спасся[857 - РГВА. Ф. 28361. Оп. 2. Д. 43. Л. 22.]. Красногвардеец А. Я. Терехов, скрывавшийся после белочешского переворота, был мобилизован белыми, выслужил чин прапорщика и стал одним из палачей в комендантской команде барона Р. Унгерна[858 - Там же. Ф. 221. Оп. 2. Д. 33. Л. 30–36.].
Заметны и чекисты-оборотни, работавшие на белых, а затем превратившиеся в партизанских вожаков. Предвидя падение красных, член СибЧК К. Т. Лагошный в июне 1918 года вручил поддельное удостоверение личности беглому поручику Фокину со словами: «Скоро Советы совсем слетят, тогда выручайте меня»; также он не воспользовался откровенными показаниями арестованного реального заговорщика – полковника Б. П. Иванова[859 - Пойманный вместе с И. С. Постоловским Лагошный отделался двухмесячным заключением, после чего был отправлен в ссылку (но позднее уверял, что бежал из тюрьмы). Затем организовал партизанский отряд в Кустанайском уезде, работал на крупных должностях в Военном контроле Верхнеудинска и милиции. Хипхенов Г. И. Крушение Центросибири. С. 41–42, 120.].
Унтер-офицер Иркутского гарнизона И. М. Новокшонов в декабре 1917 года участвовал в подавлении юнкерского восстания и якобы получил ранение. С июля по октябрь 1918?го он сидел в Иркутской тюрьме за причастность к большевизму, но, написав покаянное письмо, был освобожден и в течение года скрывался от белых властей. На деле же воинскую службу в Иркутске Новокшонов покинул в декабре 1917 года, не желая «быть красногвардейцем». Служил в артистах, а в мае 1918?го поступил на место конторщика в СибЧК. И всего через шесть дней попал в тюрьму за «составление подложного ордера, а также за выдачу опия его хозяину». Однако уже 14 июня был выпущен белыми, на время захватившими тюрьму, после чего вступил в ряды офицерского подполья. Опираясь на краткое знакомство с Н. Каландаришвили, бывший чекист закрутил интригу с попыткой освободить знакомого и после бегства красных из Иркутска оказался по недоразумению арестован победителями.
Пытаясь оправдаться, он рассказывал, как планировал отравить комиссаров стрихнином, а с трех убитых красногвардейцев «снял» – с несколькими соратниками по подпольной организации – 182 рубля. В октябре 1918 года Новокшонова освободили после стандартной трехмесячной отсидки. Как он провел следующий год, неизвестно, но обида на белых и чутье авантюриста подсказали ему в нужный момент снова перейти к красным и в окрестностях станции Зима Иркутской губернии собрать повстанческий отряд[860 - Там же. С. 125–130.]. Состоявший примерно из 100 крестьян, уклонившихся от мобилизации, отряд этот избегал встреч с регулярными войсками и военных акций не совершал[861 - Иванов Н. Т., Портнягин П. В. Гражданская война в Восточной Сибири. Иркутск, 1999. С. 49; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 148.]. Затем Новокшонова ждали военная, чекистская и литературная карьеры.
В. Г. Задерновский в 1918–1919 годах служил в армии Г. М. Семёнова прапорщиком и примкнул к подполью. Но, по версии экс-работника КГБ, документы этого ведомства говорят о том, что прапорщик Задерновский и два его брата участвовали в качестве работников контрразведки в аресте Ф. Н. Мухина. Внедрение Задерновского в среду партизан как члена хабаровского и благовещенского подполья опиралось на умелую легенду прикрытия и слабую конспирацию повстанцев. Он также завербовал арестованного соратника Мухина П. И. Гриднева, спас его от расстрела и поддерживал с ним связь после войны, обеспечивая себе алиби[862 - Показаньев А. Д. На крутых поворотах: очерки из истории спецслужб на Амуре. Благовещенск, 2007. С. 40, 48–49.]. Задерновский стал видным амурским партизаном: в феврале 1920 года его отряд занял город Свободный. Затем были служба в Госполитохране, тюрьма за какие-то злоупотребления и номенклатурная карьера среднего уровня[863 - Тепляков А. Г. Красные партизаны Дальнего Востока // Вожаки и лидеры Смуты. С. 481.].
Ответом на поражения, панические слухи о надуманных (а иногда и реальных) изменах руководства было повальное дезертирство. Один из партизан отряда М. Х. Перевалова вспоминал, как отступавший к Ачинску красный отряд добрался до Боготола, где «наши доблестные воины… иркутские и др. красногвардейцы, изрядно подвыпив, забирая сумки через плечи, стали покидать эшелон и разбредаться кто куда»[864 - Воспоминания Н. Евдокимова (1921 г.) // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 881. Л. 13.]. Советский мемуарист кратко отметил, что при отступлении к Чите «в Красной гвардии дисциплины уже почти не существовало»; а дойдя до Амурской области и узнав, что белые вот-вот сомкнут кольцо окружения, руководство остатками красных войск решило всех «предоставить судьбе, каждый сам [по] себе[,] и спасаться, кто как может»[865 - Фролов. Мои воспоминания о революционной деятельности в Сибири // ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1263. Л. 22.]. Владивостокский исполком незадолго до своего падения раздал много оружия и патронов жителям наиболее революционно настроенных окрестных сел[866 - Ильюхов Н., Титов М. Партизанское движение в Приморьи [так в источнике. – Прим. ред.]. Л., 1928. С. 15–16.].
В ответ на грабежи, убийства, взятие заложников и прочее насилие активные противники большевиков во многих районах при первой же возможности безжалостно уничтожали красногвардейцев. Так, зажиточные алтайские крестьяне-староверы буквально охотились за разбежавшимися отрядниками П. Ф. Сухова, поскольку в народе ходили небезосновательные слухи о богатых трофеях, захваченных ими. Впрочем, староверы легко могли убить пленников (воспринимавшихся как чужаки-нехристи из?за обилия венгров, не говоривших по-русски) и из?за одного лишь обмундирования. В 1922 году чекисты расследовали донос М. Прудникова, коммуниста из крупного села Солонешное, на его же односельчанина, П. Бессонова: якобы тот летом 1918 года участвовал в карательной экспедиции белых, в ходе которой в Солонешном были расстреляны 19 пленных из отряда Сухова. Бессонов, однако, сумел доказать, что суховцев расстреляли сами жители села еще до прихода белых[867 - Кладова Н. В. К вопросу о влиянии гражданской войны на массовое политическое поведение // Актуальные вопросы истории Сибири. Барнаул, 1998. С. 221.].
В селах Улала и Алтайское тогда же уничтожали отрядников известного В. И. Плетнёва, широко практиковавших мародерство[868 - Кокоулин В. Г. Алтай в годы революции, Гражданской войны и «военного коммунизма». С. 204.]. Подъесаул А. В. Катанаев в августе 1918 года велел Черно-Ануйской волостной земской управе оповестить ближайшие села, деревни и хутора, что разбитые красные «продолжают небольшими группами шляться в горах и лесах», в связи с чем он приказывает «самим крестьянам ловить этих разбежавшихся и расстреливать их на месте, т[ак] к[ак] известно, что эти люди… разбойники и грабители». Данный документ был разослан во многие земские управы Алтайской губернии[869 - Шнейбор-Уткин. Людоедство // Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 янв. № 1.] и сыграл свою роль в народных расправах над пленниками.
В других регионах Сибири отношение к красногвардейцам было сходным. В Троицком и Кустанайском уездах на «отдельных красногвардейцев, явившихся домой после поражения под Троицком и роспуска Кустанайских отрядов, устраивали форменные охоты. Их убивали, арестовывали… Причины такого отношения заключались в том, что „в красной гвардии одни босяки и грабители“, а в совете – те, „кто сами туда залезли“, виновники твердых цен, отмены вольной торговли, [виновники] контрибуций и конфискаций»[870 - Грушин И. Борьба с колчаковщиной в Кустанае // Пролетарская революция. 1926. № 9. С. 169.]. Рядовой отрядник вспоминал, что крестьяне усердно отлавливали красногвардейцев на пути из Енисейска к Красноярску, а в деревне Маклаково четверых повесили. Самого будущего мемуариста арестовали в Красноярске, но потом милосердно выгнали из тюрьмы как «молокососа»[871 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1587. Л. 2.]. Крестьяне Балахтинской волости Ачинского уезда выследили большую группу большевиков и красногвардейцев, скрывавшихся на Юдинском винокуренном заводе, и устроили над ними самосуд[872 - Шекшеев А. П. Уголовная стихия на Енисее. С. 102.].
После поражения Красной гвардии под Верхнеудинском «…кулаки, семейские религиозные фанатики, казаки охотились за находящимися вне закона красными. Ловили и убивали их в одиночку, пользовались их одеждой, деньгами»[873 - Паладимов П. Выучка кровью // Партизаны. Чита, 1929. С. 68.]. Эти жалобы уцелевших партизан подтверждала пресса, сообщавшая, что в забайкальской тайге процветает настоящая охота на людей: местные жители ловят и убивают разбежавшихся красных в обоснованной надежде найти у них деньги и ценности[874 - Сибирская жизнь. Томск, 1919. 5 янв. № 1.]. Осенью 1918 года в селах под Троицкосавском крестьяне продолжали охоту за разбежавшимися по тайге большевиками, поскольку это «выгодное материальное дело». В Туруханске крестьяне-промысловики «с оттенком гордости рассказывали, как бежала „коммуния“, как ловили их, били, сколько забрали добычи»[875 - Амурское эхо. Благовещенск, 1918. 6 нояб. № 882. С. 1; Комарова Т. С. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 384.]. Так, по существу, возродился давний сибирский промысел – охота за бродягами-«горбачами».
Судьбу отряда Сухова повторили крупные соединения красногвардейцев в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке: отряд Каландаришвили и Амурский партизанский отряд. В городе Зее Амурской области многочисленные золотопромышленники осенью и зимой 1918/19 года «организовали из своей молодежи конные карательные отряды по вылавливанию советских работников и красногвардейцев»; в обмен на вознаграждение охотились за большевиками и кочевые следопыты-манегры[876 - Кошелев Ф. На Зее // Таежные походы / Ред.-сост. Г. С. Чечулина. Хабаровск, 1972. С. 321, 322. Манегры – одна из групп эвенков.]. На Дальнем Востоке истребительные атаки местных казаков на партизан из числа красногвардейцев имели место и в 1919 году. Так, в мае того года Амурский партизанский отряд из 640 бойцов под натиском японцев двинулся в 1400-километровый поход к Охотску. К 10 октября в окрестности Охотска, который контролировался белыми, вышли жалкие остатки отряда в лице 24 полумертвецов, «голодных и озверевших», остальные погибли в двух боях с уссурийским казачеством, а также от тифа и цинги. В этом трагическом походе Амурского отряда тяжелобольные предпочитали кончать с собой, чтобы не быть обузой[877 - Мемуары М. Громова // РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 294. Л. 160.].
(Невозможность излечения тяжелораненых и больных нередко приводила к их добиванию товарищами, что практиковалось во всех отрядах. Возражая на слова Д. И. Бойко-Павлова о вынужденном избавлении от тех, кто становился обузой, М. Е. Попко, воевавший вместе с ним на Дальнем Востоке, вспоминал: «Мы застрелили Дробыша не потому, что он был помехой, а потому[,] что в дальнейшем ему предстояли явные мучения, а у нас никакой медицинской помощи не было. Мы застрелили его из сострадания к нему…»[878 - РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 294. Л. 102.] Н. В. Буинцев записал слова своего командира, Шевелёва-Лубкова, об одном из членов отряда: «…Если ранен настолько сильно, что не выживет, то придется, товарищи, пристрелить его, чтобы не мучился он напрасно…»[879 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1186. Л. 49. Аналогичная коллизия описана А. А. Фадеевым в «Разгроме».])
Отметим, что вышеописанными «охотами» на побежденных сопровождались победы над красными не только в Сибири и на Дальнем Востоке. Уральский «Ирбитский вестник» сообщал, что «…крестьянами с[ела] Белослудского расстреляны 11 наиболее видных местных деятелей и сторонников советской власти…». Согласно другому выпуску газеты, «…по сообщениям крестьян из дер[евни] Чувашевой, Ницинской волости, перешло в Красную армию около 50 человек. Больше 30 из них уже расстреляно, человек 15 скрываются в лесах Ницинского бора»[880 - Вебер М. И. Эсер на службе у Колчака: управляющий Ирбитским уездом в 1918–1919 гг. М. А. Атмакин // Россия XXI. 2013. № 5. С. 141, 134–161.]. В ходе Ижевско-Воткинского восстания осенью 1918 года в Прикамье повстанцы старательно охотились за большевиками, бежавшими с награбленным добром, и с удовольствием «восстанавливали справедливость». О корыстной мести красным той осенью, в октябре, писала газета «Ижевский защитник», корреспондент которой целиком одобрял расправы: «Фронтовики народ все смелый, веселый. С самого начала начали они шнырять по лесу да по деревням. В лесу они ловили красноармейцев и большевиков. „Это повыгоднее охоты: у каждого красноармейца и большевика груды денег“, – смеялись они»[881 - Чураков Д. О. Бунтующие пролетарии: рабочий протест в Советской России (1917–1930?е гг.). М., 2007. С. 209.].
Преследования со стороны белых и враждебное отношение огромной части населения вынуждали представителей экстремистских партий действовать в подполье. Один из партизан Томской губернии писал, что летом 1918 года скрываться было нетрудно, так как «белогвардейщина еще недостаточно окрепла, чтобы преследовать, у мужиков пыл уже остыл, чтобы избивать…» и они могли «только предавать»[882 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1187. Л. 17.]. В. П. Шевелёв-Лубков жаловался: «Население, ослепленное красноречием своих врагов, приняло участие в ловле бегущих из городов красногвардейцев, разоружало их, нередко происходили безобразные расправы…»[883 - Ищенко Н. А., Опарина Л. В. Василий Шевелёв-Лубков – георгиевский кавалер, партизанский командарм. С. 18.] Политкомиссар 1?й Томской партизанской дивизии П. Ф. Федорец в 1920 году пояснял, что во второй половине 1918 года повстанцам «за отсутствием организованности, оружия, [из?за] несочувственного отношения крестьян… приходилось только скрываться в тайге»[884 - ГАТО. Ф. Р-236. Оп. 4. Д. 322. Л. 68–71 об.].
Ситуация на Дальнем Востоке выглядела аналогично: один из видных партизан Приморья писал, что сельские жители были настроены враждебно ко всем, кого подозревали в большевизме, и, случалось, «задерживали их и предавали в руки белогвардейских властей»[885 - Безсонов [И. С.] Борьба за Советы в Приморье // Дальистпарт: Сб. материалов по истории революционного движения на Дальнем Востоке. Владивосток, 1924. Кн. 2. С. 118–120.]. То, что повстанцы стремились вернуть советские порядки, проводили широкие и бесцеремонные реквизиции, крайняя жестокость партизан, отрицание религии, наличие среди них массы чуждых населению иностранцев и криминального элемента вызывали отторжение со стороны основной части общества.
Несмотря на физическую ликвидацию многих красногвардейцев, основная их часть, включая лидеров, разбрелась по деревням, укрылась в городах и была готова при наступлении благоприятных условий выступить против белых. И такие условия не замедлили. Наблюдавшие положение дел в колчаковской Сибири не могли понять, почему сытые местные крестьяне бунтуют так же яростно, как и дочиста ограбленные мужики подсоветских центральных губерний, воюющие с разорителями-большевиками[886 - Управляющий Тюкалинским уездом в сентябре 1919 года недоумевал, почему от призыва в армию бежали даже богатые крестьяне, а также те, кому служба вовсе не грозила («не подлежащие призыву, явные калеки»). См.: Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 3. С. 77.]. Ускорявшиеся под влиянием войны и революции перемены в порядке бытия несли разрушение основам привычной крестьянской жизни, в ответ на что рождалась слепая и крайне агрессивная погромная реакция. Один из философов отмечал, что «быстрота, с которой все меняется, энергия и напор, с которым все совершается, угнетают людей архаического склада», наблюдающих разлад их неторопливого жизненного ритма с ритмом эпохи[887 - Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды. М., 1997. С. 53.]. Причины всеобщего выброса «немотивированного» насилия, войны всех против всех исследователи видят в неприятии сельским миром «всей той чужой культуры, которая несла в… традиционалистский жизненный уклад катастрофический разлад»[888 - Булдаков В. П. Красная смута. С. 218.]. Произошедшие сразу после ликвидации белой государственности массовые крестьянские выступления уже против коммунистической власти, сопровождавшиеся откровенно садистскими расправами над большевиками (и их семьями), а также над продотрядовцами, подкрепляют эту точку зрения – быстрота перемен была нестерпимой и рождала насильственный и слепой в своей ярости ответ.
Русский крестьянин традиционно был удален от власти, от цивилизации, от закона. Он знал только свой патриархальный локальный мирок и болезненно переживал новации, шедшие из большого мира. Русские города, возникавшие как военно-феодальные административные центры, традиционно строили отношения с селом на принципах внеэкономического принуждения и неэквивалентного обмена. И точно так же российская деревня, будучи самодостаточным организмом, традиционно не принимала государства с его требованиями. Приспосабливаясь к окружающей среде, крестьяне стремились избавиться от внешних помех: помещичьих имений и столыпинских хуторов, государственных и земских налогов и повинностей, вообще от всего, что шло из города, включая и многие агротехнические новшества. Организованные в косную общину, знавшие законы лишь традиционного права, крестьяне верили, что могут обойтись без выплаты налогов, без чиновников, без милиции. Лишь самые активные из сельских жителей стремились вырваться в более привлекательную городскую среду, причем, превратившись в горожан, вчерашние крестьяне становились ненавистниками прежнего образа жизни[889 - «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Тамбов, 2007. С. 4.], надолго сохраняя при этом основные черты крестьянской психологии.
В целом город в глазах деревни был и долгое время оставался средоточием враждебной власти чуждых людей, откуда шли тягостные для сельской вольницы распоряжения, подкрепленные военной силой. Петроградец К. Чуковский весной 1919 года привел в дневнике слова М. Горького: «…деревня питает животную ненависть к городу…»[890 - Чуковский К. И. Дневник. М., 1991. Т. 1: 1901–1929. С. 106.] Он же записал рассказ знакомой женщины, которая в 1918 году ехала в теплушке с красногвардейцами, которые подвергли попутчиц сортировке, осведомляясь, умеют ли те печь блины. Тех, кто не умел, «выкинули с поезда на ходу», заявляя: «Нам барынь не нужно»[891 - Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. 2?е изд., электронное, испр. М., 2013. Т. 13: Дневник (1936–1969). С. 33–34.].
Можно согласиться с диагнозом В. П. Булдакова: «В сущности, все новейшие беды России связаны с тем, что к началу ХX века ее социокультурное распадение на „город“ и „деревню“ стало болезненно заметным на бытовом уровне, а война усилила персональную остроту этого ощущения. Галопирующая маргинализация (выпадение из без того разрушающихся сословных границ традиционных социумов) довершила дело»[892 - Булдаков В. П. Первая мировая война и коллизии российских культурных иерархий, 1914–1916. (К постановке проблемы) // Вестник Тверского государственного университета. 2012. Вып. 5. С. 8.]. Революционное неистовство оказалось прямо связано с некоторыми элементами российской ментальности, порожденными экстремальными условиями развития нации, – со страстностью, максимализмом, анархичностью, расслабленностью, безоглядной жестокостью.
«Русский народ, – утверждал Н. А. Бердяев, – с одинаковым основанием можно характеризовать как народ государственно-деспотический и анархистски-свободолюбивый, как народ, склонный к национализму и национальному самомнению, и народ универсального духа, более всех способный к всечеловечности, жестокий и необычайно человечный, склонный принять страдание и до болезненности сострадательный». Выдающийся историк А. А. Зимин записал в своем дневнике, что зверство и человеколюбие сочетаются в русской народной культуре как два присущих ей природных качества[893 - Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 15; Зимин А. А. О книгах, театре, кино и прочем (из архивного наследия) // Отечественная история. 2002. № 1. С. 12.]. Философ и поэт Вяч. Иванов обмолвился, что народ-богоносец имел черты и «сатаноносца»[894 - Альтман М. С. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб., 1995. С. 16.].
Другой мыслитель так писал о русском бунте, выделяя именно повстанчество в Сибири: «К 1917 году народ в массе своей срывается с исторической почвы, теряет веру в Бога, в царя, теряет быт и нравственные устои. Интеллигенция может считать его своим – по недоразумению. Ее „идеи“… для народа пустой звук. Более того, [это] предмет ненависти, как книга, шляпа (бей шляпу!), иностранная речь, как все, что разделяет, подчеркивает классовое расстояние… В 1917 году народ максимально беспочвен, но и максимально безыдеен. Отсюда разинский разгул его стихии, особенно жестокий там, где он не сдерживается революционной диктатурой, – в Сибирской партизанщине»[895 - Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М., 1990. С. 441.].
То, что крестьянская Сибирь, в отличие от города, как следует не распробовала большевистской политики, вскоре болезненно отозвалось на репутации белых режимов. Когда Временное Сибирское правительство и сменившее его Всероссийское правительство адмирала А. В. Колчака начали обременять сибиряков налогами, натуральными повинностями и мобилизациями в армию, притом будучи не в силах справиться с собственной милицией и атаманщиной, это стало вызывать сильное недовольство. У Г. Х. Эйхе и Д. Г. Симонова показано, что первая, проведенная летом и осенью 1918 года мобилизация в Сибирскую армию прошла достаточно успешно и увеличила численность последней более чем вчетверо – с 41 до примерно 175 тыс. человек, охватив 75% подлежавших призыву[896 - Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. С. 140; Симонов Д. Г. Призыв новобранцев в войска Временного Сибирского правительства летом–осенью 1918 г. // Власть и общество в Сибири в ХX веке: Сб. научных статей. Новосибирск, 2010. С. 62, 68.]. Но в следующем году Колчак был вынужден пополнять армию уже в значительной мере насильственным образом. Так, летом 1919 года в Амурской области из 2860 подлежавших призыву явилось 439 человек, причем ряд волостей не дал ни одного солдата[897 - Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 9 авг. № 124.].
Быстрая привычка к безначалию принесла свои разрушительные плоды. Крестьянские движения в Сибирском регионе «начинались столкновениями с властями на почве, далекой от всякой революции», принимая, соответственно, «характер не столько революционный, сколько анархистски-бунтарский, даже просто погромный». Крестьянство нередко «вообще отказывалось признавать какие бы то ни было… виды обязательного отбывания общественных повинностей»[898 - Колосов Е. Е. Сибирь при Колчаке. Воспоминания. Материалы. Документы. Пг., 1923. С. 29.]. Уже весной 1917 года мужики по всей России бросились делить леса и свободные земли, реализуя «свое древнейшее право на „заимку“ – захват любого участка необработанной земли, сохранившееся в виде одной из основных мифологем в социальной памяти народа»[899 - Сухова О. А. Психология «революционного чина»: К вопросу о мотивации поведения российского крестьянства в годы революции и гражданской войны в России (по материалам Среднего Поволжья) // Падение империи, революция и гражданская война в России. С. 217.]. При этом активно проявлялись иждивенческие настроения: в октябре 1917 года съезд русских крестьян Урянхая (Тувы; отметим: крестьян весьма зажиточных), в частности, постановил, что все население России «в видах поднятия сельского хозяйства необходимыми сельскохозяйственными орудиями снабжается бесплатно за счет государства»[900 - Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири. С. 269.].
Распространению общественного равнодушия и одновременно насилия способствовало массовое пьянство, охватившее прежде всего деревню, мужика, который, по выражению С. Есенина, «захлебнулся лихой самогонкой». Пьянство в деревне приняло «невероятный размах», серьезно усиливая общую криминализацию. Так, в Кургане в январе 1919 года «громадный процент», как отмечала пресса, заведенных следственных производств дали дела о самогоноварении и убийствах[901 - Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 44, 80.]. В селах Петропавловского уезда во время Масленичной недели 1919 года произошли десятки пьяных драк, сопровождавшихся увечьями и убийствами[902 - Курышев И. В. Региональная печать в Северном и Восточном Казахстане в годы гражданской войны // Вопросы истории. 2004. № 9. С. 151, 150.]. В том же году начальник Барнаульской уездной милиции сообщал алтайскому губернскому комиссару, что в уезде нет деревни, где 90% жителей «не залились» бы. Современник вспоминал, что в Енисейской губернии «самогоноварение достигло неимоверных размеров – гнали в банях, печках и просто во дворах, в тайге. В самогонном угаре устраивали резню, самосуды…»[903 - Мармышев А. В., Елисеенко А. Г. Гражданская война в Енисейской губернии. С. 31.]. В городах же, помимо увеличения пьянства, резко возросло потребление наркотиков.
Пресса с тревогой отмечала огромный рост преступности, слабость милиции, повсеместные проявления невиданного ранее дикого хулиганства и вандализма – наряду с апатией и склонностью к бездумным увеселениям[904 - Курышев И. В. Региональная печать в Северном и Восточном Казахстане. С. 151.]. В августе 1918 года, вскоре после бегства большевиков, население двух волостей Каинского уезда не желало признавать ни советы, ни земства, а крестьяне Таскаевской волости категорически отказались платить сборы – под предлогом отсутствия «хозяина земли русской»[905 - Барабинская степь. Каинск, 1918. 27 авг.]. В конце 1918 года журналист из города Зайсана Семипалатинской области цитировал мнение одного из видных сельских выборных, что население отказывается платить подати, «пока не будет президента или… царя», так как «правительство теперь – временное»[906 - Курышев И. В. Региональная печать в Северном и Восточном Казахстане. С. 149.]. Говоря о равнодушии села к текущей политике, авторитетная «Сибирская речь» 10 сентября того же года констатировала: «Для деревни все безразлично… Областная дума, Учредительное Собрание – для деревни пустой звук. Только сила и сила будет иметь авторитет для деревни».
В газетах писали, что «…обществом продолжает владеть массовый психоз безверья в возрождение Родины и ужасающая апатия, перед которыми меркнут самые тяжелые дни русской истории»[907 - Ушаков Л. О Русском человеке // Правительственный вестник. Омск, 1918. 24 нояб. № 6. С. 2.]. Р. Гайда негодовал на то, что в Казани, где было, по его оценке, 250 тыс. населения[908 - В 1917 году в Казани жило 207 тыс. человек, в 1920?м – 147 тыс.] и 4 тыс. русских офицеров, вместо ожидавшихся 15 тыс. добровольцев явилось лишь около 300 офицеров. Когда под городом обессилевшие чешские части отбивали атаки большевиков, «…сливки казанского общества устроили грандиозные конские состязания!»[909 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1524. Л. 179. В начале января 1918 года «Отдел записи в Добровольческую армию» доносил Л. Г. Корнилову, что в Ростове-на-Дону проживает 16 тыс. офицеров, в армию же записалось не более 300 из них (см.: Басханов М. Генерал Лавр Корнилов. Лондон, 2000. С. 511).] (Казань вскоре была отбита красными). Один из легионеров после захвата уральского Кунгура записал о реакции горожан: «Зверство большевиков все вокруг ругали, но на фронт идти никто не хотел. Ждали, что большевиков уничтожат чехословацкие легионеры»[910 - Klempa I. Moje sk?senosti za svetovej vojny. S. 112.]. О пассивности населения, его позиции «Чума на оба ваши дома!» писали все наблюдатели – от П. Б. Струве до Ю. О. Мартова[911 - Пайпс Р. Россия при большевиках. М., 1997. С. 164.].
Трезвые сентенции не пользовались авторитетом, хотя кое-кто начинал прозревать. Осенью 1919 года известный эсер, член Учредительного собрания, Е. Е. Колосов на одном из заседаний Сибирской облдумы самокритично заметил, что эсеры «думали шагнуть к светлым идеалам будущего через труп родины»[912 - Сибирская жизнь. Томск, 1919. 24 окт. № 225. С. 2.]. Впрочем, это не помешало ему в то же время согласиться с идеей вооруженного сопротивления правительству Колчака.
Уже в первые месяцы существования белой власти по Сибири прокатился ряд крупных восстаний. А телеграмма курганского уездного комиссара в МВД от 5 августа 1918 года гласила: «Настроение крестьян в районах расположения частновладельческих земель крайне враждебное. Опять начинаются захваты частновладельческого скота, изгнание владельцев заимок и поджоги последних, устраиваются волостные солдатские собрания, которые выносят резолюции не давать солдат в случае мобилизации… отказываются платить сборы…» Министр земледелия и колонизации 5 сентября 1918 года отмечал, что в Омском, Петропавловском и других уездах истребление лесов и самовольные захваты земель приняли систематический характер[913 - Северянин. Тобольск, 1927. 15 июля. № 75; Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная. С. 321.].
В селах и аулах Казахстана к концу того же года отмечались теракты в отношении милиции и одиночных казаков, поджоги «кулацких и байских» имений и зимовок, массовые угоны скота и лошадей[914 - Ужгин С., Фролов Н. Партизанское движение против Колчака. Алма-Ата, 1957. С. 42.]. Милиция Змеиногорского уезда с ноября 1918 года разыскивала нескольких крестьян волостного села Ново-Шульбинского, главарей восстания против мобилизации, которые, скрываясь по заимкам, выдавали себя «за военную экспедицию, командированную за сбором военного налога». Угрожая оружием, они собирали с казахов «военный налог» и раздали расписки о получении около 2 тыс. рублей. В январе под селом Бородулиха вымогатели были арестованы: 18-летний дезертир Барабинского полка Д. С. Митрофанов, А. Пикалов, Ф. и Л. Симененко, причем четвертый – Е. Симененко – был убит при бегстве во время ареста. У них нашли протокол заседания «организации большевиков», санкционировавшей создание отряда для налетов из 10 человек во главе с Митрофановым под именем поручика Липсинского. У всех были подложные удостоверения на фамилии Шевченко, Долгий, Юрченко, бланки, а также «постановление» о взыскании с казахов контрибуции в размере 11 442 рублей. Также этой шайкой в селе Ботпаевском был убит старший милиционер Фонберг[915 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 4. Д. 1254. Л. 1, 41.].
Мариинский уездный комиссар 25 ноября 1918 года сообщал в Томск, что в Рубинской и Сандайской волостях «некоторыми обществами выносятся приговоры о непризнании Временного правительства, о нежелании платить подати, об укрывательстве дезертиров. Население на руках имеет оружие. Возможно восстание… <…> Взыскания идут туго. В селах укрываются дезертиры»[916 - Борьба за власть Советов в Томской губернии. С. 388.]. В конце года в МВД отмечали, что во всех 227 волостях Томской губернии население крайне апатично относится как к вопросам государственного и местного, земского строительства, так и к войне с большевиками: «Процесс выздоровления масс от большевистского угара еще далеко не закончился»[917 - Общественно-политическая жизнь Томской губернии в 1880–1919 гг. Т. 3. С. 175.].
Тенденция враждебного отношения к власти неуклонно нарастала по всему региону. В ноябре 1918 года министр земледелия Временного Всероссийского правительства Н. И. Петров писал в Омск:
Политические настроения… проявляются неизменно в уродливых формах. После диких самосудов, ставших бытовым явлением, жизнь выдвинула новое извращение идеи сильной власти, которое заключается в том, что воинские отряды, командируемые для борьбы с большевиками, стали орудием в руках борющихся друг с другом местных партий: в одних селениях по указаниям кооператоров подвергаются порке частные торговцы, в других эти последние направляют солдатскую нагайку на кооператоров, в одном селе порют сторонников Земства, в другом его противников и т. д., чаще же всего жители сводят, с помощью приезжих солдат, личные счеты.
…Сама народная масса, неправильно понявшая лозунги свободного режима, теряется перед анархическими элементами[,] и дело дошло до того, что «в деревнях никто никого не слушается». Больше всего угрожают общественному порядку и безопасности неприписные безземельные крестьяне, силой добивающиеся положения[,] равного с приписным[,] наделенным землей населением. Запуганная анархией серьезная часть крестьянства, не видя систематической поддержки со стороны государства[,] не решается взять на себя бремя местного управления: заинтересованные в порядке люди боятся занять выборные должности, сход молчит перед хулиганами[918 - В августе 1919 года министр внутренних дел В. Н. Пепеляев высказался в том духе, что пять хулиганов могут терроризировать весь уезд. См.: Звягин С. П. В. Н. Пепеляев: судьба либерала из Сибири в начале XX века. Томск, 2012. С. 202.], так как никто не смеет поднять голос из опасения быть избитым или разоренным… Наделенные землей крестьяне непрерывно подают жалобы на то[,] что пришлое безземельное население не позволяет им спокойно пользоваться отведенными наделами и т. д. и т. д.[919 - ГАРФ. Ф. 176. Оп. 1. Д. 16. Л. 48–48 об.]
Быстрое разочарование в белых подпитывало экстремизм низов. Как сообщала в сентябре 1919 года авторитетная томская газета «Сибирская жизнь» (№ 188), «большинство населения ждет большевиков, полагая, что они скоро явятся и наладят порядок, не будут взыскивать податей, не будут брать солдат; леса и земли с их недрами будут свободны и все будет дешево». Колчаковский премьер П. В. Вологодский осенью 1919 года записал мнение своего знакомого, приехавшего из Славгородского уезда: «Особого тяготения к советской власти нет, но хотят своей власти, крестьянской, в особенности все настроены против засилия военщины и против правительственных агентов на местах»[920 - Вологодский П. В. Во власти и в изгнании: дневник премьер-министра антибольшевистских правительств и эмигранта в Китае (1918–1925 гг.). Рязань, 2006. С. 197–198.].
Современники высказывали сходные мнения о причинах популярности большевиков. Управляющий Енисейской губернией П. С. Троицкий сообщал в Департамент милиции МВД: «Даже у зажиточного населения о большевиках осталось представление, как о власти, не требующей податей, не преследующей самогонку, не берущей солдат»[921 - Кузнецов Н. А. Морские стрелки против красных партизан (зима 1918/1919 года): Отдельная бригада морских стрелков в подавлении восстаний в Енисейской губернии // Доклады Академии военных наук. Саратов, 2009. № 3 (38). С. 161.]. Управляющий Алтайской губернией А. А. Строльман в августе 1919 года в послании министру внутренних дел констатировал:
К сожалению, благодаря темноте среди крестьянства есть много лиц, ожидающих от большевизма великих милостей, а главное, наживы. Будучи по натуре крепким хозяином, сибирский крестьянин чужд, конечно, идеям большевизма, но худшие элементы не прочь нажиться каким угодно способом. Не веря в прочность большевизма, эти алчные элементы жаждут поживиться, пока побудет большевизм, который является для сибиряка в том виде, в каком он его испытал в начале 1918 года, когда налоги не платили, ямщину не гоняли, самогонка и самосуды вошли в обычай, а начать массовые реквизиции и отобрание у зажиточных имущества Совдепы еще не успели, почему и население не познакомилось, как в европейской России, с большевизмом в деревне.
<…> Совдеп же представляется как отмена властей, земства, податей, обязательной службы, повинностей и возможности… пограбить «богатый» город, а это почва, на которой объединяются все худшие элементы деревни, нередко даже зажиточные мужики участвуют в грабежах… Создают оппозиционное настроение нередко явно незакономерные действия посылаемых против банд отрядов, которые обращают главное внимание на карательные действия в отношении населения, а не на окружение и ликвидацию банд, таким образом часто совершенно мирное население терпит ущерб, а банды все не ликвидируются, на что ропщет население, отягчаемое и отрядами и обираемое бандами…[922 - Партизанское и повстанческое движение в Причумышье. С. 65–66.]
Быстрый рост цен и расцвет спекуляции, достаточно жесткая борьба с самогонщиками, нехватка денежных знаков мелкого достоинства, вызывавшая расстройство торговли, усиливали в 1919 году распространение общего раздражения по поводу больших земских налогов, повинностей и призыва в армию, особенно в сибирской деревне. Решительно взимая налоги и недоимки и получив от поземельных сборов всего лишь 1–3% бюджетных средств, «государство возбудило против себя недовольство многомиллионной массы крестьянства»[923 - Рынков В. М. Финансовая политика антибольшевистских правительств востока России (вторая половина 1918 – начало 1920 г.). Новосибирск, 2006. С. 98.]. Характерен рассказ одного из алтайских партизан о том, как летом 1919 года с крестьян его села «…потребовали подать, но никто не хотел платить, несмотря на то, что деньги были у каждого приготовлены. Пообещалась приехать дружина, но подать все же не платим»[924 - Анонимная (вероятно, Ю. Г. Циркунова и Г. А. Вяткина) рукопись об истории отрядов Рогова и Новосёлова, около 1932 года. См.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1166. Л. 28.].
Особенный гнев населения вызывали нередкие бесчинства колчаковской милиции, состоявшей в значительной мере из бывших фронтовиков, часто пьяных, буйных и практиковавших в отношении сельчан как порки (в том числе массовые), так и мародерство и взяточничество. В селе Пещерка в декабре 1918 года милиция 2?го участка Барнаульского уезда выпорола 19 крестьян; на взятки для освобождения арестованных было собрано 5400 рублей, причем номера кредиток оказались переписаны, что позволило провести расследование[925 - Там же. Оп. 4. Д. 1093. Л. 5.]. В Приамурье 70% перлюстрированной почтовой корреспонденции в 1919 году составляли письма и телеграммы о спекуляции, которую считали главным злом, разрушавшим тыл. Из писем, перехваченных цензурой, было видно, что крестьяне равнодушны ко всему, кроме своего хозяйства, они «не согласны ни с большевиками, ни с Омским правительством, а только хотят, дабы их никто не трогал, в солдаты не брал, подати не платить, а жили бы вольно, а кто правит – все равно»[926 - Балмасов С. С. Функционирование органов военной цензуры Российского правительства в 1918–1919 гг. // Гражданская война на Востоке России: новые подходы, открытия, находки. С. 57, 58.].
Сельские жители требовали либо оставить их в покое, либо решить все проблемы немедленно. Военные поражения белых вызывали у многих откровенное злорадство и симпатию к Красной армии. Между тем элита вела себя так, будто времени на разгром красных вполне достаточно: пока «…обессиленные белогвардейские низы вели отчаянные боевые действия, военные и штатские верхи „соревновались только в тостах, восхваляя достоинство несчастного русского солдата, который сам выпутается из всех бед…“»[927 - Булдаков В. П. Плоды методологической беспомощности. С. 131; Грондейс Л. Война в России и Сибири. М., 2018. С. 250.].
То и дело в отдаленных районах крестьянство, колеблясь под влиянием противоречивых слухов, пыталось установить желаемое безналоговое безвластие. Уже в августе–сентябре 1918 года только начинавшая выстраиваться белая власть была атакована восстаниями. При этом, например, в волостях Канского уезда – переселенческого и «взорвавшегося» на рубеже 1918–1919 годов – полиции не было вообще[928 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 22.]. Вооруженным сопротивлением крестьяне то и дело отвечали на отнюдь не самые основательные поводы со стороны белых: так, главной причиной Чумайского восстания в 30 селениях Мариинского уезда Томской губернии (октябрь 1918 года) стало взимание податей и штрафов с местного населения за самовольные массовые порубки леса[929 - Курышев И. В. Мариинское (Чумайское) крестьянское восстание 1918 г.: мотивы и поведение повстанцев // Вестник Томского государственного университета. Серия «История». 2015. № 2 (34). С. 31–36.], а Минусинского (ноябрь 1918 года) – закрытие властями частных самогонных заводов. Урманское восстание началось 3 июля 1919 года в Верхне-Тарской волости Каинского уезда из?за недовольства лесничеством[930 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1414. Л. 139.]. В Енисейской губернии часть мобилизованных, получив обмундирование и деньги, осенью 1918 года разбежались по домам. За это белые расстреляли в селе Степной Баджей несколько человек. В ответ в декабре 1918 года началось восстание, которое сначала возглавили латыши Ян Пауль, бывший член совдепа, и Иван Боган; затем командование повстанческой армией было доверено А. Д. Кравченко[931 - Там же. Л. 44.].
Большую роль в этом восстании сыграл национальный фактор, наложившийся на проблему конфликтов новоселов со старожильческим населением. В Канском уезде Енисейской губернии переселенцев было 75,9%, в Нижнеудинском Иркутской губернии – 51,6%. По мнению П. А. Новикова, недавние переселенческие деревни больше подходили для партизанских баз, чем для размеренного единоличного хозяйствования. Из-за революции прекратилась помощь новоселам со стороны Переселенческого управления, теперь они не могли подрабатывать на его дорожных работах и больше занимались тайным винокурением. Латыши были особенно податливы на красную агитацию. Большое восстание жителей бассейна реки Маны вокруг села Степной Баджей опиралось на латышей: «…весь Манский район состоит из участков, населенных латышами и эстонцами, – отмечал следователь Красноярского суда. – Эти люди, живя в глухой тайге, всегда были настроены анархически»[932 - Новиков П. А. Партизаны и каратели на рубеже 1918–1919 гг.: начало борьбы в Иркутском военном округе // Вестник Иркутского государственного технического университета. 2007. № 1 (29). С. 60.].
В Канском уезде в декабре 1918 года к только что образовавшемуся повстанческому ядру постоянно шли ходоки от волостей. Эти люди выспрашивали и напряженно взвешивали, присоединяться ли к партизанскому отряду, – многие были готовы восстать, но отговаривались отсутствием оружия, хотя очевидно, что в богатом охотничьем районе его хватало. По данным Т. Е. Перовой, в селе Агинском у крестьян имелось 200 трехлинеек, а по всему району – до тысячи, но «это оружие… крепко держалось в руках хозяйственных мужичков». Агинский штаб собрал 300 винтовок, однако в результате агитации со стороны протоиерея Тарасова о якобы разгроме восставших почти сразу же роздал оружие обратно и распался[933 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 936. Л. 15, 18, 19.]. Несомненно, значительная часть припрятанных винтовок предназначалась лишь для охраны хозяев.
В марте 1919 года взбунтовались Икей и Катарбей – волостные села Нижнеудинского уезда. Их население – во время земских собраний для раскладки налогов – под влиянием слухов о сверхобложении разогнало и арестовало земцев, организовав советы, причем в Икее совет возглавил уголовный ссыльнопоселенец Михаил Фурси (Стефановский). Оба совета мобилизовали до 3 тыс. бойцов, отобрали порох у кооперативов и организовали патронные мастерские. Лозунги были анархические и шкурные: «Долой милицию и налоги!», «Долой земства!». Управляющий губернией П. Д. Яковлев, не желая лишних жертв, пытался переговорить с повстанцами, но те отказались и «выключили провод». Тогда Яковлев выслал в Икей отряд из 30 милиционеров.
Мобилизованные из-под палки и почти невооруженные, крестьяне серьезно воевать готовы не были, так что прибывший из города Черемхово конный милицейский отряд без труда подавил выступление – из шайки, где оказалось не более 300 повстанцев, было убито 16, остальные сдались[934 - ЦА ФСБ. Д. Р-45369. Т. 1. Л. 40 об.; Эхо. Владивосток, 1919. 3 мая. № 48.] (советский автор, не делая ссылок, написал, якобы при подавлении восстания «с лица земли были стерты целые деревни. В ряде сел каратели вырезали все население»[935 - Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная. С. 356.]). И все же стихийный протест деревни, стремительно нараставший в течение 1919 года, опережал возможности правоохранительных органов.
В конце августа 1919 года на территории Приобского бора в Верх-Караканской, Верх-Ирменской, Сузунской волостях Новониколаевского и Барнаульского уездов под влиянием Зиминского восстания и «на почве отбирания у населения оружия, старого военного обмундирования и амуниции возникло новое, еще более мощное восстание бывших фронтовиков…»[936 - ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 791. Л. 336 об. Впрочем, военное обмундирование, которое белые считали собственностью казны, нередко было единственной хорошей одеждой многих демобилизованных крестьян (см.: ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1520. Л. 4).]: партизаны совершили налеты на села Берское, Верх-Ирмень, Верх-Чик, Воробьёвскую волость, причем ряд селений пострадал от поджогов, а интеллигенция и духовенство были вынуждены спасаться бегством. (В ответ несколько дней спустя польские легионеры и местная милиция изъяли у населения охотничье оружие и расстреляли до 30 повстанцев[937 - Сибирская жизнь. Томск, 1919. 17 сент. № 196.].) По сути, крестьяне отвечали неразборчивым насилием на любые попытки государства проявить свою волю, поскольку считали, что оно им и так должно. И чувствовали свою силу «людей с ружьем» в противостоянии слабому, непонятному государству с его непонятно какой по счету властью, гораздо более вороватой, чем царская, но тем не менее чего-то требующей.
На Дальнем Востоке население, настроенное еще более анархично, чем в Сибири, уже в конце 1918 – начале 1919 года массово сопротивлялось властям. В декабре 1918 года сход жителей села Борисоглебка Амурской области отказался сдавать оружие, открыто заявив о неповиновении и грозя восстанием. К весне 1919 года в Амурской области масса деревенской молодежи ушла к партизанам. Журналисты констатировали: «Суть происходящих событий деревня совершенно утратила способность уяснять. <…> Возвратившиеся из командировки в область некоторые земские инструктора передают, что почти повсюду… крестьяне встречали их недоброжелательно… и были моменты, когда им грозила опасность кулачной расправы. Но после более или менее продолжительных разъяснений со стороны инструкторов крестьяне быстро меняли настроение и выражали раскаяние в прежних своих намерениях»[938 - История Сибири. Т. 4. Л., 1968. С. 117; Дальневосточное обозрение. Владивосток, 1919. 4 апр. № 68.].
Затем настроение менялось снова, и чаще не в пользу власти. В острые исторические периоды колебания настроений широких масс надежному прогнозу не поддаются и переход от приятия либо равнодушия к неприятию может занимать считаные месяцы или даже недели. У белых оказался весьма небольшой кредит доверия: после их прихода население решило, что уже в 1918 году война, измучившая всех, закончится и дела вот-вот поправятся. Но обстановка воюющей страны не способствовала улучшению положения, а неизбежного ухудшения белым не простили.
По достаточно обоснованному мнению большевиков, у зажиточных сибирских крестьян, испытывавших крайний недостаток промтоваров, было острое желание восстановить связь с Советской Россией и продавать туда излишки хлеба, образовавшиеся после прекрасного урожая 1918 года[939 - Преображенский Е. Экономика и политика сибирской контрреволюции // Правда. Еженедельное приложение. 1919. 2 февр. № 2.]. Когда же колчаковская власть стала рушиться, от нее отвернулись почти все. К октябрю 1919-го, как признавал соратник Колчака, «население проявляло озлобление» к власти. Аппарат управляющего Иркутской губернией сообщал, что после падения Омска настроение «почти всех групп населения» губернии «по отношению к Правительству враждебно»[940 - Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921. Т. 2. Ч. 2, 3. С. 342; Скорикова Н. А. Власть и общество в Иркутской губернии в годы гражданской войны // Вестник Иркутского государственного технического университета. 2014. № 5 (88). С. 279.].
Отрицание авторитета власти имело самые катастрофические последствия. С каждым месяцем Гражданской войны нарастала архаизация общественной жизни. Особенно опасной выглядела долговременная эпидемия самосудов, которые резко росли в числе и прибавляли в жестокости. Мировой судья 3?го участка Акмолинского уезда 28 мая 1919 года отмечал: «…революция развеяла последние зачатки правосознания, имевшиеся в массах. Народ был предоставлен самому себе… и он пошел по пути безначалия, бесправия и самосудов, наиболее понятному для его правосознания». Говоря о многочисленных самосудах, современный автор констатирует: «У палаческих наклонностей населения не было надежного „сдерживателя“ ни в лице прокурорского надзора, ни в лице омских властей или местного самоуправления»[941 - См.: Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 117.].
Что крестьяне, что горожане были уверены: чем более массовым будет участие в убийстве, тем меньшей окажется индивидуальная вина каждого. С 1917 года в Бийском и Томском уездах фиксировались многочисленные случаи закапывания заживо тех, кого подозревали в воровстве; в мае 1919 года в Омске пьяная толпа, науськанная каким-то провокатором в военной форме, начала – за «неправильное» тушение пожара – избивать брандмейстера Гасникова, которого едва живым отбили у толпы его подчиненные[942 - Кокоулин В. Г. Повседневная жизнь горожан Сибири в военно-революционные годы. С. 116–117; Наша Заря. Омск, 1919. 1 мая. № 91. С. 4.]. В апреле 1919 года в селе Ивленском Петропавловского уезда Акмолинской области на волостном сходе за отказ выдать на самосуд подозреваемых в конокрадстве был убит помощник начальника участковой милиции и тяжело ранены два милиционера. Газета «Уссурийский край» отмечала, что в Амурской области много самосудов и прав оказывается тот, кто выставит больше спирта. Прокурор Читинского окружного суда докладывал начальству: «Самым ярким проявлением большевизма со стороны населения является то, что оно за разрешением своих споров и тяжб обращается не к законным властям, а к главарю шайки»[943 - Звягин С. П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. С. 119, 121, 118, 152.].
О характере белой власти и ее целях сибиряки почти ничего не знали. В целом они были склонны верить красной пропаганде больше, чем довольно слабой белой. (Хотя, как сообщали в апреле 1919 года власти Тогурского уезда, прибывающие в Нарымский край раненые солдаты «своими рассказами о зверских поступках большевиков с мирным населением в прифронтовых полосах» вызывали у местных жителей «отвращение к большевикам»[944 - ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1520. Л. 41 об.].) Характерно, что основная часть зауральского населения, очень быстро разуверившаяся в белых, недоверчиво воспринимала те рассказы о большевистских притеснениях и зверствах, которые распространяли многочисленные беженцы; напротив, фантастические слухи о дешевизне хлеба на советских территориях, крепком порядке и отсутствии спекуляции вызывали доверие[945 - Мышанский А. А. Отношение населения Сибири к «белому» режиму в период колчаковщины // Гражданская война на востоке России. Проблемы истории. Бахрушинские чтения 2001 г.: Межвузовский сб. научных трудов. Новосибирск, 2001. C. 110–133; Сибирская жизнь. Томск, 1919. 26 авг. № 179. С. 2.]. Эвакуировавшиеся в глубь Сибири пермские рабочие летом 1919 года были неприятно поражены «наличием большевиков во всех слоях общества» и говорили, что «Сибири надо хлебнуть горького до слез», так как при правлении большевиков «у крестьян не было бы по 5–10 коров»[946 - Корнева Е. А. Контрразведка А. В. Колчака: организация и освещение политических настроений населения и войск // Новый исторический вестник. 2000. № 1. С. 63–77.].
Революционное насилие стало фактором, дополнительно подхлестнувшим противостояние деревни и города. Характерна цитата из письма красноярского жителя, которое было отправлено примерно в середине 1920 года, но отражало взгляд деревни и на более ранние события: «…несдобровать советской власти, уж слишком комиссары закомиссарились, озлобляют своими проступками рабочий и крестьянский люд, а ведь они партизаны душой и телом и часто можно слышать от крестьянина такие слова: „Сначала поморим город голодом, а потом придем с дубинами и выгоним их“»[947 - ГАНО. Ф. П-1. Оп. 2. Д. 83. Л. 24 (частично и не совсем точно опубликовано в работе: Шекшеев А. П. Деревня против города. С. 108).]. Ранний большевистский историк честно отмечал: «Эта подозрительность и недоверие к городу, а вместе с тем и к… пролетариату… выбивали нередко из-под коммунистической партии почву для организационного и политического овладения [крестьянским] движением»[948 - Эльцин В. Крестьянское движение в Сибири в период Колчака // Пролетарская революция. 1926. № 3. С. 80.]. Вместе с тем очевидно, что традиционное манихейство крестьянского мира перешло в манихейскую, по сути, идеологию большевиков.
Американский историк П. Кёнез, изучивший события на Юге России, писал: «Страна развалилась, и фактически в каждой деревне была своя гражданская война, зачастую не имеющая никакого отношения к идеологии красных и белых»[949 - Кёнез П. Красная атака, белое сопротивление. 1917–1918. М., 2007. С. 5.]. Очевидец сообщал, что уже весной 1918 года на Украине были «деревни, опоясанные окопами и ведущие друг с другом войну из?за помещичьей земли»[950 - Архив русской революции. М., 1991. Т. 1. С. 371.]. Одни (дезертиры и т. п.) участвовали в повстанчестве, чтобы выжить за счет оружия. Другие защищали себя и родных от реальных и фантомных притеснений со стороны городских властей. Третьи стремились за добычей. Четвертые искали приключений, реализовывая себя в качестве бойцов[951 - Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России, 1917–1921. М., 2011; Морозова О. М. Антропология Гражданской войны.]. Исаак Бабель в конармейской новелле «Учение о тачанке» упоминал «строение недавнего украинского села – свирепого, мятежного и корыстолюбивого». Таким же было село сибирское или дальневосточное.
Один из петроградских интеллигентов, историк и литературовед А. Я. Левинсон, посетивший Сибирь в конце 1919 года, писал о партизанах: «Что подняло их с пиками в руках против режима, утвердившего их собственные права? Отчасти бесчинства атаманов, поборы, побои, беспорядок и хищничество, чинимые самовольно местной воинской властью. Но лишь отчасти. …Мятежная вольница тайги восстала против порядка, против порядка как такового»[952 - Левинсон А. Поездка из Петербурга в Сибирь // Архив русской революции. М., 1991. Т. 3–4. С. 208.]. Основательным выглядит мнение рядового, но проницательного участника Гражданской войны: «Крестьяне относились к белым и красным с одинаковым недоверием, но больше опасались белых. В бурное революционное время практически каждый крестьянин совершил акт насилия, который угнетал его: в ряде случаев это был небольшой проступок, в других же – более серьезное преступление, такое, как грабеж и даже убийство. Крестьянин не любил красных, но верил, что при их власти его не призовут к ответу за старые преступления. С другой стороны, он связывал победу белых с опасностью ответить перед судом за свои проступки»[953 - См.: Реден Н. Сквозь ад русской революции: воспоминания гардемарина, 1914–1919. М., 2006.].
Здесь следует отметить, что отношение крестьян к основным противоборствующим силам оставалось ситуационно противоречивым. Один из современников отмечал, что иные крестьяне, как, например, в Рязанской губернии, «ждали „Толчака“ [Колчака], готовы были понести ответственность за грабеж помещиков, лишь бы отделаться от коммунистов». В. П. Булдаков пишет, что «…чаша весов Гражданской войны склонялась в ту или иную сторону подчас под воздействием невидимой борьбы внутри сознания и психики обычных людей, захваченных и ошеломленных „красной смутой“. А так называемые „инертные“ массы в кризисные моменты истории бывают не только наивно утопичными, но и боязливо прагматичными. Они и сделали конечный выбор: имеет смысл рассчитывать лишь на „понятную“ и непреклонную силу»[954 - Булдаков В. П. Плоды методологической беспомощности. С. 130–131, 134.].
Маргинальные слои деревни особенно легко отбрасывали цивилизованные нормы, с удовольствием возвращаясь в «первобытное состояние». С лета–осени 1919 года партизанщина, подпитываемая недовольством населения, стала массовой и в Алтайской, и в Томской, и в Енисейской губерниях, а еще раньше – в Амурской, Забайкальской и Приморской областях. Центрами развитого повстанчества были также Акмолинская и Семипалатинская области, где еще во второй половине 1918 года произошли крупные Кустанайское и Змеиногорское (Шемонаихинское) восстания. Сведение – в атмосфере безвластия – личных счетов на грабительской подкладке и обусловливало в первую очередь тот размах конфликтности, который привел к основным демографическим потерям.
