Читать «С тобой и без тебя. Стихи о любви» — Сергей Степанов-Прошельцев онлайн
Страница 11 из 15
Где ты? Ведь ты мне попортила крови,
кроме притворства не вижу я цели.
Где притаилась ты в строгой матроне,
чтобы меня удержать на прицеле?
Где ты? Ответь, прояви ко мне милость…
Но уплывает виденье, как жерех,
как отраженье чего не случилось,
в этом пустом тонкостенном фужере.
* * *
Я всё как должное приму:
тебе – цветы, репейник – мне.
Мне будет легче одному,
с бедой своей наедине.
Я буду жить, себя гнобя,
всему на свете поперёк.
Мне будет легче без тебя —
ведь ты не выскажешь упрёк.
Я не нарушу твой покой,
я не желаю вовсе зла,
ведь помню я тебя такой,
какой ты сроду не была.
* * *
Там, где кафе за продрогшим бульваром,
ветер встречает реликтовым сором.
Всё относительно. Я забываю
наши с тобою случайные ссоры.
Наши обиды, что чёрною тенью
пересекают ленивое лето.
Я забываю твоё раздраженье,
я не хочу даже думать про это.
Память свою расщеплю, как лучину:
счастье оставлю, сожгу только горе.
Надо ли помнить, что нас разлучило,
если гораздо важнее другое?
Если, прости, представляется чётко
мне постоянно, не с бухты-барахты,
девушка в джинсах, с короткою чёлкой,
где ты, в каких параллельных мирах ты?
Где ты? Откликнись! Мигни мне зарницей,
дальней кометой и вспышкой сверхновой.
Не довелось нам с тобою проститься —
это ль не повод, чтоб встретиться снова?!
* * *
Я ехал с пересадкой, и случай был такой:
соседка по вагону, согнутая клюкой,
мне говорила: «Знаешь, навряд ли есть шкала
определять красавиц – я первою была.
Страдали ухажёры – такая канитель.
Гармошки вызывали друг дружку на дуэль.
А я всё выбирала: тот хил, тот ростом мал…
И самый раскудрявый меня поцеловал…»
А я сидел, не верил. Я думал: это – бред.
Чего ни сочиняют теперь, на склоне лет!
Морщинистые щёки и складки возле рта…
С годами исчезает былая красота.
Я был тогда наивен, упрямее осла,
и вот я сам старею, весна моя прошла,
а с ней – две трети жизни, одна осталась треть.
Нет ничего печальней, чем в зеркало смотреть.
Как в сказке, не умоешь лицо живой водой.
Одна теперь отрада – попутчик молодой.
И пусть в купе вечернем пойму я по глазам,
что мне он не поверит, да я не верю сам.
* * *
Нет, не истратил я свой пыл.
Пусть много суеты,
тебя я видел средь толпы,
но исчезала ты.
И в этом городе большом,
что был душе не мил,
к тебе я приближался, шёл,
увы, не находил.
Пойми, мне только двадцать лет,
и твёрд я, как наждак.
Цеплялся каждый турникет
в метро за мой пиджак.
Но я не думал в эти дни,
свой продолжая путь,
что я цепляюсь, как они,
за то, что не вернуть.
* * *
Не найти твоих следов —
хоть справляйся в МУРе.
Нрав у октября суров —
небо брови хмурит.
И, как эпилог всему,
свистопляска буден —
это тризна по тому,
что уже не будет.
В лужу тень от фонаря
плюхнулась, косая.
В огород соседский я
камешки бросаю;
Роты ясеней и лип
приспустили флаги;
как горчичник, лист прилип
на спину дворняге…
Не уеду ни в Москву,
ни в какие Сочи!
Пусть, как жухлую листву,
дождь меня намочит.
Пусть пройдут и день, и сто,
в том себя утешь ты,
что проклюнется росток
зёрнышка надежды.
* * *
Не гляди в дверной проём, за которым,
задевая крыльями потолок,
проносится огненным метеором
рядом с лампочкой мотылёк.
Знаешь, милая, я ведь тоже,
как и он, счёт теряя годам и дням,
ничего как следует не итожа,
всё кружу по селам и городам.
Знаешь, во мне это неистребимо:
не выношу ни заборов, ни стен.
Оттого и теряю друзей и любимых,
не получив ничего взамен.
Ты уж прости, если чем-то обидел —
так много было ненужных дел,
за то, что главного не увидел —
наверное, не туда глядел.
За то, что прошу у тебя прощения,
за то, что верю в тебя пока…
Кружусь – бесконечно мое кружение,
кружение мотылька.
* * *
На откосе сладко пахла мята…
Разве мы с тобою виноваты,
если всё на свете голубое,
если вышло всё само собою?
Это было утром в воскресенье.
Мир охвачен странным был весельем,
до краев медовым полон летом.
Что полнее может быть, чем это?
Вот и вечер… А тебе всё мало —
бабочек в окошко зазывала,
и они шуршали, словно пламя,
вздрагивая тёплыми крылами.
Помнишь? Время с глаз снимает шоры.
Но опять я слышу этот шорох,
только знаю, что уже не в силе
эхо слов, что мы произносили.
* * *
Лес, как старик, костляв и лыс,
ни мух, ни комаров.
Ещё дрожит последний лист,
как гость иных миров.
Трубит зима в хрустальный рог,
холодный воздух сыр…
Он так промок и так продрог,
что больше нету сил.
И нет надежды никакой
на лучшее уже.
В сырой земле – сплошной покой
страдальческой душе.
А здесь – и ветер, и пурга,
и в бодрости нужда.
Зачем, кому и на фига
такая жизнь нужна?
Но я, как этот лист, терпя
земную боль и дрожь,