– Такие строгие родители у тебя, тебе же уже восемнадцать, – он знал, что я соврала. Это было очевидно.
Он довёл меня до подъезда, продолжая придерживать за предплечье. Я одновременно нажала три самые стёртые кнопки на кодовом замке и дверь открылась. Ура.
– Спасибо, что привёз, – сказала я.
В фильмах здесь предполагается поцелуй. Дима сказал:
– Напиши мне, когда зайдёшь в квартиру. Я буду стоять здесь, пока не напишешь. Запиши мой номер.
Как можно было не влюбиться в него?
– Ты же помнишь, что меня зовут не апельсинчик? – я поднимаю голову, не отпуская его. Я смотрю ему прямо в глаза, но не романтично-влюблённо, я просто хочу удостовериться, что его зрачки не расширены. Он другой. В его глазах больше нет тьмы. Или тяжёлых воспоминаний о нашем прошлом.
– Я трезв, Лиза. Я больше ничего не употребляю. С тех пор как чуть не убил тебя.
Я сажусь в машину, а он закрывает за мной дверь. Обходит машину спереди, появляясь в свете правой фары, затем левой. Я в ужасе.
Мы едем по двору, я вижу, как Саша идёт с опущенной головой, у него потерянный вид. Весь мир сейчас отлетел от него в другую галактику.
Прости меня, Саша.
Нет более жестокого существа, чем жертва, которая возложила на тебя своё спасение, а ты не смог спасти. Первое, что сделает хромой после своего излечения, – бросит палку, которая помогала ему ходить.
– Дима, я хочу поговорить о том, что случилось.
– Лиза, я не за этим приехал. Я прошу у тебя прощения за это. Это был предел.
– Точка невозврата, – говорю я. Или женщина в синем костюме.
– Давай мы просто продолжим с того момента, на котором остановились, – он кладёт руку на мою руку. Меня бьёт током. Я не верю, что всё это снова со мной происходит.
Мы останавливаемся перед пешеходным переходом, по которому идёт Саша. Его потерянный взгляд сталкивается с моим. Я опускаю глаза на Димину руку, крепко держащую мою. Я сижу на пассажирском сидении чёрной BMW с парнем, о существовании которого Саша не знал до настоящего момента. С парнем, которого я представляла, когда обнимала Сашу, вдыхая подаренную мной эйфорию от Calvin Klein. С парнем, призрак которого жил с нами всё это время.
Прости меня, Саша. Прости. Прости.
– Куда мы едем? – спрашиваю я.
– Куда хочешь?
– Хочу напиться.
– Это без проблем, но на такси. – он так весело и непринуждённо отвечает, будто не было этих девятнадцати месяцев. Он не спрашивает, что это за парень вышел со мной из дома. Где я была все эти месяцы? Скучала ли по нему? Его совершенно не интересует прошлое.
Мы заезжаем во двор его дома. Я снова здесь. Дима паркует машину и достаёт телефон, чтобы вызвать такси. Я рассматриваю его при свете ламп подземной парковки. Так же смущённо глядя на него как в ту ночь, когда он появился в моей размазанной интерпретации реальности и предложил подвезти меня до дома. Я снова влипла. Я бы даже сказала, что я влипла по новой. Это не закончится ничем хорошим.
Дима достаёт сигареты.
– Ты куришь?
– Нет.
Я вижу, что он пытается вспомнить, курила ли я раньше. Когда твой нейропсихолог и психиатр помогают тебе восстановить память последовательно, они прибегают к помощи людей, участвовавших в забытых событиях. Они показывают фото и видео. Ищут пути к потерянным файлам. К моим файлам никто пути не искал. Он по-прежнему не восстановил всю хронологию событий, связанных со мной. На секунду мне показалось, что это здорово, ведь я могу рассказать ему не всё. И мы сможем продолжить без учёта нашего прошлого.
– Я курила раньше. Ты мне не поверишь, но я курила прямо в твоей машине, – я улыбаюсь.
Он смотрит на меня не так, как раньше. Он рассматривает меня. Я ему чужая. Мне плохо.
– Я помню тебя, как… как же это объяснить словами… Я просто знаю, что ты есть. Фундаментально. И помню какие-то отдельные детали, типа прикола с апельсинчиком. Короче, я быстро всё вспоминаю, – он махнул рукой так, будто мы говорим о каком-то пустяке, типа случайно удалённой фотографии с телефона, а не о вышибленной памяти о стойку лобового стекла на скорости сто тридцать километров в час под воздействием сильнейшего психостимулирующего наркотика.
И сейчас я резко осознала, что продолжить без учёта нашего прошлого не получится, потому что память потерял только он. Я чувствую себя одиноко со своим знанием о нашем прошлом. Будто он бросил меня с этим грузом один на один. Я не знаю, как простить ему ту ночь. Теперь особенно, ведь он её даже не помнит. Мне даже не за что его винить.
– Хотя дай мне сигарету, – поспешно говорю я, протягивая руку.
– Ну вот, я уже плохо на тебя влияю, – отвечает Дима, протягивая мне свою сигарету.
Я затягиваюсь и закрываю глаза.
Я в ужасном филиале ада в день аварии. Дима заберёт меня отсюда с минуты на минуту. Ко мне подходит наш общий знакомый Серёжа, чтобы поздороваться. Я обнимаю Серёжу, а он кладёт свою руку в объёмный задний карман моих белых брюк.
– Диме привет, – говорит он.
Я улыбаюсь ему в ответ, втягивая свою бутафорскую отвёртку через пластиковую трубочку.
Через час на парковке у клуба Дима притягивает меня к себе и целует. Он опускает руку в задний карман моих брюк, и я говорю ему:
– Тебе привет от Серёжи.
Я в ужасе распахиваю глаза:
– Я завидую тебе, Дима. Я бы тоже многое хотела забыть.
Я думала, что смогу стать другой после стольких месяцев, ведь моя боль поутихла, но она утихла, потому что никто не напоминал мне о ней. Кроме меня самой. Сейчас у меня ощущение, что всё это время у меня из груди торчал нож и края раны со временем зарубцевались, но вернувшись в мою жизнь Дима одним своим видом умудрился провернуть этот нож, обновив рану и саму боль. Воспоминания напали на меня с новой силой.
Он открывает заднюю дверь жёлтой «Тойоты Камри», я падаю на сиденье. Он обходит машину и садится рядом со мной. Я люблю тебя. Я ненавижу тебя.
Единственный доступный мне сейчас способ получить амнезию, хоть и временную – напиться. Сравнять счёт и наконец поймать ту же волну. Такси привозит нас в «Две палочки» на Невском проспекте.
– Давай пить, – говорю я.
– Два колодца, пожалуйста, – Дима говорит это официанту и поворачивается ко мне с лучезарной, счастливой и свободной улыбкой. Мы никогда не были романтичной парой. Возможно, Дима верит, что мы можем ей стать. Но только потому что его левое полушарие подтормаживает.
Официант приносит два стакана холодного пива, на краях каждого лежат по две деревянные палочки для роллов как мостики. На этих палочках стоят стопки с тёплым саке. Раздвинув палочки, стопка проваливается в стакан с пивом. Если выпить пару таких колодцев, временная амнезия обеспечена. Резистентность моего организма к алкоголю нарастает параллельно с эскалацией драматичности этой истории.
Он меня не знает. Я его люблю. Можно сказать, что мы вернулись в начальную точку, но к сожалению я всё помню. Дима полюбит меня снова, я знаю. На чистовик. Черновик он потерял, но проблема в том, что я осталась в нём. В черновике. В прошлом.
– Тебе уже хватит. Заказать тебе апельсиновый сок?
Я смеюсь. Это, правда, очень остроумно в контексте нашего прошлого. Через секунду слёзы льются по моим щекам. Мне очень плохо.
– Я хочу уехать отсюда.
Дима просит счёт и вызывает такси. Отлично, сейчас он подумает, что я истеричка.
В такси я кладу голову на его плечо. Я просто дышу и чувствую его запах. Он пахнет эйфорией. Всегда. Второй колодец был лишним. Точнее, лишним был уже первый, а второй – и подавно. Алкоголь заставляет эритроциты в крови слипаться, что, в свою очередь, приводит к перекрытию кровотока в микрокапиллярах, питающих нейроны, которые, в свою очередь, погибают от гипоксии.
Закрываю глаза.
Я стою в закрытой кабинке туалета филиала ада. Достаю розовую таблетку из заднего кармана моих ослепительно белых брюк и спускаю её в унитаз.
Я вздрагиваю, проснувшись, и открываю глаза.
– Ты чего? – спрашивает Дима.
– Провалилась в сон. Приснилась какая-то ерунда, – отвечаю я.
– Быстро пьянеет. Так и запишем, – он улыбается и обнимает меня.
Какое-то время спустя, здание Приморского районного суда города Санкт-Петербурга.
Прокурор настаивает на переквалификации части статьи с максимальным сроком наказания до двадцати лет лишения свободы. Я понимаю, что это такое. Все мои двадцать лет меня лишают свободы. Я сама свой личный тюремщик.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Я просыпаюсь от звонка. Мой засохший от алкоголя мозг выпал на подушку, а в черепной коробке вместо мыслей звенящая пустота. Трясущимся пальцем я с трудом отвечаю на вызов.
– Елизавета, мы ждём вас у кабинета триста десять, экзамен начнётся через двадцать минут.
Амнезия передаётся половым путём? Я резко вскакиваю, и от этого у меня темнеет в глазах. Сажусь обратно на кровать и жду, пока ко мне вернётся зрение. И разум.
– Что-то случилось? – в полусне спрашивает Дима.
– У меня сегодня экзамен на права! Я совсем забыла.
– Поехали, – Дима трёт глаза и улыбается.
Думаю, мы сможем всё исправить. Я почти в этом уверена. Да. Надо просто перестать драматизировать и принять реальность как набор нейтральных факторов. Что было, то прошло? Так говорят. Но не чувствуют. Любая эмоция и чувство сопровождаются определённым гормональным коктейлем, запускаемым в кровь. Как бы странно это ни звучало, но со временем тело подсаживается на свой коктейль и начинает требовать его постоянно. Даже если этот коктейль из вечных страданий и стресса. Ты начинаешь искать свою дозу мучений буквально притягивая в свою жизнь людей и обстоятельства, способных обеспечить тебе бесперебойные поставки.
– Ты мой спаситель. – Я благодарно улыбаюсь. Ещё ты мой дилер страданий.
Мы быстро умываемся, одеваемся и бежим к машине, он тянет меня за руку. Всё это выглядит как сцена из романтической комедии, но это драма. Как бы мы все не хотели поверить в обратное. Дима открывает мне дверь, я быстро прыгаю на пассажирское сиденье, он бежит к своей двери, садится за руль, я чувствую волну эйфории, донесшеюся до меня от его движений. Делаю глубокий вдох. Дима несётся по набережной, виляя из одного ряда в другой, периодически моргая дальним светом. Так я еду сдавать экзамен в ГИБДД, чтобы получить водительское удостоверение. Я улыбаюсь и любуюсь им. Даже если это снова закончится плохо, точнее я уверена, что это закончится плохо, я всё равно рада, что он появился в моей жизни снова. Заскучавшему на метадоне наркоману всегда будет приятно снова ширнуться смертельно опасным героином. Мы подъезжаем к отделу ГИБДД. Я плохо себя чувствую после вчерашних «колодцев».
– Я куплю нам завтрак и буду ждать тебя здесь. Я верю в тебя. – он подмигивает мне, открывая дверь и протягивая руку.
Я поднимаюсь на третий этаж, захожу в кабинет триста десять, сажусь за свободный компьютер и начинаю тест. Телефон гудит в сумке. Мёртвые нейроны гудят в голове. Звонит мама. Потом сестра. Опять мама.
Сообщение от Димы: «Напомни, какой кофе ты пьёшь?»
Сообщение от Саши. Не хочу это читать. Звонок от папы.
– Выключить телефоны!
Я отвечаю Диме, выключаю телефон и кидаю его в сумку. Время идёт, а я не ответила ни на один вопрос. У меня раскалывается голова, и я очень хочу пить.
Гужевая повозка, помеха справа, остановка и высадка пассажиров, стоянка, аварийный знак, ручной тормоз… Ни слова про управление в состоянии опьянения наркотическими веществами.
Я отвечаю на вопрос за вопросом. Вдруг экран компьютера заливается красным цветом. Сотрудник ГИБДД подзывает меня к столу:
– Ставь автограф, гений. Пересдача через неделю.
Я подписываю документ, подтверждающий мой позорный провал, и выхожу на улицу. Дима уже ждёт меня в машине. Он выходит, чтобы открыть мне пассажирскую дверь. Опережая вопросы, я сразу говорю:
– Завалила.
– Плевать! Есть планы на сегодня?
– Нет планов, поехали погуляем с Рексом.
Он вопросительно смотрит на меня.
– Это моя собака, – напряжённо говорю я.
– Да я шучу, – он смеётся. – Я помню. Восточноевропейская овчарка Рекс. Лиза, я всё вспомню, и всё будет ещё лучше, чем раньше, обещаю.
Если он всё вспомнит, будет только хуже.
Дима привозит меня к родителям. Он не спрашивал адрес. Я захожу домой.
– Что у тебя с телефоном? – спрашивает мама.
– Я выключила на экзамене.
– Сдала?
– Нет.
Мама закатывает глаза. Я её вечное разочарование. Хорошо, что у неё есть ещё пара детей.
– Где ты была ночью?
– В смысле? У Саши.
– Нет, не у него.
Я чувствую, как раздражение подкатывает и застревает в пересохшем горле. Я хочу пить и потерять память. Больше ничего не хочу.
– Я не хочу быть с Сашей больше. Это вроде моё право, – раздражённо отвечаю я. – Рекс, гулять!
Мы гуляем по парку. Рекс носится с палкой. Дима задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов.
– Дим, давай всё будет как раньше, помнишь? Мы не задаём друг другу вопросов. Как есть – так и есть.
– Чтобы было как раньше, мне нужно, чтобы ты была поразговорчивей, – приветливо улыбается он.
Его лучезарные улыбки не отягощённые прошлым сводят меня с ума. Это драма. Я не могу быть открытой как раньше. Он всё испортил. Между нами чёрная дыра.
– Помнишь вечер, в который мы познакомились? Я тогда пришла, чтобы увидеть тебя, и, пока искала тебя, напилась. Ты предложил подвезти меня до дома, а я наврала, что живу на «Пионерской», назвала адрес своей бабушки, потому что я хотела побыть с тобой. Ты меня привёз и уехал, а я же не могла заявиться к бабушке в два часа ночи, ещё и пьяная, поэтому я вышла из двора и пошла ловить машину, – я смеюсь. Он тоже. – Мой пьяный мозг не мог сообразить, что ты развернёшься, ведь тебе надо ехать назад. И вот ты останавливаешься на светофоре, а я стою на другой стороне дороги и ловлю машину. Ты открываешь окно и делаешь вот так, – я вопрошающе развожу руки в стороны. – Ты развернулся, как в «Форсаже» с заносом, и подъехал ко мне. Этого можно было не делать, ведь я уже была по уши в тебя влюблена. Ты спросил: «Куда это ты собралась?» – я уже в слезах, Дима напряжённо слушает меня.
– Только не говори, что я тебя изнасиловал тогда или ты нашла в моём багажнике труп проститутки, умоляю, – говорит он. Я смеюсь сквозь слёзы.
– Нет, я тогда честно сказала тебе, что наврала, чтобы побыть с тобой, потому что я хотела насладиться временем, проведённым вместе, а в итоге я ехала и боялась, что моё враньё вскроется. В общем, я ехала не с тобой, а со своей тайной. У меня тогда было чувство, что я всё испортила. Вот сейчас у меня такое же чувство. Будто я должна наслаждаться, а я не могу и только всё порчу.
Дима молча замахивается, чтобы кинуть Рексу палку, но моя семидесятикилограммовая лошадь действует на опережение, с разгона прыгая за палкой, по дороге цепляя Диму за толстовку и роняя его в свежую майскую траву. Это очень смешно.
Дима встаёт и отряхивается:
– А что было потом?
– Потом ты меня изнасиловал, – улыбаюсь я.
Какое-то время спустя, здание Приморского районного суда города Санкт-Петербурга.
Затем прокурор задаёт вопрос обо мне:
– При каких обстоятельствах Елизавета появилась в вашей жизни?
Они репетировали этот разговор. Это всё наигранный спектакль плохих актёров. Неужели никто этого не замечает?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
– Просыпайся, поехали! Лиза! – он долго тянет моё имя, будто поёт его. Он его смакует.
Я медленно открываю глаза, не хочу просыпаться. Дима натягивает чёрную толстовку сверху на чёрную футболку.
– Давай, давай, – улыбается он, – надо проснуться.
Мы уже несколько дней не выходили из этой квартиры, и с каждым днём я всё меньше хочу контактировать с внешним миром. Будто его не существует. Эволюция не отпускает нас. Меня. Подростковые динамические стереотипы, пьяные сексуальные фиксации или просто маниакальная любовь. И моя биохимическая привязанность к страданию. Он берёт меня за руку и тащит с кровати.
– Бегом, бегом! Давай!
Я лениво вылезаю из кровати, на мне его чёрная футболка. В ванной я открываю ящик под раковиной в поисках зубной пасты или доказательств того, что нахожусь не в розовой сахарной вате, а в чёрно-белой реальности. Такие доказательства разбросаны по всей его квартире, но я предпочла их не замечать, наслаждаясь моментом. Резинка для волос с блестящими камнями. Я бы не надела такую даже под страхом смерти. В этом плане я жёсткий консерватор. Резинка для волос может быть только чёрная и тонкая. Всё остальное – все эти стразы, каменья или розовые пушистые шарики – инфантильное отсутствие элементарного вкуса. На мой взгляд.
Аня, сука, я ненавижу тебя. Зачем ты вернула его мне? Снова.
Я надеваю уродскую резинку с торчащим чёрным волосом из рекламы Head&Shoulders себе на запястье. Я могла бы выйти из ванны и тыкать этой резинкой Диме в лицо, а дождавшись предположения, что это моя резинка, устроить ликбез на тему вкуса и стиля, а также на тему цвета моих волос. Хотя если сменить угол обзора ситуации, я не имею никакого морального права на это. Это я его бросила, исчезнув из его разбитой машины и его разбитой головы. Потому что так и не смогла простить его за ту ночь.
Я чищу зубы, умываюсь и выхожу.
– Куда мы едем? Зачем так спешить?
– Давай одевайся и поехали.
По дороге моя бурная фантазия предвкушает романтичное свидание на воздушном шаре, полёт на вертолёте или завтрак в «Террасе» на худой конец. Периодически я сама забываю, что мы с Димой никогда не были романтичной парой. Он привозит меня к зданию ГИБДД на шоссе Революции.
– Сейчас ты идёшь в кабинет триста десять и сдаёшь теорию. Потом сдашь площадку и город.
– Что? Ты сейчас серьёзно? – на моём лице недоумение, насколько вы можете представить себе недоумение на лице.
Получение водительского удостоверения – это последнее, что меня сейчас волнует. Меня это вообще не волнует.
Дима выходит из машины, обходит её спереди, открывает мою дверь и протягивает руку:
– Давай. На выход.
Я поднимаюсь на третий этаж и захожу в кабинет. Лейтенант, ожидающий только меня одну, говорит:
– Привет, Елизавета, садись за этот компьютер, – он жестом показывает единственный включённый компьютер в классе. Здесь больше никого нет.
Я послушно сажусь за компьютер и отвечаю на вопрос за вопросом. Гужевая повозка, помеха справа, остановка и высадка пассажиров, стоянка, аварийный знак, ручной тормоз… И опять ни слова про управление в состоянии опьянения наркотическими веществами. И про оставление места происшествия. Загорается зелёный экран. Я отвечала на вопросы так же, как и в прошлый раз. Инспектор распечатывает какой-то документ, встаёт из-за стола и говорит:
– Идём!
Я послушно плетусь за ним. Мы выходим на улицу, сотрудник протягивает Диме руку. Я чувствую себя никчёмной маленькой девочкой рядом с двумя взрослыми дядями, решающими мои проблемы. Я не просила никого решать мои проблемы. Я расправляю плечи, чтобы выглядеть увереннее. Меня раздражает то, каким образом складывается этот день. Они отнимают у меня историю о том, как я сама сдала на права!
– Ну что, поехали? – инспектор обращается ко мне.
– Да, – отрешённо говорю я, кинув на Диму злобный взгляд.
Он разводит руки и сдвигает брови, безмолвно спрашивая: «Что? Что не так?» Я мотаю головой, закатываю глаза и иду за гаишником. Дима садится в свою машину.
Мы подходим к новенькой блестящей бежевой Skoda Octavia. Он садится за руль и говорит мне сесть на пассажирское кресло. Мы выезжаем с парковки и едем в сторону площадки. Я молча ковыряю уродские каменья на резинке, надетой на моё запястье.
– Не волнуйся, – говорит он.
– Я не волнуюсь. Я могла бы сдать сама, – у меня отняли возможность показать, что я могу сама.
– Вот сейчас и сдашь! Сама! – он специально протягивает «сама», поглядывая в зеркало заднего вида на чёрную BMW, следующую за нами. Они оба издеваются надо мной.
Дима пишет: «Что не так?»
Всё не так. Всё, твою мать, не так! Я не отвечаю.
Мы приезжаем на площадку, по которой, как в замедленной съёмке, периодически глохнув, ползают «Фольксвагены Поло», «Шкоды Октавиа» и «Ниссаны Альмера» с буквами «У» в красном треугольнике.
– Знаешь, что делать? – спрашивает меня инспектор.
– Я не тупая! – я отвечаю еле слышно.
Сажусь за руль. Эта машина из того поколения, что поддают газу, когда включаешь первую передачу. Даже эта машина считает, что мне нужна помощь. Заезжаю на эстакаду. Торможу, газую. Отработанные автоматизмы. Лейтенант показывает большой палец вверх, и я еду на «разворот в три приёма». Я делаю это резко, даже злобно. Я бы сдала сама!
Ещё один палец вверх от инспектора.
Параллельная парковка задом. Я легко паркуюсь. Я бы сдала сама. Я бы сдала сама. Я бы сдала сама. Выхожу из машины. Инспектор подписывает очередную бумагу и говорит:
– Вот и сдала сама. Я вижу, что ты сдала сама, окей? Будь спокойнее. Сейчас быстро прокатимся в город, и всё.
Чтобы окончательно вывести человека из себя, надо попросить его успокоиться.
Я еду за рулём Skoda Octavia по шоссе Революции. Чёрная BMW едет за нами. Инспектор задорно говорит повернуть налево на следующем регулируемом перекрёстке. Мы подъезжаем к перекрёстку и встаём в небольшую пробку. Он говорит:
– Ой нет, давай разворачивайся, не будем здесь стоять.
– Здесь двойная сплошная.
– Ничего, разворачивайся.
– Я не буду разворачиваться через двойную сплошную, – я смотрю на свои руки, вцепившиеся в чёрный обод руля.
– Хорошо, выходи, – нарочито терпеливо, но с громким вздохом говорит лейтенант.
Я останавливаюсь и выхожу из машины прямо на дороге. Дима открывает окно и спрашивает:
– Что происходит?
– Это я должна спрашивать, Дима.
Инспектор медленно выходит с пассажирского места, показывает Диме свою ладонь типа «всё в порядке» или «твоя девушка не в себе», садится за руль и разворачивает машину через двойную сплошную, Дима тут же разворачивается вслед за ним. Я качаю головой с выпученными глазами. Это всё грёбаный сюр.
– Садись давай! – он снова выходит и садится на пассажирское сиденье.
Я сажусь за руль и проезжаю пятнадцать метров. Может, двенадцать. Он говорит:
– Останавливайся.
Я торможу. Чёрная BMW объезжает нас и встаёт впереди. Я смотрю на буквы на его номере «Х», «А», «М». Я не смогу начать с ним всё сначала, потому что каждый раз когда он будет насильно причинять мне добро, я буду брыкаться как необъезженная лошадь. Я не Аня. Меня не нужно спасать. Это требовалось от него всего лишь раз.
Я ненавижу тебя, Дима.
– Всё, сейчас иди в кабинет сто двенадцать, надо будет сфотографироваться, и получишь свои права. Сама, – он продолжает издеваться надо мной.
Я выхожу на улицу. Дима выходит из своей машины и подходит ко мне.
– Что такое, Лиза?
– Ничего. Я сдала бы сама. – я практически никогда не озвучиваю свои мысли. Возможно, поэтому меня сложно понять.
– Пошли в машину, – он подталкивает меня в спину, открывает пассажирскую дверь, затем садится за руль. – Если честно, я думал, что ты будешь рада.
– Я была бы рада, Дима, если бы вот это не попадалось мне на глаза! – я снимаю со своей руки резинку и кидаю в него. – Вот чему бы я действительно была рада. А сдать на права я в состоянии сама. Два года без тебя жила и не умерла. Не надо решать мои проблемы, реши для начала свои.
С каждым словом, которое произношу, я всё глубже захлёбываюсь в ярости. Сейчас надо просто замолчать и начать дышать. Я выхожу из машины и с силой хлопаю дверью его BMW. Я кричу:
– И дверь эту я тоже могу закрыть сама!
Со стороны может показаться странным, что я так реагирую, ведь он помогает мне. Люди обычно любят, когда их жизнь упрощают. Но я не хочу ничего упрощать. И я не хочу, чтобы мне помогали. Я просила о его помощи всего один раз. Единственный раз, когда я по-настоящему нуждалась в его помощи.
Я подхожу к кабинету сто двенадцать. Взъерошенные волосы, красные глаза, полное отсутствие макияжа, синяки под глазами и гримаса ярости – у меня отняли красивую фотографию на моём водительском удостоверении. Моими правами можно будет пугать останавливающих меня инспекторов.
Сидя в ожидании своей розовой карточки с ужасающей фотографией, я пытаюсь успокоиться. Он хотел как лучше. Он хотел порадовать меня. Он хотел помочь мне. Ещё он хотел убить меня. И эта резинка. Если бы не эта резинка, я не так остро реагировала на принудительное решение моих проблем.
Телефон вибрирует в руках: «Дыши)».
Вдох. Выдох. Лейтенант выходит из кабинета и с улыбкой протягивает карточку:
– Поздравляю!
– Спасибо! – я сую это уродство в сумку, даже не посмотрев, и выхожу на улицу.
Дима ждёт меня у машины. Он открывает водительскую дверь и говорит:
– Прокатишь меня? Ты зря думаешь, что я решаю твои проблемы. Я решаю свои – я не хочу больше ездить за рулём.
