Читать «С тобой и без тебя. Стихи о любви» — Сергей Степанов-Прошельцев онлайн
Страница 9 из 15
только вот не надо бы глупых слёз.
Здесь играли в прятки мы душным вечером,
здесь пыхтел под чайником керогаз,
но искать здесь прошлое больше нечего —
спрятано надёжно оно от нас.
Притаилось прошлое за туманами,
лечат каземат его и дурдом,
лечат как обманами, так дурманами,
даже тем, что всё ещё мы живём.
Нас прельщали райскими с детства кущами,
только не попали мы в пансион,
и звучит, как эхо, жалобой минувшего,
угасая в вечности, колокола звон.
* * *
Окатил не июльский ливень,
это – лишь на него намёк.
Но зачем я такой счастливый,
если я, как губка, намок?
И не знает судьба слепая,
и не знает тьму-таракань,
что с дождём к тебе прилипаю,
словно платья влажная ткань.
И дневник в моём школьном ранце,
в дневнике я том не пойму,
почему не могу пробраться
к сердцу гордому твоему.
Пасмурь муторная в округе,
влажный сумрак лесных утроб,
горечь первой моей разлуки,
прожигающей всё нутро.
И надежде опять не сбыться,
да, наверно, и ты не ждёшь,
что не может она забыться,
как тот хилый весенний дождь.
* * *
Обдуваемый ветром июня,
я стоял, незнакомый с тоской,
бесконечно счастливый и юный
и беспечный, как ветер морской.
Плыли тучи над берегом плоским,
запоздалый закат оттеня,
и девчонка в костюме матросском
неумело ласкала меня.
И глядела, как быстрою рысью
волны мчат на дощатый настил.
И грустила со мной бескорыстно,
если я ненароком грустил.
И не знал я, что гулкие грозы
жизни выпятят горькое дно,
и не сбудутся вовсе прогнозы,
что сулили блаженство одно.
Фейерверком тонуло светило,
в воду блёстки роняя огня,
чтобы помнить мне это хватило
до последнего самого дня.
* * *
Всё в жизни было не мило,
был я, как на фронте, ранен:
тоска меня прищемила,
как будто палец дверями.
Прогноз на поправку зыбкий,
но, к счастью, мне просияла
припрятанная улыбка
забытого карнавала.
Деревья усыпал иней,
и было так мало света…
Снегурочкой в шубке синей,
мне встретилось чудо это.
Оно меня вдаль уносит,
туда, где печалей мало.
Сиянием лунной ночи
оно меня обнимало.
Я мог от него согреться,
забылась навек подагра.
Так счастьем сияют в детстве
от маминого подарка.
* * *
С печалью затяжною
храню обрывки сна,
где я иду с княжною,
что вовсе не княжна.
Тогда я был румяней,
чем юный пионер.
Всё было, как в романе, —
там я искал пример.
Всё так банально было,
и повод, вроде был:
она меня любила,
а я себя любил.
Ответить ей? Куда там!
Какая тут нужда?..
Уехала куда-то
в Прибалтику княжна.
И лишь подруге Даше
сказала: это – месть,
поскольку знает даже,
что я не тот, кто есть…
Я был от злости чёрен,
обидно мне до слёз.
Скучал я, как Печорин,
по никому всерьёз.
Судьбой не оглушен,
никем не покорён,
я вешал всем на уши
гирлянды макарон.
Но совесть укоряла,
проклюнувшись опять:
искомкав одеяло,
не мог я ночью спать,
рвал из подушки перья,
бросая на диван,
и вспоминал свой первый,
неконченый роман.
* * *
А ты была какая-то другая,
и не похожа на себя нисколько.
Тебя такую я совсем не знаю
и собираю в памяти осколки.
Но досконально всё это не помню,
я помню лишь слова, да твоё имя.
И образ этот мишурой наполнен,
деталями какими-то другими.
Прости великодушно, если это
поможет в чьей-то памяти остаться
любимой неизвестного поэта,
которому всего-то лишь семнадцать.
И он наивен. Он – совсем ребёнок,
как первогодок в армии, салага.
И в сердце столько у него пробоин,
что даже меньше было у «Варяга».
…теперь уже тепла не будет и в помине…
* * *
Какой я всё же был болван —
не рассчитал орбит,
где размещаются слова
надежды и любви!
Другими их не заменить —
те лишь сплошной обман,
другие могут заманить
в какой-нибудь капкан.
Я говорил слова не те —
как будто бред сливал,
и повисали в пустоте
те нищие слова.
И я ушёл. И ты ушла —
попутал нас лешак.
Но те слова, как серый шлак,
на дне души лежат.
* * *
То были дни, когда с тобой мы жили вместе,
когда я покупал в комке аперитив,
и расцветал пион в бутылке из-под пепси,
доверчивый, как мы, к тому, что впереди.
Теперь уже тепла не будет и в помине,
а без него наш мир мгновенно опустел,
и отблески тех дней души не опалили,
концовка тут одна – остывшая постель.
Увы, ценить тепло мы просто не умели,
не разглядели явь сквозь призрачную муть.
Нам трудно было жить, свой резвый пыл умерив,
теперь безумно жаль всего, что не вернуть.