– Завтра все будет иначе. Он сейчас поверить в происшедшее не может. Шора обходит, чтобы не задеть. Снова столкнулся с явлением богини, как на плоту. Что он может подумать о тебе, о тех, кто с тобой сталкивается?
– Думайте лучше о тех, кто со мной дружит. Я заметила на ваших поясах небольшие кошели. Разве до знакомства со мной они тоже болтались там? Или я не выполняла наших договоров? К делу, братья. Попробуем разобраться с вашей проблемой.
Подойдя к связанному пленнику, скомандовала:
– Посадите его. Попробуем договориться, хотя я очень сомневаюсь в успехе, – рассмотрев сидящего перед ней хетта, задумчиво проговорила, – опять братья? Глаза, носы, лбы. Точно братья, и перед нами младший. Значит, кому-то светит кровная месть. Хорошо, что не нам. Нас то в таверне во время ночного происшествия не было. Хотя у вас старые счеты. Даже не спрашиваю, как тебя зовут, – обратилась к спеленатому разбойнику, рычащему через затолкнутую в рот тряпку, – мне нужно кое-что узнать. Если будешь говорить, моргни три раза.
Выпученные черные глаза уставились на девушку. Только человек с крепкими нервами мог выдержать такой взгляд. Или совершенно безразличный, воспринимающий сидящего перед собой, как посторонний предмет. Лия выпрямилась, взяла светильник из рук Шумелу, и обвела взглядом подвал. Почему-то заинтересовавшись кучей барахла у одной из стен, подошла к ней и начала присматриваться.
– Имитту, у вас есть вода? Я имею в виду воду в бурдюке. Три? Гиваргис постарался? Отлично. Тащи самый большой. Шумелу, проснись. Под этой кучей мусора лежит лестница. Аккуратно…, помнишь, как держал меня на плоту? Ты молодец, ахурру. Давай, аккуратно доставай ее. Смотри, как легко. Отложил несколько старых корзин, старое колесо, тряпку и… лестница крепкая, чуть больше твоего роста. То, что нужно. Тащи к пленнику. Веревку на стене видишь? Достань.
Лестницу положили на пол подвала рядом с грозно сверкающим глазами разбойником. Братья уложили его лицом вверх на лестницу и привязали его так, что пошевелиться он уже не мог.
Пока наемники возились, Лия обходила помещение по периметру, присматриваясь к стенам. Нужный колышек в стене обнаружился рядом со связанными подручными. Украшало его старое колесо, а прямо под ним были свалены глиняные кувшины для воды. Рабов перетащили в дальний угол, кувшины отодвинули, а на их место уложили лестницу пленником.
Лия занялась бурдюком. Ножом проковыряла тонкое отверстие в нижней части, в которое плотно вставила небольшую трубку тростника из старой циновки. Вытащила пробку, с трудом приподняла бурдюк. Ничего не происходило. Снова возня. Продув воздух через тростинку и, убедившись, что она полая, снова вставила ее в разрез. Новый опыт. На кончике палочки появилась капля воды. Упала. На счет четыре упала вторая. Годится. Лия вернулась к мужчинам.
– Ахурру. Задача. Вода должна капать на лоб упрямца. Вешайте бурдюк на колышек. Немного поверните. Хорошо висит? Болтаться не будет? Отлично. С этим управились. Теперь ваш обидчик. Подтаскивайте к стене. Обязательное условие – вода постоянно капает на лоб. Та—ак, молодцы. Лежит правильно. Теперь зажать голову. Чем? Проблема. Имитту, видел в подвале или наверху кожаный ремень, просто кусок шкуры?
Скоро из старого кожаного передника вырезали три прочных ремня. С их помощью голова разбойника была зафиксирована, и все трое встали, наблюдая, как капли мерно ударяют в центр открытого лба. Имитту подставил руку, подождал, когда несколько капель разобьются о ладонь, пожал плечами, но промолчал.
– К нему ночью не подходить ни при каких обстоятельствах. На сегодня только осторожно накормить беглых. Но по одному, со всеми предосторожностями. Если захотите. День выдался тяжелый, завтра будет полегче. Продержитесь, ахурру. Мне пора, солнце садится.
Все трое выбрались на свет. Шор неподвижно стоял на месте, где происходила схватка, и взгляд его был устремлен на заходящее солнце. Свет падал на залитое запекшейся уже кровью лицо. Казалось, что первобытный человек возносит молитву неизвестным богам после кровавой трапезы.
Лия подобрала корзинку со своими травами и с улыбкой обратилась к своей команде:
– Вот еще один день подходит к концу. А наша команда крепнет и разрастается. Мне пора, жаль с Гиваргисом не повидалась. Завтра. Все завтра. Чензира, не забудь покормить Гилу.
Взгляды трех мужчин, на глазах которых вновь произошло нечто невероятное, были устремлены на стройную фигуру, пронизанную лучами заката. Кого они видели перед собой? Обычную девушку? Воительницу? Ожившую богиню?
По дороге к поселку Лия-Тарбит на мгновение остановилась. «Адат, я в извилину. До встречи с отцом можно отдыхать». Лия-Адат продолжала идти домой.
Глава 3
Лия вернулась домой засветло. Она никак не ожидала такого утомительного дня. Ну пришла, ну познакомилась, ну осмотрелась, увидела то, что надеялась увидеть, ушла. Какие-то неожиданности всегда могут случиться, как без этого. Но не до такой же степени! Драться с собственным рабом, разбираться с разбойниками, от которых еще предстоит избавиться. Фи! И ради чего? Забитая барахлом яма, грязное, вонючее имущество, которое предстоит приводить в порядок. Еще раз – Фи!
Неразлучные Иаков и Рахель с интересом поглядывали на нее, однако обращаться не спешили. А занятая своими мыслями Лия, прошла мимо и, казалось, даже не заметила их.
Ее приход не остался незамеченным. Вот Адина сразу направилась к дочери, отобрала корзинку и увлекла в уголок двора. Лия попыталась, было, сопротивляться и сказать ерунду какую-нибудь, но, увидев парящий большой кувшин с водой, устало улыбнулась и последовала за матерью. Адина вместе с Зилпой, куда же без нее, сноровисто освободили Лию от грязной одежды, и вот уже струйки теплой воды стекают на плечи девушки. Какое блаженство! Только почему такая слабость в теле? Наверное, от теплой воды. Все. Помыться, и в постель.
«А деньги? Ведь отец с Иаковом поделят их «по справедливости». Тебе побрякушку и орешек в меду, чтобы обидно не было, остальное – хозяевам жизни.
– Ну, что же тебе, подруга, неймется. Снова бороться?
– Только не драться. Если сильно обижать начнут, подходи к Иштар, там поменяемся».
Лия почувствовала, как ее намыленные волосы треплют маленькие ручки. Еще и голову-у-у. Как меня, оказывается, здесь любят. А я всех подозревала. Хорошо-то как. Что? Уже закончили? Жалко. И одежда чистая? Мамочка! Теперь я посижу совсем немножко, совсем. А? Что? Ужинать? Пора?
Адина уже ушла, а перепуганная Зилпа трясла Лию за плечо.
– Лия? Ты ушла? Ты насовсем ушла? – слезы показались на глазах, – Лия, не уходи. Не бросай меня, я Гиле расскажу. Вставай.
«Подруга, мы обе вырубились, или втроем? Не пугай ребенка. Пора что-нибудь съесть, пока совсем не стемнело, и шакалы не сожрали наши деньги. Если не сможешь идти, скажи, подменю».
– Зилпа. Ты хочешь оторвать мне руку? Она тебе зачем? – Лия открыла глаза, но могла бы этого не делать. Темнота сгустилась, и перед глазами расплывалось туманное марево.
– Не отпускай. Только не тряси. Еще не все съели? Тогда мы идем. Каши не достанется, может чем другим полакомимся.
Лия нехотя поднялась, болело все тело. «Разомнись», – пронеслось в голове. Лия потянулась, повращала тазом, присела, нагнулась. Хорошо, что не видела отрытого рта девочки, вообще ничего не видела. Вытянула вперед руку и застыла. Постояла мгновение, опустила руку:
– Зилпа? Ты здесь? – начала нащупывать скамейку за спиной.
Маленькая ручка осторожно дотронулась до ладони.
– Ты где исчезла? Пора ужинать, веди. Ты что дрожишь? Замерзла?
Так, не торопясь и переговариваясь, пошли к дому по знакомому опустевшему двору.
Обитатели покинули сегодня домики-улья. Сидели, стояли, толпились за столом под навесом, ужинали и обменивались новостями. А поговорить было о чем. Хозяин со старшей дочерью вернулись из города, и раб важно излагал события последних дней. Редкий случай, которым грешно было не воспользоваться. Кроме угощений, нашлась и кружка пива, что было запрещено в будний день. Рассказ с каждой минутой обрастал новыми подробностями. Лия уже была чуть ли не лучшей подругой Мардука и Иштар, а в реку сходила в гости к Нанше. Потом проведала наместника, где вместе со жрецом обсуждали, как встречать царя, когда тот прибудет познакомиться, и стоит ли перебираться в столицу. Важные господа так и не решили, но дали разрешение принять в подарок участок земли недалеко от поселка. Небылицы были настолько фантастичны, а раб настолько многословен, что обитатели начали расходиться по домам. Да раб особо и не возражал остаться в одиночестве. Надоели уже эти россказни.
Не торопясь, добрались до столовой, где все уже было готово к ужину. Ожидали лишь Лавана. Ожидали по-разному. Иаков с серьезным видом, шептал на ухо Рахели очередные глупости, та, смущенно потупясь, отвечала ему улыбкой. Адина у стола проверяла, все ли готово к ужину и посматривала в сторону двери. Все было обычно, за исключением маленькой детали – возле привычного места в дальней стороне стола, где обычно располагалась Лия, стоял еще один зажженный светильник. Лия-Адат подошла к статуэтке богини:
– Знаешь, Тарбит, – она прикоснулась к подставке, – давай сейчас поменяемся. С мамой поговорить не получится, она далеко сидит. Я за столом помалкиваю. Так что, если ты отдохнула… Ой! Ну я пошла в извилину. Постарайся поесть чего дадут, а я отдохну.
Девушка повернулась и уже уверенной походкой отправилась к своему месту. Тарелки для нее уже были приготовлены. Адина решила не поддаваться привычным порядкам, когда по молчаливому указанию Лавана присутствие дочери за вечерней трапезой не приветствовалось. Ей не возбранялось брать с общего блюда еду, но подавать и помогать ей принято не было. Рассыплешь кашу, измажешься в соусе – проблемы твои. Ешь то, что можешь есть сама, или оставайся голодной. Так, вслепую, она частенько предпочитала ограничиться лепешкой и кружкой прохладной воды. Привыкнув, что за столом ее просто терпят, она старалась поесть, пока глаза различали еду. Но вот сегодня, перед ней оказалась плошка с вареными крупными бобами, удобно уложенная на глиняной подставке зелень, мисочка с финиками и орехами и большая кружка прохладной воды. Лия осторожно, кончиками пальцев ощупала непривычное разнообразие, повернула голову в сторону Адины и благодарно улыбнулась.
Лаван, казалось бы, ни на кого не обращая внимания, уселся и начал ужинать. За ним последовали и все домочадцы. Лия, услышав чавканье, тоже начала осторожно доставать и смаковать ужин. Не наслаждалась, конечно. Нет, просто старалась поменьше извозиться.
– Адат, пока я тут пытаюсь нащупать что-нибудь съедобное, – Тарбит начала мысленный разговор, доступный лишь сознанию компаньонки, – а потом не пронести мимо рта, вспоминай, что мы видели на нашем участке. То есть, я крутила головой по сторонам, а ты рассматривала. Объясню, зачем нам все это. Зачем решила взвалить на нас такую обузу.
«Лепешка свежая, вкусная. Сегодня у нас праздничный ужин по случаю благополучного возвращения домой?» – перебила Адат.
– Зачем сразу же отослала туда Гиваргиса с наемниками. Зачем, не отдохнув, направилась знакомиться с обитателями. Зачем дралась с Шором. Зачем пытаю вожака? Все? Или есть еще что-то?
«И зелень неплоха. Только посолить не мешало бы. А вот и боб. Чистенький, но мокроват. Зато мягкий и пахучий. Его, точно, с зеленью варили. Вкусно». – Адат комментировала поглощаемую Лией-Тарбит пищу.
– Да. Так вот. Вернемся…, правильно, к нашим баранам. Мужикам, значит. Представить себе не могла, да и сейчас не могу, чтобы Марон взвалил на себя убыточное дело. Чтобы разобраться, нужно было опередить его, не допустить появления посторонних. Срочно отослала туда нашу бравую команду. Когда, к тому же, увидела, что он о чем—то шепчется с подозрительными типами, сама себя похвалила. В уме, даже ты не слышала. Сам себя не похвалишь, ходишь, как… Короче, похваленной ходить намного приятнее.
Финик хочешь? Сейчас нащупаю покрупнее, послаще. Вкусный. Адина выбирала. Еще финик? Или орешек. Хорошо, по очереди.
Когда узнала, как он обращается с рабом, и что тот обязан сделать при появлении чужих… Ты уже поняла? Правильно, сестренка. Где—то там много денежек припрятано, нажитых неправедным путем, и взять их у него – наша задача. Не я первая сказала это, или что—то похожее. Так повелось в мире, что каждый второй норовит взять у каждого первого, если уверен, что за это ему ничего не будет. И наоборот, каждый первый у каждого второго. Теперь к делу. Я напоминаю ситуацию, ты вспоминаешь детали. Мне тогда было не до разглядывания местных достопримечательностей. Я смотрела, как мужчины реагируют на мои слова и действия. Вот мы подходим к дому. Говори, что отложилось в памяти.
– Да ничего. Дом как дом. Круглый, как у нас во дворе. Оштукатуренный. Вход низкий, выходит к очагу, окна не видела. Может, с другой стороны. На двери старая штора из кожи. Когда братья выбирались, видела кусочек обстановки. Все пусто. Сейчас вспоминаю, удивляюсь. Потом ты отошла на пару шагов. Но дом заслонял всю картину. Ты отвернулась от дома, перед нами стояли наемники. За ними – огород. Ухоженный. Видна граница с участком Гиваргиса. Резко выделяется, между прочим, и сравнение в нашу пользу. Справа, за огородом, спуск в овраг. Качнулась штора, я услышала. Страшно стало. На мгновение показался, показалось что-то, кто-то. Ну, не знаю. Уже не смотрела, слушала.
– Адат, если бы не ты… Не было бы ни схватки, ни победы, ни нас. Орешек хочешь? Или финик?
– Водички. Не торопись, маленькими глоточками. Хорошо-о-о. Когда ты начала, я закрыла глаза, не мешала. Очнулась, только, когда ты позвала. Успела подхватить тело, потом выводила братьев из оцепенения. Все делала, как ты говорила – короткие решительные команды.
– А до этого. После удара, когда я развернулась и стояла напротив раба.
– До сих пор рука от него болит. А что хрустнуло, нос или обломок кружки? Или то и другое?
Знаешь, давай, пожалуй, и то, и другое. И финик, и орешек.
Сейчас. Если убрать с картины этого, ну ты знаешь, раба, то справа яма, погреб. Дальше, за домом виден краешек плетеного забора. Низкий, небольшой. Неизвестно, что закрывает. Слева очаг выглядывает, длинный, даже не до конца увидела. Потом драка. Ладно, избиение.
– За плетнем, скорее всего, отхожее место. Удобно. Наполнил ямку, засыпал, новую вырыл, заборчик перенес – готово. Очаг? Надо поподробней вспомнить. А отключилась я крепко. Ненадолго, но глубоко.
– После того, как покомандовала братьями, умывалась рядом с очагом. Он из обожженного кирпича, прямоугольной формы, достаточно длинный. На дальнем конце вмурован котел. Приличный, больше нашего. С ближней – брошена бронзовая решетка. Большой очаг, непонятно для чего. Посередине пустое пространство, дрова можно подбрасывать в обе стороны. С ближнего торца вынуты несколько кирпичей, чтобы можно было использовать только небольшую часть. По поводу очага – все. Потом прошли мимо дома, спустились в подвал, там уже ты командовала. Если интересуют детали, спрашивай, постараюсь вспомнить. Тарбит, миски где? Неужели все съели.
– Зилпа, ты? – Лия-Тарбит, прервав мысленное общение с подругой, негромко заговорила, и тут же под рукой оказалась плошка со сладостями, а потом ей в ладонь уткнулась холодная кружка со свежей водой. – Спасибо, девочка.
И снова вернулась к беззвучному обращению к подруге: «Странно, неужели я так повзрослела, что мне удобно называть Зилпу девочкой? Адат, слушай внимательно, хотя, похоже, опасности на сегодня закончились. Вечер воспоминаний продолжим позже».
Лия-Тарбит начала вслушиваться в беседу, готовая в любую минуту вмешаться, но вскоре разговор за столом превратился в невнятный гул, а до ее сознания доходили лишь отдельные слова и фразы. Лаван, придвинув к себе кружку с пивом, обратился к семье, чего никогда не бывало за этим столом. Только фигурки богов удостаивались чести быть посвященными в заботы хозяина и присылать ему здравые мысли.
– Сегодня я, прибыв домой после трехдневного отсутствия, обратился к богам. Они поддерживали меня все время, пока продолжалось судебное разбирательство. И посоветовали мне рассказать о событиях последних дней. («Ух ты, подумать только. Боги уже неповелевают, а лишь советуют. Адат, наш отец уже богоподобный?»). Не хочу, чтобы слухи и россказни исказили правду.
По прибытии в город, мы с Лией направились к месту суда. Главный судья сразу прервал все дела, и…
«Бу-бу-бу, – раздавалось в сознании Тарбит, – Джераб, бу-бу-бу, мушкенумы с ослами, бу-бу-бу, я выступил в защиту дочери. Наместник и главный жрец, бу-бу-бу. Потом судья бу-бу-бу, по законам Хаммурапи бу-бу-бу. Потом мы направились на берег реки. Там целая команда погрузилась на плот, а я молился богам на берегу. Потом, бу-бу-бу, и Лия исчезла в реке. Команда вернулась на берег без дочери, но с обезумевшим начальником стражи наместника. Потом мы вернулись, бу-бу-бу, Марон, бу-бу-бу. Я защищал любимую дочь, но тут появилась она сама. Стало понятно, что она невинна («Как онсказал, Адат? Все думают, что меня в реке пытались изнасиловать?»), и судья присудил ей участок земли возле поселка. Хотел отдать мне, но я отказался в пользу дочери. Хвала богам, теперь она авилума, самостоятельная хозяйка и владелица имущества.
Все уже хотели заканчивать, но я, бу-бу-бу, решил еще больше наказать Марона и Джераба. Настоял перед высокими судьями, бу-бу-бу, сватовство, бу-бу-бу. Теперь Марон должен мне четверть своего имущества.
– Поздравляю тебя, дядя, – тишину комнаты, наступившую после окончания повествования Лавана, прервал спокойный голос Иакова, – именно о таком развитии событий все дни, что вы пребывали в городе, я молил Всевышнего. Да будет свидетельницей мне прекрасная Рахель. («Тарбит, она глубоко вздохнула», – откликнулась Адат). Все свободное время, а иногда даже жертвуя разговорами с пастухами о Вседержителе и его деяниях, я посвящал просьбам к нему о ниспослании великой милости, и он услышал меня. Лаван, в твоем повествовании ясно просматривается его благотворящая длань.
– Сейчас ты молился усерднее, чем в шатре Исаака, отца твоего, когда, прикрытый шкурами козлят, вытянул у него благословение? Тебе ведь не привыкать. Если за миску чечевичной похлебки, ты выторговал первородство у Эсава, почему бы не попробовать договориться с полуслепым отцом? – из дальнего угла стола прозвучал спокойный голос Лии.
– Лия! – Лаван не говорил, рычал, – как ты смеешь вмешиваться в разговор мужчин. Откуда ты можешь знать, как на самом деле происходила встреча между отцом и сыном, если в шатре кроме них никого не было? Это Ревека, моя любимая сестра, решилась изменить выбор Исаака. Это она сочла более достойным Иакова. Он просто участвовал в ритуале благословения по велению матери.
– Тут я с тобой согласна, – речь девушки не изменилась ни на йоту, – что да, то да. Однако Ревека помнила завет Господа: «два народа в чреве твоем, и два племени из утробы твоей разойдутся, и одно племя будет сильнее другого, и старший послужит младшему».
Ревека, вот уж удивительная женщина, я просто мечтаю познакомиться и побеседовать с ней. Именно она решила, что любимый отцом, но беспутный Эсав, с его женами и детьми, страстью к свободной жизни на просторах в роли наследника рода Авраама, призванного продолжать его учение, будет менее предпочтителен, чем преданный ей всей душой Иаков. Так дело было? Или я ошибаюсь в чем—то?
– Тебе-то откуда знать? Как ты, просидевшая всю жизнь в дальнем поселке, можешь знать о промысле божьем, – не сказать, чтобы уверенно, попытался возражать Иаков. – Наслушалась басен возле колодца от путников? Да, слава Едином Боге, о моих деде и отце, об их вере достигла ваших ушей. Но жаль, что известия, передаваемые из уст в уста, имеют свойство искажаться. Только тот, кто сам участвовал в событиях, тот, кто получил знания из уст Всемогущего, тот, кто посвятил всю жизнь постижению божественной сущности, могут верно изложить события.
– Ты имеешь в виду себя? Но всегда ли ты был честен в словах своих?
Может напомнить тебе, как обряжала тебя Ревека, как ты в одеждах Эсава и шкурами козлят, надетыми на руки и гладкую часть шеи вошел к отцу. Тогда ты побоялся показаться Иакову, говоря: «Быть может, отец меня ощупает, и я покажусь ему плутом и навлеку на себя проклятие, а не благословение? И сказала ему мать его: на мне твое проклятие, сын мой! Послушай меня, иди…». Напомнить, как ты подошел к нему, и говорил с ним: «Я Эсав, твой старший; я сделал, как ты мне сказал…», и он удивлялся: «голос – голос Иакова, а руки – руки Эсава». Напомнить, как он обнюхал тебя, и «ощутил запах… одежды, и благословил …, и сказал: вот ведь, запах сына моего – как запах поля, которое благословил Господь». И не поведал ты отцу своему, что перед ним не Эсав, а Иаков.
Ты выманил благословение у слепого отца. Отец пожалел о своем решении, но уже не мог изменить его. Именно об этом поведал он любимому Эсаву. Знаешь ли ты слова отца своего, сказанные твоему брату? Вспоминай их почаще.
И вот ты здесь. Это Ревека настояла перед Иаковом, чтобы он отправил тебя в Харран к Лавану, узнав о намерения Эсава убить тебя после смерти Исаака. Это Ревека сослалась на нежелание иметь внуков от дочерей Ханаана. Это она вложила в уста Исаака заповеданное тебе. Напомнить?
«Встань, иди в Паддан Арам в дом к Бетуэлю, отцу твоей матери, и возьми себе оттуда жену из дочерей Лавана, брата твоей матери».
Ревека, да будет благословенно имя ее, взяла на себя ответственность за деяния, которыми ты воспользовался, но и ты участвовал в признании за тобой первородства и получения благословения. (Все цитаты «Я—Тора. http/ ja-tora.com «Берешит, 27»)
– Не слушай ее, Лаван, – не сдавался племянник, – никого не было в шатре, никто не мог поведать ей о нашей встрече с отцом
– Не забывай, родственник, что я побывала на дне реки, и с кем там повстречалась. Пока отец молился на пристани, (я—то, думала, что онподсчитывает убытки), я много чего узнала от богини Нанше. Даже подарок получила.
– Какой подарок! – вскричал Иаков, – где он, кто его видел?
– Подарок от богини предназначался храму и сейчас хранится в зиккурате города Харрана. А где те подарки, что послала нам Ревека, где верблюды, груженые товаром, где та заветная сумка с драгоценными украшениями, что предназначались матери, мне, Рахели? Или ты повторишь нам рассказ о вероломном нападении разбойников? Так что, Иаков, оставь разговоры о чудодейственности молитв. Боги, и единый в том числе, благоволят к тем, кто действует. И обращается к ним за помощью, конечно. Им решать, достоин ли молящийся того, чтобы на него обратили внимание.
– Лаван? – возмущенный возглас Иакова прервал речь Лии. – Зачем ты рассказал ей о нашем ночном разговоре. Не дело женщин встревать в мужские дела. Или она подслушивала?
– Никто не мог подслушать нас, – ответ Лавана звучал задумчиво. – А она тем более. Ее не было дома, она покинула его по моему приказу.
Наступила тишина. Рассказ Лавана был закончен, никаких советов он не спрашивал. Все размышляли о случившемся, перебирая в памяти свои слова и слова собеседника. В головах возникали аргументы и фразы, но было поздно. Слова вырвались из уст словно рассерженные пчелы, жалили и заставляли защищаться. Но не было возможности схитрить и этим добиться победы.
Лия-Тарбит откинулась на спинку стула. Рахель схватила руку Иакова и крепко сжала ее. Адина обратила свой взор к фигуре Иштар и молитвенно шевелила губами. Ей почему-то казалось, что на лице богини блуждает одобряющая улыбка.
Адат отважилась обратиться к подруге, воспользовавшись случаем, когда все были заняты своими мыслями.
– Тарбит! – мысленный вопрос робко появился в разуме Лии. – А откуда ты все это знаешь? Не припоминаю я, чтобы богиня общалась с нами.
– В школе учила, Адат. У нас хороший учитель был. Да ладно…
– Извини, что напомнила тебе о будущем. Расскажешь, если вспомнишь что-нибудь интересное? Что с нами будет? Как все обернется?
– Знаешь, подруга, иногда не хочется вспоминать о будущем времени. О том, как я жила, буду, конечно, кое-что рассказывать, если к случаю придется. А выдумывать разные разности, как ученый какой-нибудь… Нет, не буду. Адат! Отец с Иаковом не могут не заговорить о деньгах, не те натуры. Так что, прислушивайся, не отвлекайся. Как бы не обвели вокруг пальца.
– Знаешь, я, конечно, уже привыкла к твоим непонятным выражениям. Осмелела так, что с нашими друзьями уже разговариваю, подобно тебе. Но сейчас…, как с теми баранами, к которым пора возвращаться. Какой палец, куда вести? Ты о чем?
– Сейчас эти хитрецы захотят воспользоваться денежками, которые мы с риском для жизни и любимого тела добывали в сражениях с городскими умниками. Каждый норовит обидеть слабую беззащитную девушку.
Затянувшуюся паузу прервал Иаков.
– Лаван, оставим это. Что бы ни было, как бы ни было, но я здесь. Именно я обладаю правом первородства, именно я получил благословение отца. Даже твоя всезнающая дочь подтвердила это. Отец прислал меня, дабы я взял в жены твою дочь. Сейчас, когда твое положение упрочилось, могу ли я рассчитывать, что ты прислушаешься к просьбе сестры, моей матери?
– Слава богам! – все вздрогнули, услышав громкий возглас из угла, в котором Лия невидящими глазами смотрела в сторону фигуры на постаменте, – Слава Иштар! Наконец-то, я выйду замуж и стану матерью. Как я молила богов об этом, как умоляла отца. Свершилось!
– За кого ты собралась замуж, Лия? – осторожно спросил Лаван.
– Как за кого? За Иакова, конечно. Ведь он только что сказал, что хочет взять в жены твою дочь, – искреннее недоумение звучало в голосе Лии. «Лаван поперхнулся пивом, Адина охнула, Рахель ойкнула, Иаков не дышит, за дверью пискнули», – в голове прозвучал голос Адат.
– Ты уверена? Может быть, он имел в виду твою сестру, Рахель? —осторожно спросил Лаван.
– Да нет же. Я не оговорилась. Отец, ну рассуди сам. Тархатума, выкупа за Рахель, которое мог бы дать Иаков, у него нет, и взять неоткуда. Не будем углубляться в вопрос, как и почему. А без тархатума никакой писец, никакой судья табличку с записью о браке моей сестре не выдаст. И свадьбы между Иаковом о Рахелью быть не может. А без нее, сам понимаешь. Как в законе Хаммурапи записано? «Если человек взял жену и не заключил с ней письменного договора, то эта женщина не жена».
Другое дело я. Самостоятельная авилума, обладающая собственностью, хоть и незавидной. Сама вольна́ выбирать мужа. Есть участок, есть дом, есть раб. Заживем в свое удовольствие. Иаков будет молиться, и бог даст нам богатый урожай и много овец. Я буду рожать, и будет у нас много сыновей. Сбудется сон Иакова. А как иначе? Только так.
– А как же Рахель? Ведь ей тоже нужен муж, – неуверенно проговорил Лаван, – Иаков именно ее имел в виду, когда заговорил о женитьбе.
– Рахель тоже хочет замуж? – удивилась Лия. – Какие могут быть проблемы? Считай, половина дела уже сделана. Жених найден.
Приговор суда в силу еще не вступил. Таблички с приговором у меня. Если я случайно, ну, ты понимаешь, совершенно случайно, разобью ту, где Джераб после сватовства и передачи тархатума отказывается взять в жены твою дочь, то Рахель сможет выйти за него замуж совершенно законно. Ведь не может же он взять в жены ту, которую он обвинял в суде и кому отдал свое имущество, то есть меня. Остается Рахель. Или отказ от денег Джераба.
Понимаю, понимаю. Ты хочешь выдать ее за Иакова. Тоже не проблема. По нашим законам мужчина может иметь несколько жен. Когда у Иакова появятся средства, он возьмет себе вторую жену, после меня.
Наконец, есть еще вариант. Можно, конечно, и сейчас сыграть свадьбу. Но захочешь ли ты взять в качестве платы ослицу и верблюдицу? Обмен получается какой-то… Как бы это выразиться. Некрасивый, что ли.
Лия замолкла. Вообще все замолкли. Никому и в голову не приходил подобный поворот событий.
«Адат, тебе не кажется, что на заработанные нами тяжким трудом богатства слишком много желающих ими попользоваться? Сейчас мы их немного успокоим», — прозвучало в голове.
– Отец, – продолжила Лия, – как ты думаешь, сколько я смогу получить в качестве компенсации, если боги рассердятся на нас, и первая табличка случайно тоже разобьется? Мне кажется, что если я, к тому же, сдам участок в аренду Марону, то смогу безбедно существовать в городе. Не волнуйся. Мое доброе имя переживет, и не такое ему приходилось выдерживать. Денег, которые ты мог бы получить, жаль, конечно. Пригодились бы в хозяйстве, но ничего. Помолимся немного больше. Иаков знает как. Нам не привыкать, выживем.
– Оставим это, – не выдержал Лаван, – если то…, да, если так… Когда писцы закончат подсчеты, суд определит, что именно перейдет мне в качестве выкупа за невесту, тогда и вернемся к этому вопросу. Возможно. Скорее всего, я сам решу, как распорядиться деньгами. К тому времени боги подскажут мне верное решение, хотя … – Лаван задумался.
– Иаков покидает нас? – Лия продолжала показывать окружающим, что угол стола, который все привыкли считать пустым, обрел хозяйку, – жаль.
– Почему? Зачем? – вскрикнула Рахель. – Иаков, неужели ты нас покидаешь? Ведь ты обещал, что всю жизнь мы будем вместе.
– Не слушай бредни сестры, – Иаков захлебнулся от возмущения, – бог лишил ее не только зрения, но и разума.
– Осторожно, Иаков, – не смолчала Лия, – осторожно. Моя немощь очень напоминает болезнь отца твоего Исаака, который с возрастом стал слаб глазами. А если бог вместо острого зрения дал нам пытливый ум? Осторожно. Бойся прогневать Всевидящего необдуманными словами.
– Но почему я должен уезжать отсюда, Лаван? – возмутился Иаков. – Почему я должен покидать Рахель? Почему я должен поступать вопреки желанию моей матери?
– Иаков, – устало произнес Лаван, – через две недели истечет месяц, в течение которого ты можешь проживать у меня на правах родственника. Я уже объяснял тебе закон.
Ты должен быть записан в реестр жителей как свободный гражданин. С подтверждением этого трудностей не будет, нужно лишь два свидетеля того, что ты не продавался в рабство. Должно быть определено твое положение: авилум – самостоятельный владелец имущества, состоящий в общине, или член семьи авилума; мушкенум – свободный человек, занимающийся любым ремеслом, но не имеющий собственного надела или хозяйства; тамкар – купец или ростовщик; воин или наемник, наконец. Каждый житель царства Митанни должен платить подушный налог и налог с дохода. Если ты не числишься в записях сборщиков налогов, то очень скоро окажешься в армии или на царских работах.
Или ты становишься членом моей семьи, или становишься мушкенумом – наемным работником. В любом случае государство будет взимать пошлину.
Кроме того я, выплачиваю налог за свой участок. Он высчитывается, как часть урожая, который можно собрать с него. Если он не обрабатывается, то средний урожай с соседних участков. Причем для сборщиков налогов неважно, был ли год удачным или неурожайным, обрабатывается он или нет. Налог должен быть выплачен полностью. Нечем платить – выходи из общины, иди в мушкенумы или продавайся в рабство. Это кроме подушного налога, налога за рабов, да много всякого.
Я еще не знаю, что делать с Лией и ее убыточным участком, который она повесила на свою шею.
– Не волнуйся, отец, – напомнила о себе Лия, – Иштар позаботится о нас.
– Я разговаривал со своими богами сегодня, Иаков, – продолжил Лаван. – Ты должен решить, что делать дальше. Да, произошло то, что произошло. И даже библуса, задатка выкупа при обручении, которое ты мог бы предложить мне, у тебя нет. Как и надежды восстановить его в ближайшее время. Возможно, следует прислушаться к словам дочери, взять ее в жены? Тогда ты сможешь вступить в общину в качестве авилума.
– Никогда, – ответ Иакова последовал незамедлительно. Рахель еще крепче сжала его руку под столом, что придало ему смелости.
(– Лия, как же так, – нотки паники зазвучали в мысленном разговоре двух сознаний, – ведь ты же обещала. А дети, я хочу детей.
– Скажу тебе еще одно выражение из будущей жизни, – Тарбит успокаивала Адат. – Никогда не говори «никогда». Очень подходит к нашему случаю. Нам придется потрудиться. Ты думала, что все будет так просто?)
Разговор за столом затрагивал интересы всех присутствующих, кроме, казалось бы, Адины. Она, воспользовавшись тем, что на нее не обращают внимания, перебралась поближе. Устроившись рядом, перебирала и поглаживала пальцы дочери. Ощутив ответное пожатие, она на мгновение прижала головку Лии к своей и сразу отпустила, чтобы не мешать разговору. Ей было совершенно понятно, что внезапно повзрослевшая дочь не даст себя в обиду, нужно только не мешать ей.
– Я скажу тебе, о чем напомнили мне боги. – Лаван выпил глоток пива прежде, чем ответить Иакову, – о разговоре в городе с человеком, с которым нас свела судьба, когда я постучался в его дом с просьбой о помощи. – «Адат, представляешь, мы вроде бы ни при чем, все папенька измыслил и исполнил. Напомнить ему, как все было? Впрочем, зачем подрывать авторитет?».
– Уважаемый человек, – продолжал Лаван, – который вхож в царские покои, запросто разговаривал со мной. Я поделился с ним своими заботами, и он, представь себе, не отмахнулся от них, а предложил простой выход. Сначала нам следует договориться о сумме, которую ты можешь дать в качестве тархатума, выкупа за невесту. Твой отец заплатил нам всего одну мину серебра, когда посватался к Ревеке. Мы упрашивали ее подождать еще хоть год, но она настояла на немедленном отъезде. Не знаю, что нашептали ей боги и Элиезер, которого Авраам прислал за ней. Как бы то ни было, она покинула нас, имея при себе табличку с записью именно о таком выкупе.
Я плачу работнику не более семи сиклей в год, какую бы работу он не выполнял. Тебе, как моему родственнику, я предложу восемь. Ты сможешь заниматься знакомым делом, выпасать нашу отару. Тогда мину серебра, плату за невесту, ты сможешь заработать за семь с половиной лет. Только ради Рахели, ее желания быть с тобой, я сокращу срок вашего ожидания до семи лет. В течение этого срока буду выплачивать подушный налог, который царские мушкенумы будут взыскивать с тебя. Такие условия ни у кого не смогут вызвать подозрения о чистоте ваших помыслов. Кроме того, за семь лет девочка Рахель превратится в прекрасную девушку, и вы в полной мере сможете насладиться счастьем обладания верного супруга. Я уверен, что вы пройдете все испытания на пути к заветной цели. Если ты согласен, мы поедем в город и составим договор. Ты работаешь пастухом семь лет, по истечении которых получаешь мою дочь.
«Красиво излагает. Ты раньше такое от него слышала, или от нас набрался? – Тарбит попыталась расшевелить Адат. – Я ведь говорила, что придется подождать семь лет. Работы у нас видимо-невидимо».
Все явно устали. Лаван не стал дожидаться ответа, поднялся со своего места, взял светильник. Не говоря ни слова, вздохнул и отправился к себе. Иаков с Рахелью поспешно поднялись и, возбужденно перешептываясь, поспешили во двор.
«Перехватывай управление. Сейчас самый удачный момент», – прозвучало в голове. Лия вздрогнула и сжала ладонь матери:
– Мама, проводи меня в комнату, – Лия-Адат привстала, – и я тебе все—все расскажу. Я ведь обещала.
Глава 4
Наконец-то родная кровать. Наконец-то можно раздеться и вытянуться во весь рост, дав покой уставшему телу. С того момента, когда затекшее от непривычной езды оно покинуло спину ослика, только сидение на жестком стуле во время ужина можно было с натяжкой назвать отдыхом. Какое это бездействие, когда приходится все время вслушиваться в происходящее, чтобы не пропустить посягательств на свои интересы. Когда приходится ловить на слове ловкачей, пытающихся обмануть неопытную девушку, приводить все новые и новые доводы. В конце концов подтверждать наличие связи с богиней. Все время в напряжении. Тяжкая пахота, иначе не назовешь.
Пусть все победы отец приписывает себе, пусть. Возможно, это даже хорошо. Было бы совсем неплохо, чтобы о Лии начали забывать. Ни к чему ей звание «колдунья», она обойдется без него. Пусть все, что происходило и произойдет, будет заслугами богов и Лавана. Серенькой мышке Лие, что подслеповатыми глазами робко поглядывает на мир, важен результат.
Лия-Адат, с наслаждением поерзала, устраиваясь поудобнее, и почувствовала на воспаленных глазах влажную тряпицу.
– Мама, – прошептала. – мама. Когда же ты успела?
– Как только увидела цветочки в твоей корзинке, сразу занялась. Лежи спокойно, дочка. Постарайся уснуть.
– Не раньше, чем расскажу тебе, как защищала свое имя. И наказывала обидчиков. Это я тоже умею, не думай. Изменилась я очень, мама. Чего только не передумала, когда в дальнем загоне пришлось помогать беспомощным. Правду говорят: «Как бы тебе ни было плохо, есть люди, которым еще хуже». Теперь не перебивай, мама. Я постараюсь рассказать тебе все, что произошло за последние дни. Но только очень коротко и без обстоятельных объяснений. И без вопросов. Прошу тебя. Снова пообещаю, что отвечу на все—все.
Лия подумала, и начала свой рассказ. О суде и приговоре, о наместнике и жрецах, об испытаниях и событиях на плоту, о том, как выбралась из воды и возвращалась в город. Как незнакомец устроил ей экзамен, и как она не только его выдержала, но и познакомилась с милым осликом Люцием. Как вернулась на место суда и доказала всем свою невиновность. О том, как догадалась, что их хотят убить, и им ночью пришлось пробираться в дом к незнакомцу. Упомянула помощь Люция, чем вызвала смешок матери. Как познакомилась с Устадом и Рабити, какими замечательными людьми они оказались. Поведала историю кормилицы, и услышала всхлипывание Адины. Потом рассказала, как боролась за то, чтобы клеветники сполна расплатились за нанесенное оскорбление. Об участке и наемниках, о Джерабе и Мароне. Голос становился все тише, язык заплетался. Лия повернулась на бок, свернулась клубочком: «Мама, все завтра мама».
Поглаживая дочь по волосам, Адина подумала: «Девочка моя. Как же так случилось, что тебе выпало столько, что иному и жизни не хватит, чтобы хоть малую часть пережить». Поправила одеяло и тихо вышла из комнаты.
Разбудила Лию знакомая перекличка осликов в подворьях поселка. Каждое утро они перекрикивались, по—своему обмениваясь вчерашними новостями и напоминая хозяевам о необходимости позаботиться об их, осликов, благополучии. Девушка потянулась, намереваясь позволить себе слабость понежиться в знакомой до каждой мелочи постели. Не тут-то было:
– Адат, подъем. Теперь на нас свалилась такая куча забот, по сравнению с которыми прежние обязанности покажутся, просто отдыхом. Открывай глаза, и, если мы уже в состоянии различать свет вокруг себя, поднимайся, – строгий голос подруги не оставлял никаких надежд на еще хоть несколько мгновений заслуженного отдыха.
– Тарбит, неужели вчерашнего недостаточно, ведь ночью ты всем разъяснила какие неприятности ожидают тех, – здесь тон сознания— компаньона изменился и стал нарочито низким, – кто осмелится пойти против могучей и ужасной Лии.
– Вставай Адат. Не балуйся. Нам даже завтракать лучше на ходу. Обстановка на нашем, обрати внимание на главное здесь слово «нашем», участке может накалиться. То, что я надеюсь там увидеть, может ускользнуть прямо из рук. Не хотелось бы, чтобы в наше отсутствие там появился Марон. Или какой-нибудь недобитый друг-товарищ вожака. Хотя не думаю. Не целую, наконец, банду мог содержать Марон. Да и наместник не потерпел бы появления такого войска в своем округе. В любом случая, Адат, вставай. Нужно поторапливаться.
– Поторапливаться? Опять. Ладно. Встаю, встаю. Не дергай тело и не пытайся перехватить управление. Дома я командую, я здесь хозяйка. Доберемся до места, там будешь своевольничать.
– Только не забудь хоть немного помахать руками и подрыгать ногами.
– Как драться, так ты тут как тут, а как зарядку делать – так Адат. Могла бы и научить подругу не только разговаривать с мужчинами, но и постоять за себя, – Лия-Адат начала уже знакомую зарядку.
– Оно тебе надо? Я всегда …, даже не рядом, внутри. Разве у нас плохо получалось до сих пор: на дороге, на плоту, на участке. Нет у меня таких обостренных чувств, как у тебя. Ты ведь знаешь. Ты воспринимаешь мир не так, как я. Иначе. Я действую побыстрее, что в этом плохого. Все, пошли. Остальное по дороге. Ты мне еще обещала рассказать о погребе.
Когда Лия вышла во двор, солнце только-только собиралось появиться из-за горизонта. Обитатели подворья выбирались из своих домов-ульев, а кухарка уже хозяйничала на кухне. Сегодня и Адина уже была рядом с ней. Она обернулась в сторону дочери и улыбнулась, не заметив на лице Лии даже признаков вчерашней усталости.
Лия подошла и прижалась к такому знакомому с детства родному человеку. Слова были не нужны. Мгновение неподвижности, и женщины отодвинулись друг от друга и заторопились.
– Лия, лепешка, сыр, молоко на столе. Начинай завтракать, пока не началась толкотня. В корзинке лепешки, немного масла, финики. Днем придумаем, как прокормить твоих наемников.
– Ты и о них помнишь? А отец?
– Придумаем, что-нибудь. Скажи, что тебе может понадобиться, постараюсь помочь. Хотя, сама понимаешь…
– Мне бы начать с чего-нибудь. Марон раба держал в нищете, а тут мужиков прокормить нужно. Не знаю я, мама. Никогда не занималась этим. Все ты да ты. Выкрутимся, когда разберусь во всем. Я пошла, пока отец не вышел. Не хочу столкнуться с ним. Пусть решает, как быть дальше.
Выйдя из поселка, Лия заторопилась. Солнце показало свои лучи из-за далеких гор, легкая прохлада приятно холодила лицо. Шагалось легко, как-то беззаботно и весело.
– Адат, не расслабляйся, вспоминай, если ты еще не распростилась с мечтой иметь кучу ребятишек от Иакова, – напоминание Тарбит напомнило, что короткая передышка рядом с мамой окончена, пора работать. – Участок ты мне описала. Заставь меня сделать нечто подобное, никогда бы не смогла. Теперь подвал. Кроме сумрака, ощущения грязных голов беглых рабов и наглого хетта, ничего в памяти не отложилось.
– Подвал. Необычный подвал. Обширная яма, ступени вдоль стены прямо в земле. Укрепленны обожженным кирпичом, чтобы не осыпались. Большие, крутые. Выбежать не получится, не перепрыгнешь. На дальнем конце крыши перекинуты два ствола, стропила. На них – плетеные щиты из лозы. Большие. Похожи на ту оградку, что прикрывает… (не знаю, что прикрывает), за хижиной на участке. Внизу пол пустой. Ни стола, ни лавок. Под стенами набросана всякая всячина. Похоже на мусор в шатре, где мы начинали знакомиться. Только намного больше. Какие-то старые сломанные колеса, полусгнившие покореженные остатки старой мебели. Зачем было сваливать все, проще было сжечь. Крепкую лестницу ты помнишь, барахлом была завалена.
– Завалена, то завалена, но аккуратно как-то. Достали ее легко. Адат, а ямы там были? Если есть ступени, то лестница ни к чему. Да и маловата она. Помнится мне, что подвал тот достаточно глубок. Может, где-нибудь в углу еще яма есть. Тогда бы и лестница пригодилась.
– Не знаю, Тарбит. Не припомню. В дальних углах мусор, а в ближнем наш раб хранит всякие инструменты. Пара лопат, грабли, инструмент. Несколько корзинок, кувшины. В общем, богатство его. Дальше этого угла Марон, думаю, ему ходить запретил. Власть то у корчмаря полная была, сама говорила. А ямы? Не знаю. Может, где-нибудь, прикрытая старым колесом или драной корзинкой, и есть. Нужно проверять. Не думаю, чтобы подвал использовали для чего-нибудь. Хотя странно, как он там появился?
– Оставим это. А что стены? Кроме колышка, на который повесили бурдюк, ничего не помню.
– Тоже немного необычные. Оштукатуренные. Даже если захочешь, быстро выемку не пророешь, так что ступеньки сделать не получится. Но в разных местах, на разной высоте есть некие подобия углублений. Похоже, они служили полками. Тоже ерунда навалена. В одной даже таблички с записями сложены. Но старые очень, все пылью покрытые, на других – битые кувшины, гора щербатых, иногда без ручек, кружек, лохмотья истлевшие. Еще что—то, внимания не обращала. Да и ты, признайся, особо по сторонам головой на вертела. Что заметила, то сказала. А когда ты на этого красавца, что рад бы был нас убить, уставилась, вообще отключилась. Казалось, сейчас душу выжжет. Да и темновато было.
– Адат, какая же ты молодец. Не только то, что на полках было, рассмотрела, но даже пыль заметила. Адат, ты лучшая.
– Это мы самые, самые. Все трое. Лия, тело, то есть, вон как здорово держится! Останавливаемся. Уже почти пришли, братья наемники встречают. Меняемся, пока возможность есть, дальше разбирайся сама.
– Адат, сестричка. Смотри, запоминай, слушай, нюхай.
Лия на краткий миг остановилась, вздрогнула, и продолжила путь к ожидающим ее наемникам. И снова в их поведении чувствовалась неуверенность. Имитту был излишне суетлив, а Шумелу все так же задумчив.
– Доброе утро, ахурру. Рада снова видеть вас. Клянусь богами, соскучилась за ночь. Аху-уру-у. Надеюсь, вы не подумали чего-нибудь лишнего. Смотрите мне, воины, – лукаво улыбаясь, пригрозила пальцем. – Ласковое солнце, ветерок. Утро ведь действительно доброе, а у вас…
Из подвала донесся странный вой. Вой безнадежности и отчаяния.
– Кто там у нас завелся? – обеспокоенно спросила Лия-Тарбит. – Кто-то ночью пробрался в подвал? Я ведь велела не входить. Гиваргис был здесь? А Шор где? Что случилось? Да перестаньте… – вновь стон смертельно раненного зверя донесся со стороны подвала.
– Это вожак. Что ты с ним сделала? Мы не спускались вниз, как ты велела, – Имитту пальцем показывал на темный провал в земле.
– Он превратился в зверя? – Шумелу старался не смотреть в глаза Лии, – ты действительно…
– Осторожно, Шумелу, – остановила его Лия, – вспомни, что случилось с Джерабом. Ступай на соседний участок и приведи Чензира. Объясни Гиле, что она нужна мне. Если будешь говорить медленно и внятно, она поймет. Найдите корзинку, уложите туда щенков. Пусть Чензира это сделает, у него лучше получится. И Гила ему больше доверяет, – снова вой из подвала, но Лия даже не обернулась. – Корзинку понесешь ты, смотри не споткнись. Да, Чензиру скажи, чтобы взял стило и все, что ему может потребоваться для письма. Запомнил? Или повторить? Иди, не теряй времени.
Нарочито спокойный неспешный тон, будто речь шла о совершенно обыденных делах. Осторожно повернула наемника лицом к соседнему участку, погладила по плечу и легонько подтолкнула. Имитту с тоской посмотрел вслед брату, понимая, что для него приготовлена другая задача.
– Успокоился? – снова протяжный вой, – слышишь, что может сделать маленькая капля воды, если ее вовремя правильно использовать. А ты вчера сомневался. Вспомнил? Да—да, та самая, что капала тебе на ладонь. Где Шор?
– Стоит за домом. Всю ночь ворочался, а сейчас смотрит на восходящее солнце и плачет.
– Я сейчас спущусь в подвал. Да не дергайся, ты. Одна спущусь. Развяжу рабов и выведу их во двор. Приведи сюда Шора. Встречайте их. Отведите за дом и свяжите, чтобы не смогли убежать. Как связывать объяснять не надо? Отлично. Дай им по лепешке и кружке воды. Сами позавтракайте, на огороде зелени надергайте. Все понятно? Ничего страшного не случилось. Все так и должно было быть. Моя вина, сознаюсь. Не предупредила. Только сначала примите у меня рабов.
Даже не дожидаясь, когда Имитту вернется, направилась к спуску в яму. Утреннее солнце поднялось уже достаточно высоко и освещало бо́льшую часть подземной тюрьмы. Очередной крик отчаяния не замедлил походки, и Лия, осторожно ставя ноги на высокие ступеньки, спустилась в подвал.
Картина перед ней открылась ожидаемая, но неприятная. В луже воды, закрыв глаза, неподвижно лежал связанный вожак разбойников, который не так давно грозился лютыми карами. Каждая капля воды, падающая в одну и ту же точку бледного, как алебастр, лба, вызывала мучительный стон из заткнутого кляпом рта. Лия подошла к пленнику и с некоторым, то ли интересом, то ли сочувствием посмотрела на него. «Адат, рассмотрела? Ничего приятного, согласна. Но…, сам напросился. Я займусь местными обитателями, а ты все хорошенько запоминай. Постараюсь почаще оглядываться. Если захочешь рассмотреть поподробнее, скажи».
Лия вздохнула, и отошла в угол, где съежились рабы. Связанные, они даже не могли руками закрыть уши, чтобы избавиться от кошмара, который терзал их всю ночь. Единственное, что им удалось сделать, прижаться к друг к другу и пытаться спрятать голову в складках одежды.
Задумчиво посмотрев на них, девушка произнесла:
– Выпустить? – очередной приглушенный кляпом стон из угла, – или оставить? Можете сказать что-нибудь полезное мне?
Головы пленников смешно закивали. Одна голова, казалось, оторвется в утвердительном кивке, а другая – столь же энергично болталась, отрицая предложение мучительницы.
– Если сейчас я вас по одному выведу отсюда, будете безобразничать и нападать? Нет? Смотрите, красавцы. В царских каменоломнях больше шансов выжить, чем связываться со мной. Городским стражникам можете рассказывать легенды, какие только измыслите, но я должна знать все, что меня заинтересует. Согласны? Тогда пошли по одному. Да не толкайтесь. Успеете оба.
Лия развязала путы на ногах ближайшего, толчками направила его к выходу, даже помогла взобраться наверх, где его принял Имитту. Со вторым поднялась сама. Нужно было разобраться с Шором. Конечно, любой храм будет рад такому экземпляру, но, почему-то, очень не хотелось упустить его. Шор потупясь стоял в ожидании приказаний. Такой же заросший, грязный и оборванный, как вчера, но без той неудержимой ярости, которая выплескивалась из каждой его клеточки, каждого движения. Явно сломанный нос, слипшаяся от застывшей крови борода и тусклый взгляд.
– Доброе утро, Шор, – и через некоторое время, – я не слышу ответа.
– Здравствуй, хозяйка – донеслось из глубины всклоченной бороды.
– Шор. Твоя свобода и жизнь, если ты не захочешь проститься с ней, принадлежат мне, это правда. Но у тебя есть гораздо большее, что позволит тебе существовать в ином мире. Не так, ли? – Шор, подумав, кивнул. – Так почему же ты решил, что твое нынешнее положение хуже, чем существование под властью Марона? Ведь сейчас ты полноценный человек, а не оболочка его, чьей сущностью владел чужой человек. Я знаю, что ты прожил много жизней. Сначала беззаботную в Ашшуре, на берегу красивого и могучего Тигра, потом веселую, полную приключений, боев, товарищей и женщин в армии. За ней последовала кровавая и страшная жизнь раба. Но ничто не сравнится с жизнью оставленного богами, жизнью, на которую обрек тебя Марон. Мне известно, что вчера боги вновь вспомнили о тебе. Так ли это? Так что тебя тревожит?
– Ты женщина, – Шор с трудом выдавливал из себя слова.
– А Иштар? Или ты мнишь себя Гильгамешем, который смог отказать богине? Шор. Ты раб. Но раб с живой душой. У тебя есть… – раб вскинул голову, – ты сам знаешь, чем обладаешь. Посмотри вокруг, подумай. Хочешь начать новую жизнь, она перед тобой. Не желаешь – заканчивай предыдущую. А сейчас, бери того, кто напомнит тебе о превратностях судьбы, и накорми его.
«Лия, берегись!» – резко прозвучало в мозгу. Лия-Тарбит мгновенно сделала мягкий шаг вперед и в сторону, развернулась навстречу опасности. Она неслась на девушку, светлый комок мышц, с выделяющимся черным пятном ухмыляющейся морды. Лия выпрямилась и, протянув вперед руку, строго сказала: «Сидеть!». Гила резко затормозила и, виляя хвостом-бубликом, послушно уселась у ног девушки, умильно заглядывая в ее глаза. Лия ласково потрепала собаку за ухом и, глядя в преданные глаза, сказала:
– Гила, это Шор. Он будет жить с нами. Пока не подходи к нему и не подпускай к щенкам. Только после того, как приведем его в порядок. Устраивайся поблизости, может понадобиться твоя помощь.
Лия поднялась и обратилась к Чензиру, не обращая внимания на доносящийся из погреба вой:
– Доброе утро. Прости, снова не могу обстоятельно поговорить с тобой, но нужда в твоих услугах может понадобиться незамедлительно. Ты ведь сможешь записать рассказ клинописью?
– Могу, но только не на глине. Готовой для записи таблички у меня нет. Только на пергаменте или папирусе.
– Но клинописью? – Чензира кивнул, – отлично. Подожди немного у входа. Я спущусь вниз, договорюсь с упрямцем. Когда буду готова, позову.
Подбирая подол платья, чтобы случайно не скатиться вниз, не выказывая даже малейших признаков спешки, Лия начала спускаться. Вот она исчезла с глаз крепких грубых мужчин, застывших в ожидании нового всплеска безнадежности из подвала.
Они задвигались, обмениваясь непонимающими взглядами. С точки зрения Лии, удивляться не было никаких оснований. Ну, спустилась. Ну, подошла. Ну, отодвинула в сторону бурдюк с остатками воды и присела так, чтобы открывший глаза пытаемый злодей не мог не увидеть ее. Не было произнесено ни слова. Залитые стекающей по намертво зажатому лицу водой глаза с трудом приоткрылись.
– Ты меня видишь? – глаза медленно закрылись. – Если будешь говорить, моргни три раза. Если нет, я поправлю бурдюк и пойду. Подожду, но не долго. Дел много.
Когда глаза начали открываться во второй раз, Лия собралась было звать Чензиру, но остановилась, дожидаясь точного выполнения распоряжения. Только, когда глаза в третий раз закрылись, с трудом выковыряла туго забитый в рот кляп (слава богам, не задохнулся), позвала Чензиру. Впервые увидевший источник стонов и воя, молодой мужчина побледнел. С трудом сдержался, чтобы не повернуть назад, и, пытаясь не смотреть на лежавшее бревном тело, вопросительно посмотрел на девушку.
– Чензира. Я буду спрашивать, а этот… – «Бедолага», – подсказал Чензира. Лия пожала плечами, – будет отвечать. Ты ведь будешь отвечать? Будешь. Ответ правильный. Мне нужно, чтобы его рассказ был записан, заверен двумя свидетелями и годился для предъявления в суде.
– Давай, на всякий случай, позовем Имитту, чтобы при любых обстоятельствах к нам не придирались. Да, пожалуй, Имитту. Раб не годится, – казалось, Лия разговаривает сама с собой. – Раб, он и есть раб, кто его будет слушать. Гиваргиса поблизости нет, а Шумелу, кажется, еще не очухался. Гила не в счет, а жаль. Зови, а я пока договорюсь с потерпевшим. Ты же потерпел? Значит, потерпевший. Что меня совершенно не интересует, так это – как тебя зовут. Расскажешь, когда спросят. Где ты родился, женился – тоже. С кем и чем занимался, пока не встретил Марона, можешь оставить при себе. А вот дальнейшее поподробнее. Кто? Где? Когда? По чьему указу? Сколько? Куда? Я буду слушать, и, если останусь довольна, поднимешься наверх, если нет – бурдюк опустится на прежнее место. Начали.
Лия отошла в сторону, а Чензира начал быстро рисовать кисточкой палочки и треугольнички, время от времени прерывая захлебывающийся голос вожака, уточняя непонятные моменты совместной деятельности с Мароном. Все услышанное не вызывало ни удивления, ни радости разоблачения и возможности мести. Не было ответа на главный вопрос – где? А без этого вся суета могла оказаться смешной и бесполезной.
