Борис Батыршин
Этот большой мир. Книга вторая. Точка Лагранжа
© Б. Батыршин, 2025
© ООО «Евразийское книжное агентство», 2025
© А. Прибылов, оформление, иллюстрации, 2025
Будущее уже наступило. Просто оно ещё неравномерно распределено.
Уильям Гибсон, создатель жанра «киберпанк»
Часть первая. «На ясный огонь…»
I
На дачу я не поехал, как ни уговаривали меня родители и бабуля. Не помогли даже отцовские обещания пригласить печника и сложить наконец камин – о чём я, помнится, не раз его упрашивал. Честно говоря, и «в той, другой» жизни меня не очень-то тянуло в этот посёлок на границе Московской и Калужской областей, где даже речки-то приличной нет. А из прочих ландшафтных красот – только заброшенные песчаные карьеры, неспешно превращающиеся в довольно живописные пруды, да смешанный лес, чередующийся с совхозными полями прямо за оградой госплановского дачного кооператива. Ну нечего мне там делать – копаться в земле меня никогда не тянуло, грибов в окрестных лесах мало, а дальние прогулки… что прогулки? Конечно, с собакой – оно как бы и веселее, но не слишком – по какому-то странному совпадению соседи предпочитают обходиться без четверолапых питомцев (кошки не в счёт), и мы с Бритькой на полпосёлка, считай, одни. В точности как у любимого мною Джерома Клапки Джерома: «Захолустная дыра, где укладываются спать в восемь часов вечера, и где ни за какие деньги не раздобудешь „Спортивный листок“, и где надо прошагать добрых десять миль, чтобы разжиться пачкой табаку…»
Табак мне не нужен – не курю и начинать не собираюсь, но в остальном я с Гаррисом согласен: до ближайшего сельского магазинчика действительно приходится топать километра четыре по пыльной дороге, а отсутствие пресловутого «Спортивного листка» с успехом заменяет торчащая на крыше дачного домика телевизионная антенна, которая ловит сигнал через два раза на третий, да и то один-единственный первый канал. Скука, в общем. Тоска.
Итак, погрузиться в сельскую идиллию, особенно после бурления идей и пестроты Артека, я оказался не готов, даже в сопровождении любимой бабули и золотистого ретривера по имени Бритти. Что ж, родители не очень-то и настаивали, тем более, что отпрыск уже вполне доказал, что способен подолгу оставаться без присмотра, не устраивая чего-нибудь катастрофического в оставленном на его попечение семейном гнезде. Им в это лето не до меня, и в гораздо большей степени, нежели в «той, другой» реальности: отец неделями напролёт торчит в подмосковном Калининграде, где закончили возводить и теперь спешно оборудуют огромный международный Центр подготовки космонавтов, и дома бывает только по выходным. Мама, дай ей волю, тоже пропадала бы вместе с ним. Работы у обоих сейчас выше головы, но материнские инстинкты всё же берут верх над служебным долгом, и по вечерам она возвращается домой, для того чтобы, одарив меня порцией родительской любви, с утра сорваться обратно.
Я её не виню, как и отца, наоборот, мне так даже удобнее. Друзей-приятелей в Москве у меня нет – то есть у четырнадцатилетнего Лёшки Монахова они имелись, конечно, но… за эти сорок пять лет я всех успел позабыть. К тому же переезд: прежние школьные и дворовые связи, считай, разорваны, новые толком не появились (Ленка Титова уехала куда-то с родителями на всё лето), а дворцовские приятели… Тут дело особое, заслуживающее отдельного разговора.
Впрочем, мне никто особо и не нужен – фатальная разница в возрасте и, как следствие, в интересах, мешает поддерживать нормальные для подростка контакты со сверстниками. Так что я пока обхожусь обществом Бритьки – мы подолгу гуляем на Ленинских горах или в Воронцовском парке. Он, конечно, не тот, что в две тысячи двадцать третьем – но каскад прудов на месте, лодочная станция действует, а мороженое и газировку можно прикупить в киоске возле главного входа в дополнение к прихваченным из дома бутербродам или бабулиным пирожкам. А потом устроиться на травке и наслаждаться импровизированным пикником, наблюдая, как собакен до одури плещется в пруду в безуспешных попытках догнать утку с выводком подросших утят. Нахальные пернатые даже не дают себе труда взлететь при виде плывущей в их сторону собаки – разворачиваются и, сохраняя геометрически безупречный строй клина, уплывают прочь, держась на безопасной дистанции.
После прогулки мы обычно отправляемся к деду с бабулей – до их квартиры на Ленинском вдвое ближе, чем до нашей, на улице Крупской. К тому же дома пусто, а там нас ждут, чтобы накормить по-настоящему вкусным обедом. А дальше – возвращаемся домой, где я, оставив Бритьку отсыпаться после прогулки, либо отправляюсь в библиотеку изучать подшивки газет и журналов (обязательное раз в два-три дня занятие), – либо просто сажусь на метро и еду в центр, где до вечера брожу по улицам, предаваясь размышлениям. Или, как вот сегодня, – беру собаку, и мы вместе идём в парк возле Дворца.
Этот маршрут у нас давно отработан: заходим со стороны Проектируемого проезда (в будущем это чудовищно безликое название заменят на «улицу Анучина», но пока так…), огибаем пруд, в котором Бритька обязательно поплавает – и не просто поплавает, а с разбегу прыгнет в воду с низенького бережка, вслед за брошенной палкой. Здесь тоже есть утки и, вдоволь поприносив мне палку (ретривер есть ретривер, против природы не попрёшь!), собака обязательно сделает попытку погонять их прямо в воде – столь же безнадёжную, как и на Воронцовских прудах. Потом выберется, отряхнётся и, демонстрируя всем своим видом, что не очень-то и хотелось, потрусит за мной – вдоль теннисных кортов, волейбольных, авиамодельных и прочих площадок – на аллею, ведущую от памятника Мальчишу-Кибальчишу к главному входу во Дворец.
Я выбираю скамейку и устраиваюсь на ней. Со стороны это, наверное, выглядит странно: четырнадцатилетний пацан сидит, развалившись, в позе, которая больше подошла бы пожилому мужчине, и думает о чём-то своём, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Бритька носится взапуски по лужайкам, оглашая окрестности жизнерадостным лаем – впрочем, этим она не злоупотребляет, голдены от природы молчуны. Я же провожаю взглядом редких прохожих – лето, кружки и секции не работают, разве что в летнем городском лагере занимается полсотни человек… Ближе к Дворцу мы обычно не подходим – неохота, как в тот, самый первый день попаданства, нарваться на какую-нибудь оголтелую блюстительницу порядка и дисциплины с визгливым голосом и внешностью Людмилы Прокофьевны до того, как у неё случился пресловутый служебный роман. Хотя сейчас мне это, пожалуй, уже по барабану. Во Дворец, в кружок юных космонавтов, в котором я провёл целых три года и сумел, без лишней скромности, добиться некоторых успехов, я больше не вернусь, это решено. Так что – сижу на скамейке и думаю думу…
Подумать мне есть о чём. События прошедшего месяца нуждаются в осмыслении, и в особенности мои отношения с родителями. Мне и сейчас непросто смотреть в глаза отцу после артековского фиаско – он ведь, похоже, всерьёз рассчитывал, что я пробьюсь в финал конкурса фантпроектов и окажусь в числе тех, кому предстоит в течение ближайшего года обучаться и жить в новом Центре подготовки. И даже сумел убедить в этом маму, что само по себе было задачей нетривиальной.
А для начала – Дворец и принятое решение перевернуть эту страничку своей прежней жизни. «Закрыть гештальт», как модно было говорить во времена более поздние. Собственно, ничего нового в этом нет – я и «в прошлый раз» забросил кружок после того, как перешёл в девятый класс. Помнится, мама удивлялась: «Как же так, тебе теперь удобно туда ездить, не то что раньше, когда приходилось ехать на метро через всю Москву, аж с „Водного стадиона“!» А вот так. Я уж и не припомню, что именно подвигло меня тогда на это решение. Видимо, примерно то же, что и сейчас: я попросту осознал, что ничего нового, перспективного Дворец мне дать уже не сможет – разве что почву для ностальгических воспоминаний, но они приобретут смысл не раньше чем через четверть века. А раз так, то стоит ли тратить попусту силы и время?
В особенности это актуально теперь, после Артека, после космической смены. И дело даже не в том, что так интересно и увлекательно, как там, здесь и близко не будет. Ведь, как ни крути – а в числе немногих приглашённых в юниорскую программу нет ни одного нашего «юного космонавта». И даже я сам, вроде бы автор проекта-победителя, не смог поддержать чести Дворца, поскольку в юниорскую программу тоже не попал, как злостный нарушитель дисциплины; единственный оказавшийся там дворцовец Юрка Кащеев – из «астрономов», а я вместо ожидаемого триумфа привёз из Артека разгромную характеристику. Так что – и я вполне отдаю себе в этом отчёт, – во Дворце мне, скорее всего, рады не будут ни ребята-кружковцы, ни наш руководитель (для которого моя победа тоже стала бы весомым плюсом), никто вообще. И не надо, как-нибудь переживу. Горячей дружбы у меня ни с кем нет – может, и было нечто подобное в «тот, другой раз», но за четыре с лишним десятка лет напрочь стёрлось из памяти и обновлено не было. Другое дело – Юрка Кащей. Мы с ним довольно близко сошлись ещё в Москве, на дворцовских защитах фантпроектов. Разговорились, поделились кое-какими идеями, дальше – больше… И когда будущие участники космической смены грузились в поезд «Москва – Симферополь», мы были… не то что не разлей вода, но уж точно хорошими приятелями.
Вот задайте вопрос: почему это я с такой готовностью взял Юрку в свою рабочую группу, предпочтя его, «астронома», своим «юным космонавтам»? А потому и взял, что с остальными отношения не сложились, да я, признаться, не очень-то и старался их наладить. В итоге мы плотно общались всю смену, работали, веселились, отдыхали, а уж её завершение – сначала с авантюрной вылазкой в Пушкинский грот, а потом с триумфальной победой, в результате которой он, единственный из дворцовцев, попал-таки в юниорскую космическую программу. Так что теперь мы действительно друзья, и мне здорово не хватает Юрки – как и остальных членов нашей «великолепной пятёрки». Невозмутимый Середа… чернявый, подвижный, словно на пружинках, Шарль… и, конечно, Лида, наша Юлька Сорокина – все они скоро будут здесь, в Москве – ну, хорошо, не совсем в Москве, в подмосковном Калининграде, где отец как раз сейчас торопится запустить новый международный Центр подготовки космонавтов. А ведь и я мог оказаться в числе тех, кому предстоит там обучаться – и ещё как мог бы, если бы не собственная моя дурость!
Ладно, чего уж там: снявши голову, по волосам не плачут, после драки кулаками не машут, знал бы, где упасть – соломку бы подстелил, и вообще – ещё не вечер!
Я встал, потянулся, мельком порадовавшись, что не услышал ставшего за последние лет десять привычным хруста суставов. Всё же молодость – классная штука, надо ценить, раз уж она дана мне ещё раз – а не предаваться рефлексии по поводу и без повода…
– Бритька, бестолочь ушастая, ко мне!
Собака подбежала, радостно виляя хвостом, схрумкала протянутую на ладони вкусняшку и преданно уставилась снизу вверх: «Ну, что скажешь, хозяин? Куда теперь?»
– Пошли домой, а то мама скоро вернётся, не застанет нас – расстроится.
Бритька подскочила на всех четырёх лапах и снова кинулась на лужайку – но теперь уже в нужном направлении. Я повернулся и вслед за ней направился в сторону троллейбусной остановки – мимо большой площадки перед главным корпусом Дворца. Нарвусь на Людмилу Прокофьевну – значит, нарвусь, судьба у неё такая. А мне плевать, ничего она мне теперь не сделает.
Хорошо всё-таки, когда в жизни появляется некая определённость. Вот бы теперь её побольше…
Дома кроме мамы меня ждали:
первое: ужин, приготовленный, как обычно, бабулей и доставленный в двух алюминиевых судках, так, что осталось только разогреть и разложить по тарелкам;
второе: долгие расспросы на тему «как мы (имея в виду и хвостатое чудо, преданно взирающее на нас в расчёте на кусочек) провели день»;
третье: рассказ о новостях с космического фронта плюс приветы от отца, который, как всегда, занят и, как всегда, вернётся домой только вечером в пятницу. Если, конечно, ничего не случится на упомянутом космическом фронте.
А случиться может многое. Сегодня ночью – рано утром по казахстанскому времени – состоится очередной запуск с помощью космического батута. Примечателен он тем, что в отличие от трёх предыдущих на околоземную орбиту отправится не космический корабль, а грузовой контейнер, оснащённый «модулем ориентации» – компактным блоком, содержащим блок маневровых двигателей, пару одноразовых твердотопливных ускорителей и систему управления и связи. Предполагается, что контейнер пропихнут через горизонт событий с расчётом, чтобы он оказался в нескольких десятках километров от орбитальной станции «Скайлэб-2» и на семь километров выше неё. После чего находящийся на станции оператор, наш Валерий Кубасов, возьмёт управление контейнером на себя – задействует ускорители, чтобы компенсировать разницу в скоростях, и одновременно запустит блок маневровых. А вот дальше должно начаться самое интересное: стыковка в обычном смысле – с использованием переходного шлюза и прочих технических ухищрений – планом полёта не предусмотрена. Этого попросту не требуется: контейнер содержит десять тонн частей быстровозводимых конструкций, которые предстоит собирать прямо на орбите. А после того, как он будет опустошён, а модуль ориентации отсоединят для того, чтобы погрузить в возвращаемый на Землю «Союз К-3», стенки контейнера тоже станут материалом для этого первого по-настоящему космического строительства.
Так что вместо стыковки приближающийся контейнер поймают американский астронавт Вэнс Бранд и ещё один наш соотечественник, Николай Рукавишников. Для этой операции оба будут облачены в скафандры, снабжённые ракетными ранцами, позволяющими отдаляться от станции на несколько сотен метров и совершать довольно сложные манёвры – всё это на привязи, разумеется. Кроме того, конструкция скафандра подразумевает крепления для буксировочных фалов. Предполагается, что, сблизившись с контейнером, космонавты «впрягутся» в него и отбуксируют непосредственно к станции, где и выполнят заключительный этап операции – закрепят посылку с Земли на «грузовом причале», роль которого играет заранее смонтированная ферма.
Примечательно, что все трое, Кубасов, Рукавишников и Бранд, в «той, другой» реальности участвовали в программе «Союз» – «Аполлон», завершившейся совместным орбитальным полётом летом семьдесят пятого – правда, Рукавишников, кажется, был в составе запасного экипажа. И всё равно, похоже, «упругость времени», о которой я теперь так часто задумывался – отнюдь не пустая выдумка…
Запуск – «заброска», как вслед за инженерами проекта «космический батут» говорила мама, – должен состояться в половину второго по Москве и, конечно, будет транслироваться по первому общесоюзному телеканалу, который ради такого случая изменит сетку вещания. Мало того, можно будет наблюдать в прямом эфире приём контейнера – одно из преимуществ использования новой технологии в том и состоит, что теперь не надо ждать долгие часы, а то и дни, когда стартовавший с Земли корабль выйдет на нужную орбиту и сблизится с объектом стыковки. Он просто оказывается рядом, и всё, а затраты времени при этом измеряются самое большее десятками минут.
Конечно, качество телевизионной картинки, да ещё и на стареньком чёрно-белом «Темпе», оставляет желать лучшего, но всё равно меня ждёт зрелище из будущего – во всяком случае, «там, у нас» нечто подобное можно было увидеть только в фантастических фильмах. Я поинтересовался, когда на орбиту отправят буксиры-крабы, вроде тех, управление которыми мы осваивали в Артеке, на тренажёрах – и с удивлением узнал, что первый краб предполагается забросить на орбиту уже через неделю, и следующие контейнеры будут встречать с использованием этого агрегата. И тут же я вспомнил о ребятах, моей четвёрке – наверное, сегодня ночью они тоже не будут спать, ожидая этой трансляции. Что-то на миг сдавило горло, и я поспешно отвернулся, чтобы предательски намокшие глаза меня не выдали…
Обидно? А как же? Но что тут поделаешь? Попробуем обойтись телевизионными трансляциями – пока, во всяком случае…
II
На первый взгляд казалось, что этих двоих – ярко-белых кукол с большими сферическими шлемами, сияющими спереди золотом светофильтров – взяли и привязали спинами к холодильникам, которые время от времени плевались в стороны струйками белого пара. И это заставляло кукол двигаться – иногда вперёд-назад, иногда поворачиваться вокруг одной из осей. Когда камера приблизила изображение, Дима разглядел, что под руками у пилотов холодильников были узкие консоли, из которых торчали изогнутые рукояти с набалдашниками.
«Пустельга» – новейшее творение подмосковного КБ «Звезда», уже не один десяток лет занимающегося созданием космических скафандров, ложементов, катапультируемых кресел для возвращаемых аппаратов и тому подобного оборудования. Сейчас для нужд Проекта на «Звезде» разработали и запустили в производство линейку новейших космических скафандров, в ряду которых «Пустельга» – не скафандр даже, а целый комплекс, предназначенный для монтажных, буксировочных и иных работ на орбите, совместное творение со специалистами из НАСА – занимал достойное место, наравне со старым добрым «Кондором-ОМ», который никто пока списывать не собирался.
– Дистанция до грузового контейнера – двенадцать километров, – негромко произнёс Геннадий Борисович. – Со станции передают, что Кубасов ведёт его уже две минуты. Скорость сближения – девяносто метров в секунду… восемьдесят пять… восемьдесят три…
Дима, как и прочие присутствующие при трансляции «молодые специалисты», привлечённые в Проект за эти несколько месяцев, и сам прекрасно понимал, что происходит. Они наблюдали за происходящим сразу с нескольких точек – причём руководитель группы имел возможность переключать картинки на главном экране, в зависимости от того, какую из них считал в данный момент самой важной. Такое же изображение шло сейчас в телеэфир по всей планете – миллионы людей затаив дыхание следили за первой в истории космической швартовкой. «Поправка, – подумал Дима, – первой в человеческой истории». Теперь-то можно считать доказанным наверняка, что представители иных цивилизаций уже посещали и Землю, и Луну, и Марс – расшифрованные надписи на «звёздных обручах», найденных в пустыне Гоби и в каверне, в кратере Центрального Залива лунного Моря Спокойствия свидетельствовали об этом недвусмысленно. И уж конечно, «гости» занимались строительными работами на орбите Земли и Луны, на что намекают те же записи. Что ж, спасибо им – но теперь пришла очередь человечества сделать этот маленький шажок на своей дороге покорения Космоса…
– Дистанция пять с половиной километров, – произнёс Геннадий Борисович. – Скорость сближения – шестьдесят метров в секунду и не меняется.
– Когда начнут тормозить? – негромко спросил Евгений Петрович. Он тоже присутствовал на занятии вместе с теми, кого «завербовал» в своё время в Проект, и Дима в очередной раз поймал себя на мысли, что его так и тянет использовать вместо имени-отчества аббревиатуру И.О.О. – Исполняющий Особые Обязанности, как актёр Смоктуновский в фильме «Москва – Кассиопея». Это прозвище к Евгению Петровичу прилепил Лёшка Монахов – сын Диминого руководителя, толковый, умный парень с непростым характером, в котором с самостоятельностью и независимостью отлично уживалась немалая доля сарказма и кроха авантюризма. Видимо, эти «добавки» и помешали парню занять заслуженное место в юниорской программе Центра подготовки. А вот его товарищи, которые защищали действительно замечательный фантастический проект, как раз и позволивший претендовать на участие в программе – они все здесь, через дорогу, в другом корпусе Центра подготовки. Дима подумал, что неплохо бы как-нибудь зайти к ребятам, поздороваться, поговорить, расспросить, как они устроились на новом месте. Вряд ли Григорий Борисыч и И.О.О. будут против – всё же бывший вожатый, и связывает его с ребятами немало…
– Дистанция полтора километра, – снова подал голос руководитель. – Контейнер вошёл в зону визуального контакта. Переключаю…
Электронные трубки мониторов мигнули, изображение с крайнего слева переместилось на центральный. В середине, чуть левее и ниже от пересечения координатных нитей, видна была ярко-белая звёздочка. Она медленно росла, чуть смещаясь по обеим осям. Приглядевшись, Дима разглядел, что то справа, то слева, то сверху, то снизу от неё возникают и мгновенно рассеиваются в пустоте прозрачные облачка – это срабатывают двигатели маневрового блока, которыми управляет сейчас с борта станции «Скайлэб-2» советский космонавт Кубасов.
– Дистанция до контейнера семьсот тридцать метров. Скорость сближения – десять метров в секунду и падает, – сообщил Геннадий Борисович. – Пошли портеры…
«Портерами» – «носильщиками» в переводе с английского – в шутку называли Вэнса и Рукавишникова. Это они скрывались под белоснежными панцирями скафандров, и это им предстояла сейчас нелёгкая операция по швартовке грузового контейнера. «Пожалуй, – подумал Дима, – вернее было бы назвать их иначе – скажем, „докеры“, „такелажники“, „швартовщики“, как эта специальность именовалась в штатном расписании будущей орбитальной станции». Однако «портеры» звучало забавнее, да и сами астронавты против такого определения не были.
«Пустельги» плюнули в пространство струйками выхлопов и поплыли навстречу посылке с Земли. За каждым «холодильником» разматывалась в пустоте ярко-белая, покрытая светоотражающим составом стропа. Дима знал, что на катушке лебёдки, установленной на причальной ферме этой стропы, триста метров и ещё пятьдесят – резерв – на той катушке, что закреплена на ракетном ранце скафандра.
– Скорость контейнера – полтора метра в секунду, – сказал инженер. – Дистанция до «причала» пятьсот десять метров, предполагаемая точка контакта – в двухстах метрах от станции.
– Скорость портеров?
– Одиннадцать метров в секунду, – сказал Геннадий Борисович. – Они расходятся, крепить тали к контейнеру надо сбоку.
Действительно, расстояние между белыми пятнышками, в которые превратились «Пустельги», стало расти.
– Переключаемся на камеру, установленную на контейнере, – предупредил инженер. – Изображение ухудшится, имейте в виду…
Картинка на большом экране снова мигнула и сменилась на мелькающие полосы помех. Потом они стали бледнее, реже, и сквозь их сетку Дима, как и остальные присутствующие в аудитории, увидел далёкое расплывчатое пятно – орбитальную станцию «Скайлэб-2». Портеров нигде не было видно.
– Они вне сектора обзора камеры. Перестарались с боковым расхождением, – вынес вердикт И.О.О. – Ничего, сейчас их поправят…
Словно в ответ, динамики, до сих пор молчавшие, захрипели, и оттуда раздалась неразборчивая английская речь.
– Швартовкой руководит американец, Джозеф Конрад, – сообщил Геннадий Борисович. – Опытный астронавт, был на Луне, командовал второй экспедицией посещения «Скайлэба-1». Жаль только, по-русски говорит неважно.
– Ничего, теперь выучится, – буркнул Евгений Петрович. – Принято решение, что языком рабочего общения на всех станциях Проекта будет русский. Так что нашим американским и французским коллегам придётся теперь засесть за лингвистические курсы и учебники.
– Дистанция пятьдесят… тридцать… пятнадцать… – размеренно отсчитывал Геннадий Борисович. – Есть контакт!
На экране обе «Пустельги» прилипли к боковым поверхностям контейнера – теперь их показывали две отдельные камеры. На передней же была видна только орбитальная станция с торчащей вбок решётчатой фермой причала. Вдруг изображение дрогнуло и стало медленно – очень медленно! – увеличиваться.
– Кубасов ведёт контейнер на сближение. У него остался минимум топлива – на один-два импульса, если возникнет опасность столкновения и понадобится срочно отвести контейнер от станции. Штатно тормозить будут Вэнс и Рукавишников… вот!
Зрители не слышали шипения реактивных струй – в вакууме звук не распространяется по причине отсутствия воздуха. Зато отлично было видно, что выхлопы на этот раз гораздо больше и длительнее, чем те, что можно было наблюдать при разгоне – сейчас портерам приходится вместе с собой тормозить несколько тонн массы покоя грузового контейнера.
– Дистанция до причала пятьдесят метров. Скорость сближения семь метров в секунду… пять… три… сейчас!
Ферма занимала уже треть поперечника большого экрана, и зрители ясно видели, как прикреплённый к балке овальный предмет вдруг лопнул, превратившись в комок смятой ткани – и мгновенно надулся, став сплюснутым овальным пузырём, раскрашенным жёлто-чёрными полосами. То есть это Дима знал, что они жёлто-чёрные – установленные на контейнере экраны давали чёрно-белую картинку.
– Сработали амортизационные мешки, – с видимым удовлетворением прокомментировал Евгений Петрович. – Принцип тут тот же, что у кранцев на морских судах – смягчить соударение борта корабля и края пристани.
Пузырь, тоже исчерченный косыми полосами, приблизился, вырос во весь экран, и дальнейшего Ветров уже не видел – лишь картинки, передаваемые с боковых камер, затянуло белёсой мутью.
– Мешки одноразовые, – объяснил Геннадий Борисович. – При соприкосновении они лопаются, а остаток инерции гасят амортизаторы из деформируемого неупругого пластика, тоже одноразовые. В противном случае воздух в мешках сжался бы, амортизаторы бы спружинили и оттолкнули контейнер от пирса. Пришлось бы снова вести его на сближение.
Изображения с боковых камер перекрыли холодильники на спинах космонавтов. Видно было только, что они возятся с чем-то возле передних граней контейнера.
– Закрепляют швартовые тали, – сказал инженер. – Как закрепят – включат лебёдку, она притянет контейнер вплотную к пирсу, сработают захваты… вот!
Из динамика над экранами раздалось шипение помех, сквозь которое отчётливо пробивалась русская речь:
– Контейнер зафиксирован на причале. Маневровый блок отключён, портеры возвращаются на станцию. Швартовка завершена.
Изображения замерли на всех экранах кроме одного, с которого шла картинка из Хьюстона – управление швартовкой осуществлялось не из нашего ЦУПа, а из американского. «Оно и понятно, – подумал Дима, – это же их станция». На экране было видно, что люди, сидящие за рядами пультов, стали вставать, аплодировать. Многие обнимались, хлопали друг друга по спинам и плечам. Зрители в аудитории тоже зашумели, задвигали стульями.
– Что ж, товарищи! – Евгений Петрович беззвучно изобразил сдержанные аплодисменты. – Поздравляю вас с очередным успехом нашего Проекта. Все свободны. Кроме… – он посмотрел на Диму. – Кроме вас, Ветров. У нас есть к вам небольшое предложение. Нет-нет, товарищ Монахов, вы можете идти, мы справимся…
Геннадий Борисович, повернувшийся было при словах И.О.О., поймал Димин взгляд, виновато развёл руками – «выкручивайся, братец, сам…» – и вышел прочь, притворив за собой дверь аудитории.
– В мои обязанности среди прочего входит общее наблюдение за юниорским учебным центром, – говорил Евгений Петрович, когда все остальные покинули аудиторию. Дима, ощущавший в его обществе некоторую неловкость, устроился на самом краешке стула. – Обучение, специальная подготовка – всё будет проходить здесь, в одном из корпусов Центра подготовки. Жить ребята тоже будут здесь, и не только жить, но и посещать школу. Разумеется, по особой учебной программе. Это относится и к иностранным участникам…
Дима слушал и кивал, прикидывая, получится ли повидаться с ребятами – тремя парнями и девчонкой из шестого отряда пионерского лагеря «Лазурный», где он провёл полную смену в качестве вожатого. Евгений Петрович тем временем открыл лежащий на краю стола плоский чемоданчик, с какими ходили многие сотрудники Проекта. У Димы тоже был такой – с эмблемой в углу крышки.
– По прибытии сюда юные участники Проекта будут разделены на группы по четыре-пять человек, – продолжил его собеседник. – При этом мы будем по возможности сохранять состав прежних групп, какими они были во время космических смен в Артеке. Это разумно: ребята сработались, хорошо знакомы друг с другом, так им будет легче адаптироваться в новой обстановке. Разумеется, потом возможны подвижки, но пока – так.
На свет появился большой конверт плотной бледно-жёлтой бумаги – в точности как у И.О.О. в фильме, припомнил Дима, не хватает только штампа «Совсем секретно». Евгений Петрович аккуратно надорвал его, выложил на стол несколько фотографий и пододвинул их к Ветрову. Тот взял: Шарль, Середа, Юрка Кащей и Лида Травкина, она же Юлька Сорокина. Снимки сделаны в Артеке, во время награждения победителей конкурса фантпроектов. А вот и групповой снимок – все четверо на фоне башни Гирея.
– Принято решение к каждой из групп приставить куратора от Проекта. Вы, Ветров, – один из них. А это, как вы уже, вероятно, догадались, ваши будущие подопечные. Вы с ними хорошо знакомы, так что проблем возникнуть не должно.
«Уже возникли! – едва не сказал Дима. – Уже возникли, потому что среди фотографий нет карточки Лёшки Монахова, а без командира группа неполна…» Но – промолчал, разумеется. Что изменит подобное замечание? Ровным счётом ничего.
– Таким образом… – И.О.О. подождал, пока Дима ещё раз пересмотрит фотографии, после чего спрятал их обратно в конверт и убрал в чемоданчик. – Таким… хм… образом, у вас работа с юниорами будет проходить как часть непосредственных служебных обязанностей. С соответствующими должностными инструкциями вас вскоре ознакомят. Ну и общественная нагрузка по линии комитета комсомола: мы очень рассчитываем, что вы не ограничите общение с ребятами учебным процессом. Помните, они оторваны от семей, от привычной обстановки, особенно иностранные участники юниорской программы, и надо помочь им полноценно организовать досуг. Впрочем… – тут он улыбнулся, – кому я всё это объясняю? Вы же были их вожатым, сами всё понимаете лучше меня.
– Да. Понимаю, – согласился Дима. – Когда приступать?
О согласии Евгений Петрович его спрашивать не стал.
– Юниоры начнут съезжаться в Центр подготовки дня через три, – сказал он. – А значит, у вас, Ветров, есть время, чтобы подготовиться. Учебные планы для них уже составлены, а понедельник на этот раз начнётся в субботу… в смысле – сентябрь начнётся в августе.
И, выдав напоследок эту цитату из творения братьев Стругацких, И.О.О. покинул аудиторию.
Привет, Виктор, привет, mademoiselle Лидия! Или лучше обращаться к вам «Юля», как делали это ребята из нашего отряда? Я ещё раз посмотрел ваш фильм «Москва – Кассиопея», на этот раз на русском – видите, моё владение вашим языком всё лучше и лучше! – и, пожалуй, мне тоже нравится идея называть вас именно так. Если вы не против – напишите, пожалуйста.
Я всего два дня как во Франции, потому и не писал вам. Отец брал меня с собой во Французскую Гвиану – это, если вы не знаете, заморский департамент нашей страны, расположен в Южной Америке. Здесь, поближе к экватору, построили космодром Куру – и с него несколько дней назад был осуществлён запуск по программе «Space trampoline» – у вас его называют «космическим батутом». Пока на орбиту отправился только спутник связи, но отец полон оптимизма: он уверяет, что уже через месяц состоится первый запуск грузового контейнера с частями для строящейся орбитальной станции. Жду не дождусь этого дня!
Отца посылали на Куру наблюдать за подготовкой к отправке на орбиту первых двух космических буксиров «краб» – надеюсь, вы не забыли, как мы управлялись с ними на тренажёрах? Теперь эти крошки пройдут испытание настоящим космосом – и, надеюсь, и мы с вами однажды усядемся в их ложементы!
Хочу похвастать: я побывал на настоящем авианосце «Клемансо» – с Куру нас перебросили туда на вертолёте. На авианосце сейчас почти нет военных самолётов, зато на его палубе – её называют «флайдек», она широченная, словно городская площадь, и такая же пустая – установлены огромные решётчатые тарелки, антенны космической связи. На «Клемансо» развёрнут подвижный ЦУП со станцией космической связи, и мы провели там целых три дня. Отец говорил, что у вас в СССР нет авианосцев. Что, правда? Если да, то это очень хорошо, ведь авианосец – это военный корабль, и лучше, когда вместо них строят космические ракеты и орбитальные станции, верно? Я очень рад, что и французский авианосец служит теперь делу освоения космоса, а не пугает несчастных негров и всяких там арабов своими истребителями-бомбардировщиками!
А теперь главная новость: через неделю или немного позже я приеду в Советский Союз! Отец отправляется в ваш Центр подготовки, расположенный в городе под названием Kaliningrad – к сожалению, я так и не научился выговаривать это слово без запинки. Может, вы мне поможете?
Отец сопровождает новейшие тренажёры космических буксиров, наших с вами любимых крабов – и будет там, у вас, монтировать и налаживать их. Заодно он сдаст меня на попечение юниорского учебного центра – и я жду этого даже больше, чем новых космических запусков! Ведь там я увижу и вас, и Юрку Kashchei (ещё одно непроизносимое русское слово!), которому пишу с этой же почтой. Так что надолго не прощаюсь, скоро мы все увидимся и будем, как и в Артеке, работать вместе. Из частной школы в Париже, где я учился раньше, мои документы уже забрали. Мама ещё весной собиралась отдавать меня в частный пансион в Тулузе, чтобы я был поближе к отцу (космический центр, в котором он работает, как раз там и располагается!), но теперь-то я даже слышать об этом не хочу – только юниорская программа, только Kaliningrad! Мама пыталась возражать, но отец занял мою сторону – заявил, что это будет лучше для моей дальнейшей карьеры. Так что теперь я жду не дождусь, когда стану, как и вы, советским школьником!
Жалею только об одном: что с нами не будет нашего командира, Алекса. Несправедливо получилось – он, автор проекта, остался в стороне, а мы, те, кто просто помогал ему устраивать présentation, – отобраны и получили места в космической программе.
Боюсь, без него у нас не получится прежней, способной справиться с чем угодно команды. Что там у вас слышно: может, можно будет что-нибудь придумать? Очень на это рассчитываю и готов, если надо, сделать всё, что понадобится.
В любом случае – он ведь тоже из Москвы? Так что надеюсь, мы, все пятеро, сможем встретиться!
С любовью, ваш добрый другШарль-Франсуа д'Иври,Париж, 19 августа 1975 г.
Рost scriptum
А вас, mademoiselle Julia, целую в щёчку. Надеюсь, наш командир Алекс не рассердится на меня за эту вольность – я-то помню, как он смотрел на вас всю смену. Можете мне поверить – я ведь француз, да ещё и парижанин, а в Париже в таких вещах разбираются!
Ну-ну, не сердитесь – а если всё же рассердитесь, то скоро сами сможете отвесить мне пощёчину за это. Клянусь честью древнего рода д'Иври, я пальцем не пошевельну, чтобы вам помешать!
III
Лето, а вместе с ним и школьные каникулы, мои первые в попаданческой ипостаси, быстро катились к финалу. Я по-прежнему успешно отбивался от бабулиных попыток законопатить меня на дачу, а вот с дедом за город выбрался, и даже дважды. Сезон утиной охоты начинается в середине августа и продолжается до декабря, и поехали мы не в Запрудню, а в Завидово, к дедову двоюродному брату дяде Игнатию. Московское море с его обширными прибрежными мелководьями, густо поросшими осокой и камышами – идеальное место для охоты на утку с подхода или с лодки. Здесь к дичи можно подобраться на небольшую дистанцию, пригодную для прицельного выстрела – особенно в вечернее время, когда утки сбиваются в стайки и перелетают к местам кормёжки. Правда, в сумраке, да ещё и среди зарослей водной растительности, отыскивать подстреленную птицу непросто, но у нас на этот случай есть универсальное средство – Бритька. Ретриверская сущность проявляется в полной мере – мы с дедом не потеряли ни одной утки, без чего не обошлись прочие охотники, и в итоге наша плоскодонка была буквально завалена битой птицей.
Уже в Москве, когда мы сдавали это богатство бабуле, оно не помещалось в холодильник, и пришлось прибегать к помощи соседок. Они привычные – дед всегда, возвращаясь с удачной охоты, делится с соседями добычей, чтобы те тоже могли насладиться блюдами из свежайшей, только что подстреленной дичи, в мясе которой нет-нет да и попадаются крошечные свинцовые шарики-дробинки – такого, между прочим, не подадут и в самой крутой из московских рестораций…
Ближе к концу августа пришло время готовиться к школе. Признаюсь честно: из списка книг, который нам дали на лето для прочтения, я не открыл ни одну, понадеявшись на накопленный в прежней жизни багаж. Впрочем, не припомню, чтобы и в «той, другой» жизни я хоть раз это делал, а если что и читал летом – то фантастику и приключения из библиотеки дома отдыха, куда что ни год возила нас с двоюродной сестрой бабуля. Но этим летом мне было чем заняться и в Москве – а когда до первого сентября осталась неделя с небольшим, времени и вовсе стало не хватать.
Что ещё? Мама убедила отца взять один день посреди недели за свой счёт, и мы целиком посвятили его шопингу – правда, здесь это иностранное словечко ещё не в ходу. Знакомая любому школьнику семидесятых программа, сводящаяся, как правило, к посещению Центрального «Детского мира», что на Лубянской площади – сейчас она носит название площадь Дзержинского, и Железный Феликс привычно смотрит на москвичей со своего постамента.
Посещение главного детского магазина страны вызвало у меня очередной приступ ностальгии. На моей памяти «Детский мир» внутри перестраивали раз пять – причём на результаты последней перепланировки, уже в двадцать первом веке, я так и не удосужился взглянуть. А здесь всё в точности, как памятно мне с детства: и главный зал игрушек на первом этаже, и прилавки с модельками в одной из боковых линий, и обширные отделы канцелярских принадлежностей, в одном из которых я застрял на полчаса, несказанно удивив родителей скрупулёзностью в подборе учебного инвентаря. А в особенности настойчивыми отказами иметь дело с перьевыми ручками – только шариковые, не нужно мне это ваше изощрённое издевательство над пальцами и разумом! Оказывается, ещё год назад в школе запрещали пользоваться этим полезнейшим изобретением, и теперь-то, задним умом, я понимаю почему – с отказом от перьевых, чернильных ручек и закончилось чистописание. Но что поделать, прогресс не стоит на месте, и через какие-нибудь четверть века текстовые редакторы вообще искоренят это понятие из нашей жизни. А пока – мы приобрели большой набор разноцветных гэдээровских ручек, включая несколько двух- и трёхцветных. На моей памяти это был страшенный дефицит – а тут лежат себе свободно, и их даже не очень-то покупают…
К ручкам прилагалась коробка «кохиноровских» карандашей, треугольники, лекала и линейки из прозрачного цветного пластика и… логарифмическая линейка. Этот аксессуар значился в списке, который нам продиктовали на прощальном уроке алгебры в прошлом году, и я тогда совершенно упустил этот факт, просто записал его на листок вместе с остальным прочим. А вот мама ничего не упустила и не забыла, и теперь я держал в руках новенькую логарифмическую линейку, с ужасом осознавая, что придётся заново учиться пользоваться этой кошмарной штукой – ведь карманные калькуляторы, даже простейшие, на четыре арифметических действия, проходят здесь по разряду дорогой экзотики. Хотя в продаже имеются, в двух-трёх специализированных московских магазинах.
За отделом канцпринадлежностей (учебники мы покупать не стали, ограничившись набором атласов и контурных карт, остальное должны были выдать в школе, в первый же день) последовал второй этаж, где мне приобрели новый комплект школьной формы – для этого мама предъявила на кассе талончик, по которому форма досталась нам примерно за треть цены. Дополнительно купили форменные брюки, но уже за полный прайс – государство субсидировало только один комплект. А также несколько белых рубашек и – о чудо! – джинсы «Левайс», из самого настоящего «денима», с пятью карманами, тёмно-жёлтой строчкой и медными заклёпками. Оказывается, в «Детском мире» имелся целый отдел, торгующий заокеанской продукцией! Да, цены в нём изрядно кусались, но всё же были вполне по карману – да и особого ажиотажа у покупателей по поводу американских штанов я что-то не заметил.
Завершился этот поход за покупками тоже традиционно – в кафе-мороженом «Космос», где мы употребили под недурно сваренный кофе по три разноцветных шарика в «фирменных» вазочках из нержавейки, а я не упустил случая поглазеть на стены второго этажа кафе, выложенные сплошь синими, зелёными и бесцветными стеклянными шариками. Помнится, в более нежном возрасте, классе в четвёртом-пятом, шарики эти были у нас во дворе желанными сокровищами – их выменивали, выдумывали с ними всякие игры и всё время гадали, откуда они берутся и для чего нужны. И только во времена куда более поздние я случайно узнал, что шарики эти – всего лишь сырьё для производства стекловаты и стекловолокна. Их перевозят вагонами, подобно гравию или песку, а на месте засыпают в бункера особых машин-экструдеров. Там они плавятся, превращаясь в полужидкую раскалённую массу, которая, проходя через фильеры, становится полуфабрикатом – волокнами из тончайших стеклянных нитей, которые идут потом на изготовление стеклоткани, стеклотекстолита и разного рода утеплителей.
Слыхали, наверное, недоброе пожелание особым, отборным упырям по случаю их смерти – «земля стекловатой»? Так это как раз про эти милые нити…
Всё это я и сообщил тут же, в кафе, отцу – я хорошо помнил, что в «том, другом» детстве он не смог утолить моё любопытство касательно происхождения шариков. Как же он удивился, услыхав от меня объяснение сейчас!
Первый день в школе, в новом, по существу, классе. Что характерно – ни следа ностальгии, даже в том урезанном варианте, что одолевала меня в первые дни попаданческого бытия. И это довольно странно, потому что именно с последними двумя классами, девятым и десятым, связаны самые тёплые, самые радостные воспоминания о школьных годах.
Объяснение тут одно: перегорело. То, что ещё как-то воспринималось тогда, сегодня уже неактуально. Я просто живу – а ностальгические воспоминания лишь дают материал для размышлений и переоценки происходящего вокруг. Если хотите, запасной, резервный взгляд, позволяющий лучше оценивать и людей, и события. Очень помогает, кстати – тем более, что происходит это порой неосознанно, само собой, без какого-то специального усилия.
Есть, пожалуй, ещё одно соображение, не менее важное. За эти три месяца накопилось слишком много различий. Достаточно, чтобы воспринимать «здесь и сейчас» не как второе прочтение «той, другой» реальности, отредактированный черновой вариант моей жизни – а как нечто отдельное, лишь внешне напоминающее мой прежний опыт. Который, как выяснилось, приложим к «здесь и сейчас» с большими оговорками. Не то чтобы я начинаю с чистого листа – но послезнание не ведёт меня, как вело оно сотни книжных попаданцев, определяя целиком и полностью их поведение – пусть авторы порой и не отдавали себе в этом отчёта. Я из этой колеи выскочил – правда, никакой моей заслуги тут нет. Просто… жизнь вокруг другая, при всей своей внешней схожести – а значит, и жить надо своим, теперешним умом и новым опытом, не хватаясь при всяком удобном случае за костыли послезнания.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
