Перейти к содержанию

Мои Каракумы. Записки гидростроителя

Автор:

Категория
Биографии и Мемуары
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006020924
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
13.11.2026

Аннотация

Это книга о малоизвестной россиянам стране Туркменистан и о еще менее ведомой профессии гидротехника. Это рассказ о строительстве Каракумского канала и множестве других объектов «водного хозяйства»; о почти фронтовых условиях работы водников и о неподдельном счастье увидеть плоды порой многолетних трудов. В книге нашлось место экскурсу в древнюю историю этой земли, где, «казалось, ничего нет», но неожиданно в этом «археологическом Клондайке» открылись следы «пятой цивилизации».

Читать «Мои Каракумы. Записки гидростроителя» — Владимир Верный онлайн

Страница 2 из 3

Через три года в нашем отряде пришлось организовать школу. Вместе занимались сразу ученики всех начальных классов.

Я чуть было не женился на их юной «училке» Люде, но не успел уговорить. Строительная судьба забросила меня на другой объект, а Люда уехала к родне аж в Мурманск. А тогда увлекся, ухаживал, как мог. Например, храбро взялся за ремонт её лампового радиоприемника, хотя раньше понятия не имел о сем предмете. Разобрал, почистил, что-то паял с помощью спичечных головок. Удивил всех и больше всех удивился сам, но приемник заговорил!

Сейчас смеются: «В Советском Союзе секса не было!». Обо всем Союзе судить не берусь, но в наших условиях его действительно не было в современном вольном городском понимании. Конечно, были и мужики, охочие до любой юбки, с их рассказами о великих подвигах по этой части. Были и девушки не очень строгого поведения.

По этому поводу вспоминается такой курьёз. Как-то прихватила меня жестокая ангина: температура подскочила к 40°, всё плывет перед глазами. Пришлось ехать к медикам на базу в Ничку. А обратно возвращаться нет никаких сил. Вадька тогда работал в конторе на Ничке. Он взялся устроить меня на ночь. Притащил меня в какую-то юрту, уложил в кровать. И я совершенно отключился. Очнулся ночью, не могу понять, где я. Обстановка совершенно не знакомая, а под боком у меня примостилась какая-то девица практически нагишом. Я сознавал, конечно, как следует вести себя мужику в такой ситуации, но, увы, сил не было никаких. Так и отвалил в полной прострации. Оказалось, что Вадька привел меня в юрту, где жила его Лена с напарницей. Лена ушла ночевать к Вадьке, а меня оставила на «попечение» своей подруги. Потом, конечно, не раз жалел об упущенной возможности, но, увы, «поезд ушел».

Но надо понимать вот что: на такой стройке не было случайных людей и просто праздношатающихся. Туда проблема еще добраться, без нужды никто не сунется. Это не город, где дело только в выборе. В небольшом отряде нет никого лишнего. Всячески поддерживали тех, кто привозил жен, отводили отдельную юрту. Не думаю, что строго изучали, есть ли брачные записи в паспортах. Такой ас, как Петсон, мог себе позволить привезти «сезонную» жену, на которой впоследствии, кажется, и женился. То же произошло с Долговым.

О себе могу сказать, что излишней сексуальной озабоченностью не страдал, наверное, порода такая. В нашем роду нередки очень поздние браки.

А об одном таком «озабоченном» нашем электрике красавце-сердцееде Алексее были у нас в ходу куплеты:

В Керки поехал Лёша,

На танцах он бывал

И взгляд он мимолётной

Красавицы поймал.

И кое-что ещё,

Что говорить не надо,

И кое-что ещё,

Что говорить нельзя!

Паша Голубев

Я уже упоминал, что на строительстве гидроузла на 105 километре с самого начала работал наш с Вадимом институтский однокашник Павел Голубев. Он всегда был симпатичен мне: высокий, тощий, ширококостный, отличный спортсмен – бегун и шахматист. В скуластом лице его есть что-то бурятское, но большущие круглые темные глаза оказались явно не по азиатской породе. Прекрасно учился, всё схватывал на лету. Он быстро стал отличным специалистом по возведению гидротехнических сооружений, потом строил узел номер два. Он так и пошел по этой линии: работал на строительстве Нурекской ГЭС, Копчагайской ГЭС, возглавлял технический отдел гигантской Рагунской ГЭC. Он женился раньше нас с Вадимом еще на 105 километре, но жену его Галю я знал мало. Паша никогда не берег себя и в расцвете сил скоропостижно умер во время командировки в Москве. Очень жаль.

«Прорабыня» Тоня

Хочется вспомнить добрым словом нашу первую «прорабыню» Тоню Новикову. В отличие от остальных девчат, работавших в конторе, она работала в отряде мастером и прорабом. Каково ей доставалось, знаем только мы, побегавшие в той же шкуре. Тоня была постарше нас. Она никогда не распространялась на эту тему, но у меня сложилось впечатление, что во время оккупации Украины на её долю выпало много лиха. Тоня человек очень доброжелательный, нас, молодых мальчишек опекала немного по-матерински. Несмотря на суровые испытания в жизни и умение твердо поставить себя среди мужиков, Тоня была среди нас самой романтической и даже возвышенной натурой. Она писала стихи, прекрасно пела украинские песни, когда не мешало ей вечно простуженное горло. Проработала она недолго, года два. Что-то не поладила с начальством, уехала. Какое-то время мы переписывались. Она работала на строительстве нескольких ГЭС, в восьмидесятых годах – на Саяно-Шушенской. У неё семья, две дочери.

Наш гимн

Была у нас «Каракумовская» песня на мотив «Цинандали». В авторстве можно смело подозревать Тоню Новикову и Вадима. Нам нравилось как правдиво, весело и бесхитростно описано наше житьё-бытьё:

Каракум похож на Сочи, нани-на, нани-на,

Солнце греет, даже очень, нани-на, нани-на.

Под окном поют верблюды, нани, нани-на,

Наше «кодло» всюду будет, дели-ва, ди-ла!

Мы построим орошенье, нани-на, нани-на,

Всесоюзного значенья, нани-на, нани-на,

Будем мы лауреаты, нани, нани-на,

Загребать деньгу лопатой, дели-ва, ди-ла!

Вот пришли мы в Каракумы, нани-на, нани-на,

Всё мрачнее наши думы, нани-на, нани-на,

Бродим мы по злой пустыне, нани, нани-на,

Где же персики и дыни, дели-ва, ди-ла?

Днем жара, а ночь приходит, нани-на, нани-на,

Нас от холода коробит, нани-на, нани-на,

Шли, Европа, одеяла, нани, нани-на,

По два шли, одно нам мало, дели-ва, ди-ла!

Всё правильно. Лауреатами не стали, но наградами не обделили. Но это – позже.

Новое поколение

Под конец рассказа о каракумцах-первопроходцах вот что вспоминается. Моё поколение, кому в 41 году было 10—13 лет, за годы войны отвыкло видеть вокруг себя гражданских мужчин призывного возраста. И только в пятидесятых годах стали появляться тридцатилетние молодые специалисты, ведь надо было еще три-пять лет отучиться в техникуме или ВУЗе. Было как-то внове и необычно видеть таких людей вообще, и без погон, особенно.

Помню чувство восхищения и даже зависти, когда появился у нас такой молодой начальник отряда гидромеханизаторов Одокиенко. Ладный, подтянутый, энергичный, грамотный, авторитетный. Красивый, наконец – все хвалебные эпитеты были ему к лицу. Да еще на вопрос «Как вы сюда попали?», он спокойно ответил: «Кончили работы на Волго-Доне, перевели сюда». Вот это да! Тогда казалось непостижимым говорить о завершении хотя бы Пионерного канала.

Курбаша

Три года на «земле» мастером со мной работал Курбан Байрамов. Наши женщины ласково звали его Курбаша. Тихий добрейший луноликий Курбаша работал безотказно, сколько и когда требовалось. Прекрасно освоил нивелир, носился с рейкой, когда надо было. Сколько было хохота от его очень к месту вставленных комментариев по разному поводу. А у него только щелки глаз блестят на круглом лице!

Через тридцать лет встретились мы на паводке реки Теджен в поселке Кировск и сразу узнали друг друга. Он работал начальником гидромелиоративного участка, остался таким же трудягой и бессребреником. Мы славно вспомнили былое.












Горец в песках

В 1955 году Н. А. Беляева заменил Константин Евгеньевич Церетели, впоследствии знаменитый человек на Каракумском Канале. О нем немало написано, даже снят фильм, я же могу добавить только личные впечатления. Внешне К. Е. был очень колоритен: характерное горбоносое грузинское лицо, голубые глаза, седая шевелюра. Никогда мы не видели его растерянным или выведенным из терпения. Так и звучит в ушах его «генацвале!». По утрам он насухо брился безопасной бритвой, напевая неизменную «Сулико» и разгуливая при этом по своей юрте. Его отличал живой, изобретательский склад ума. Он умел чувствовать высокий смысл в будничных делах, всегда жил завтрашним днем и неустанно вкладывал это в наши молодые головы. Именно К. Е. Церетели сумел в случайных размывах русла разглядеть и провозгласить мощный способ ускорения проходки Канала. Среди рабочих он пользовался непререкаемым авторитетом, заработанным отнюдь не начальственными окриками.

На моих глазах произошел такой случай. Как-то в праздничный день идет мимо К.Е. крепко подвыпивший работяга. В руке – бутылка вина. «Ай-я-яй, генацвале, как не хорошо! Ты такой замечательный бульдозерист, у меня о тебе было прекрасное мнение. А ты, на тебе! Вот видишь, я не пью, а мне очень хорошо и весело на празднике! Надо себя уважать: брось эту поганую бутылку!». Никто этого всерьёз не принял, а расчувствовавшийся мужик внял увещеваниям и… хлоп драгоценную бутылку об землю! «Вай, какой молодец, генацвале! Сразу видно крепкий характер!». Тут только под всеобщий хохот этот чудик схватился за голову: «Что я наделал!», но было уже поздно, слово Церетели сделало своё дело!

Конечно, это просто весёлый курьёз, но К.Е. и в серьёзных делах умел зажечь своим словом всех окружающих, убедить их и вести за собой в главном: как можно быстрее провести воду через Каракумы. До конца своих дней отдавал Константин Евгеньевич Церетели все свои силы строительству Каракумского Канала.

Будничные стрессы

А Канал всё шел и шел вглубь Каракумов, и следом шла вода. Настал день, когда вода пришла на участок, сооруженный нашим отрядом, где-то в районе сто тридцатого километра трассы. (К2). Я с несколькими механизмами вернулся сопровождать воду, дежурить на всякий случай. Кроме того, я знал небольшой участок на правом берегу, где почти не было насыпи. Надо было заделать эту «дырку».

Подошли днем, начали отсыпать на этом месте дамбу тремя скреперами. Вечером пришла вода, и русло стало наполняться. И тут сработал закон подлости: поломалась одна машина. Канал быстро наполняется. Я прикинул отметку воды при полном наполнении, поставил вешку для ориентира и опять бегаю около скреперов, дирижирую их движением по узенькой дамбочке.

Стемнело. Заглянул на метку: горизонт подбирается к вешке. Я повтыкал в откос несколько спичек из расчета, что вода остановится где-то посередине. Вижу, что дамба моя еще не превысила этих отметок.

Меня охватила настоящая трясучка: я вообразил, что будет, если произойдет прорыв вправо. Вода по крутому уклону уйдет в озеро Соленое, опорожнится канал, сработается емкость озера Час-Как. На год сорвется пуск Канала!

Что можно в этом случае пересыпать канал, мне и в голову не пришло. Опять бегу на свой «гидропост», чиркаю впотьмах спичками, не могу найти своих заметок. Потом разобрался: мама родная, да их же затопило уже!

Школьники на экскурсии «К первой воде!»

Понаставил новых отметок, и к скреперам!

А тут, как назло, на одном скрепере трос порвался, ковш не поднимается, тащится брюхом по узенькой дамбочке, наконец, сполз с неё в сторону воды. Трактор на подъем тащить не осиливает и второму путь загородил! Ну, всё, не удержать мне воду! Тем временем ребята отцепили трактор, перегнали его вокруг скрепера, зацепили сзади и с большим трудом вытащили назад волоком. Ну, хоть скрепер спасли!

Горизонт неумолимо растет, помощи ждать неоткуда. Стали поднимать дамбу шириной в один след скрепера. Он едва помещается на гребне. Темнота, только фары на тракторе. При каждой ходке я бегу впереди, подаю сигналы: правее, левее. А горизонт всё растёт сверх всяких предположений. Меня бесит, что не понимаю, что происходит. От безвыходности положения давит страх. Но работаем, как одержимые. К рассвету уровень воды стабилизировался, стало ясно: прорыва не допустили!

Ура-а-а! Я готов был расцеловать того парня, который после рабочего дня отпахал на скрепере всю ночь напролет, да еще в таком напряжении.

Вдруг замечаю, что горизонт воды стал садиться! Неужели прорвало в другом месте и все наши труды насмарку? Уже совсем рассвело, и я помчался посмотреть, до концевой перемычки было всего километра два. Но никакого прорыва не обнаружил. Да и падение горизонта прекратилось. И тут только до меня дошло, что это была тупиковая обратная волна от концевой перемычки! А теперь под солнцем сверкала спокойная гладь ленты воды и только в конце её укрывала грязная пена. Какое блаженство! В полном изнеможении я завалился спать.




Вода – могучий землекоп

Надо сказать, что страхи мои были не беспочвенными. Уже в следующем году произошел-таки прорыв на 210-м километре.

Это был стык участков первого и второго отрядов. Здесь, как на стыке воинских частей на фронте, и оказалось слабое место. Со своего дальнего участка я попал на прорыв уже тогда, когда со всей трассы туда согнали бульдозеры для перекрытия. Вот когда воочию стала видна техническая мощь, сосредоточенная на канале! Десятки бульдозеров днем и ночью ревели бок о бок. Особенно впечатляла работа ночью, забой сверкал десятками двигающихся огней. Это был один из первых случаев коллективной работы бульдозеров. Очевидно, что и этот опыт не прошел даром.

Нет худа без добра. Вода, устремившаяся в прорыв, сильно размыла русло канала, особенно вверх по течению. Мы уже давно заметили, что можно заставить воду поработать с пользой для нашего дела.

При заполнении локальных понижений размывало русло канала. А что, если в таких местах заранее не делать полное сечение «пионерки», а оставить недобор для последующего размыва? Попробовали несколько раз, – неплохо получилось. И на входе в Средние озера оставили уже недобор на нескольких километрах. На самом входе в Средние озера вдоль оси канала пробили глубокую траншею шириной в один след бульдозера. Потом по дну этого искусственного каньона мы еще «тянули» воду за собой вручную лопатами.

Гоним воду врукопашную. С лопатами: на переднем плане – Курбан, я, в глубине – Саша Романов.

К впадине будущих Средних озёр подошел слабенький ручеёк в бороздке шириною в штык лопаты.

Тот же участок после размыв. С нивелиром на плечах вброд через русло.

А через несколько дней наши замеры показали, что на этом месте канал размыло много больше первой очереди. Сохранились фотографии этого места при подходе воды и после. (См. фото)







Первый год

Осень 1955 года. Оглядываясь назад, вижу: это был самый трудный год на трассе. Он ушел на поиски форм организации дела. Сложился оптимальный порядок жизни и работы. Наладилось снабжение и быт, утряслись коллективы в отрядах, мастерских, на транспорте. Все хорошо познакомились друг с другом, стало ясно, кто чего стоит. Набрали авторитет начальники. Схлынула первоначальная блатная и загульная пена. Уже невозможны стали такие пьяные «подвиги», как раньше. Например, как-то в Карамет-Ниязе в праздники, наверное, на Май, в общежитие пацанов-ремесленников ворвались два пьяных молодца, два здоровенных брата-кузнеца, и стали наводить там порядок своими кулачищами.

Мы, прорабы, были за стеной, тоже праздновали. Кинулись к пацанам на выручку. На нас нуль внимания. Богатырь Юра Шопин зажал одного братца, а я вцепился в другого, боюсь отпустить. Так он изловчился и зубами вцепился мне в нос! Хорошо, сбежались мужики, разняли, уняли. Долго потом красовался я с этой «боевой раной», благо, в песках нет посторонних глаз.

В другой раз какой-то пьяный с ружьем ворвался в комнату прорабов. Я с испугу вырвал у него ружьё, думал, не заряжено. Оказалось заряженное-таки. Этот дурак так хотел решить свои сердечные дела.

Никакие запреты на ввоз спиртного не помогали, везли подпольно. Нашлись бабы-умелицы, которые в молочных бидонах заквашивали сногсшибательную брагу. Под горячую руку при нехватке «продукта» разбавляли остаток водой, сырой, конечно.

Потом все потребители этого пойла, как меченые, не вылазили из сортиров.

Как последняя отрыжка нравов первого года вспоминается такая сценка. Наш прорабский вагончик на трассе. Направо от входа вдоль стены стол с радиостанцией, дальше к нему впритык моя койка. Я низко сижу на ней, а за столом на табурете выше меня громоздится недавно принятый даргинец, детина в майке с короткой шеей борца. Шея без изгибов как столб переходит в могучие плечи. Майка в обтяжку не скрывает блатняцких наколок. В руке у него ось тракторного катка. Это железяка диаметром сантиметра четыре и длиной сантиметров под тридцать. В такт своим словам он как палочкой постукивает ей по низкой спинке кровати, разделяющей нас. Он не доволен закрытым нарядом и нагло угрожает, демонстрируя свою силу. Железяка мельтешит у меня перед носом, я как загипнотизированный не могу оторвать от неё глаз, а внутри все заледенело от страха. Подробностей разговора я не помню, но думаю, что сохранить видимость хладнокровия стоило мне появления первых седых волос. Одно знаю твердо: он не ударил, но и я не отступил. Больше его не помню, значит, не понравилось, смылся. Таких «работяг» первое время было немало.

Повторяю: вольница эта потихоньку иссякла. Блатным и алкоголикам под летним каракумским солнцем совсем не климат. Большинство людей стали жить в отрядах, где до злачных мест далеко, а начальник – вот он. А такой начальник, как, например, Саша Долгов, порядок умел поддерживать.

Но, первый год, пока все утряслось, достался очень не легко. Ко всему, зимой я подцепил желтуху. В песках местами водится эта зараза. Я старался успеть закрыть очередные наряды за месяц. Когда добрался до больницы в Керки, получил от врача настоящую взбучку: «Чабаны из песков обращаются в более ранней стадии». Провалялся недели три, и отпустили меня только перед Новым годом с инструкцией: ни жирного, ни спиртного.

Добрался в отряд, и пришлось сразу выехать на новый участок за тридцать километров вперед в район Средних Озер. Там уже был первый десант: мастер, два механизатора с бульдозером и юртой на санях в прицепе. Они уже не первый день здесь, начали забой. Автолавки сюда еще дорогу не освоили, но мне обещали, что пришлют. Ребята доедали барашка, купленного у чабанов при случае. Практически, остались только куски белого перетопленного курдючного сала

И вот через пару дней такая ситуация: из продуктов остался только тот жир. Наступает Новый год. Ясно, никакая автолавка в эти дни к нам уже не приедет. И летучку свою я сразу отпустил.

Пришлось «поголодать» на сале, а Новый год, конечно, нашлось, чем отметить. Вот и соблюдай тут запреты медиков! Однако выжил.

Немного о «политике»

Не могут внешние умы
Вообразить живьем.
Ту смесь курорта и тюрьмы,
В которой мы живем.
И. Губерман

Мне говорят: невозможно рассказывать о том времени и умолчать о тогдашних политических потрясениях. Признаться, это совсем не входило в мои планы. Я хотел рассказать о том, что видел и пережил только я, о чем никто другой не расскажет. А что нового могу сказать я о советской власти вдобавок ко всему уже сказанному без меня? Но, надо, так надо. Попробую.

О культе

Наш передвижной поселок стоял глубоко в песках в районе 200-го километра трассы, когда в феврале 1956 года пришла весть о разоблачении культа Сталина. Информация могла быть только официальная: газеты, радио. Никаких закрытых писем я не видел, я не был членом партии. И тем более, никакого самиздата. И бурных дискуссий не помню: вокруг очень мало народа, перебазировка только началась. Да и о чем дебатировать? Действительно, культ Сталина уже в мои студенческие годы набил оскомину и, что самое страшное для любого культа, зачастую уже воспринимался с юмором: всем дыркам затычка, всем стенкам украшение. О репрессиях же поначалу говорилось глухо и мало.

И, тем не менее, это было потрясение: во что верить? В тот вечер я выскочил из юрты и долго бродил в темноте и холоде, переваривая услышанное. Не скрою, радости не было. Была тревога, досада и недоумение: рушился прекраснодушный мир моих понятий.

Моя родословная

Мой отец – одессит, из семьи скромного еврея-белошвея. Отец – убежденный коммунист, член партии с 1920 года, а еще до революции арестовывался полицией за участие в нелегальных сходках. Очень сожалел, что ещё тогда не оформился в партию. Образование – четыре класса хедера при синагоге, но всю жизнь много читал. Десять лет в 1911—1921 годах служил писарем в армии, сначала в царской, затем в Красной. С 1914 по 1918 был на фронте. Потом был и профсоюзным деятелем, и управлял леспромхозом в Сибири, работал в системе промкооперации.

Три его брата в тринадцать лет уходили из дома, рвались из «черты оседлости», активно делали революцию, прошли каждый своё: подполье, аресты, эмиграция.

Старший (Николай) годами был на нелегальном положении, менял фамилии, много раз сидел. После революции стал известным журналистом.

Средний (Моисей), ювелир, устраивал в своей киевской квартире сходки социал-демократов, был под наблюдением полиции. Будущая красавица-жена поставила условие: или я или революция. И они эмигрировали в Париж.

Третий (Насеналь-Александр) был на нелегальном положении в Киеве. Со скоротечной чахоткой попал в больницу. Здесь его и накрыли жандармы, взяли под охрану в палате, сами тайно и похоронили, когда он умер. Отец взял его имя.

А самый младший (Абрам), бывший советский подводник, имея белый билет после аварии на подводной лодке, добровольцем ушел на фронт и погиб под Пулково.

Надо ли говорить после этого о моих политических понятиях. Оглядываясь на предков, я всегда считал, что еще не достоин быть коммунистом.

Мама, на моей памяти, еще до войны работала врачом в колонии.

Казалось бы, четкая сторона баррикады.

Это с одной стороны. А с другой…

О среднем брате отца в семье ни слова: ведь это «родственник за границей». Связей никаких.

Со старшим и того хуже: «враг народа», сидел с 1937 года по 1956.

Мама врач, врач санитарный, а работала терапевтом в госпиталях в Сиблаге и Ростове. К слову, она и во время войны была завотделением в эвакогоспитале. И неплохо работала. Сейчас по документам я увидел: она окончила Новосибирский мединститут в июле 1935 года, а на дипломе от руки приписано: выдано в августе 1937. Только через два года! А пока, работай, куда пошлют. Послали в госпиталь Сиблага. Попробуй, откажись! Потребовалось год времени и два переезда в Ростов-на-Дону и Краснодар, чтобы вырваться из этой системы.

Я немало думал об этом и вот что понял.

Во-первых, работала она там не по своей воле.

Во-вторых, читая тех же Солженицына и, особенно, Шмелева, становится ясно: врач в этой системе был едва ли ни единственным светом в окошке для заключенного. В-третьих, в очень редких её рассказах о той поре я помню в адрес заключенных всегда тон сочувствия, и даже восхищения их умом, талантами, знаниями. Уж точно – не осуждение. Наконец, мама не раз брала меня с собой в

Мои родители Ида Яковлевна и Александр Ефимович Верные

колонию под Ростовом у Россельмаша. Я играл там со сверстником, сыном кого-то из заключенных. Торчал в сапожной мастерской, мне было очень интересно. Вряд ли она решилась бы на такое, если бы там была атмосфера враждебности к ней. Наоборот, много лет у нас в семье были подарки маме тех лет: красочные фигурки нищих старика и старухи, вылепленные из хлебного мякиша и вышивка на подушечке: на черном бархате ярко желтый паук в паутине.

Нет, ни мне, ни моим детям, ни внукам не должно быть стыдно за моих родителей.

Пятый параграф

Я рос в русской среде. Томск, Новосибирск, Ростов, Краснодар, Южно-Сахалинск, Ленинград. В семье – ни еврейских обычаев, ни языка, «идиш» звучал только в случае секретов от меня. Все друзья – русские. И паспорт получил с §5 – «русский». Кончил школу на Сахалине, поступил в Ленинградский Политехнический институт. Был нормальным комсомольцем, два срока отработал в стройотряде. Учился неплохо, бывало, получал повышенную стипендию.

Но… Уже на четвертом курсе в 1953 году шел я из института в общежитие. Мой путь лежал мимо разъезда Кушелевка через парк Лесной академии. Где-то в безлюдном месте увидел на стенде газету: «Врачи-убийцы». И сплошь еврейские фамилии. Меня как ошпарило! На следующий день отнес в милицию заявление: «Прошу исправить §5». Там очень сильно удивились, даже пытались отговорить. Я настоял.

Аукнулось при распределении. Из потока в 50 человек 20 должны были остаться в Ленгипроводхозе, где я писал диплом. По баллам я с запасом входил в первую десятку. С родственниками планировал жизнь и работу в Ленинграде. Мне предложили Прибалтику. Я отказался, встал и ушел с комиссии. Потом мне вручили распределение в Карелию, последнее, что осталось после всех.

В многолюдной общаге, празднующей выпуск, я не знал куда деться. Уткнулся в ночное окно, молча трясся в истерике и боялся отойти, чтобы не встретить сочувствующих взглядов ребят.

Тогда я надумал ехать в Москву, проситься на Сахалин. Вадьку и агитировать не надо было. Паша решил двигаться с нами. В результате мы втроем оказались на Каракумском канале.

Казалось бы, вполне достаточно, чтобы люто возненавидеть советскую власть. Нет, не могу этим похвастаться.

О жертвах репрессий

Работали на Канале многие амнистированные. Ведь это и были жертвы репрессий. Ну, и кто это? Они особенно не откровенничали, были разные, но запомнились настоящие подонки: воры, бывшие полицаи, уголовники. Вспомнить того же Веревкина с компанией. Был некто Нагиев. Иначе как «фашист» мы его не звали: человек с лютой ненавистью ко всем и вся, обожавший только себя.

Нет, симпатии эти «жертвы» у меня не вызывали. Откуда нам было знать в то время, что по сталинской амнистии выпускали в первую очередь именно уголовников. Да и последующие амнистированные, действительно политические жертвы, возвращались в столицы, города, а не ехали на стройку в пустыню. Некому было поведать нам из первых рук о несправедливостях репрессий.

Вообще, у меня сложилось такое впечатление, что ужасы сталинских репрессий по-разному ощущались в столицах и в провинции. Может быть, именно поэтому и сейчас два-три десятка миллионов человек, в основном из провинции, голосуют за коммунистов в нищей России?

Чуть полемики

Строительство ККК в те годы имело немалое политическое звучание.

Но первые полтора – два года на Канале условия жизни и работы были такими, что глубоко в душе я не верил, что доживу хотя бы до своего тридцатилетия. Наши высокие начальники (те же Калижнюк, Янов) имели опыт строительства силами заключенных и не очень сентиментальничали и здесь. Условия фронтовые или лагерные, только не стреляют.

А с какой стати? Нет, такой вопрос у нас не возникал.

Отнести это на счет системы в голове не укладывалось. Глубоко укоренилось понимание, что бесконечные трудности всегда временные. И всегда был кто-то или что-то тому причиной. То на нас напали со всех сторон, а белые – изнутри, то, затянув ремни, поднимали индустрию, то троцкисты вредили. Только что прошла страшная война. Теперь вот строим в таких условиях потому, что надо страну восстанавливать да еще танки и ракеты делать. Всегда: «еще немного, еще чуть-чуть».

На Канал я приехал комсомольцем, сразу «двинули» меня депутатом в Керкинский Совет от Карамет-Нияза. Но я не жаждал такой деятельности, так ни разу и не выбрался на сессии Совета. Потом по возрасту выбыл из комсомола. С головой зарылся в работу. После институтской обиды в партию не тянуло, хотя, с другой стороны, искренне считал себя пока не достойным быть партийцем в моем понимании.

А встречал ли я таких? Да!

Сейчас очень расхожи штампы: «коммуняки», номенклатурные большевики, карьеристы, шагающие по чужим головам, жадюги, все подгребающие под себя, доносчики. Это кто? Все девятнадцать миллионов членов партии? Но это же ложь! Я встречал немало коммунистов кристально честных, самоотверженных, скромных, бескорыстных. Могу назвать немало имен, о ком рассказал и еще, возможно, расскажу.

Это механик Файнберг, гидростроитель Савченков, проектировщики Лавроненко и Дмитриенко, это начальник Подземвод инвалид войны Никифоров, это болезнено честный снабженец Ксенофонтов, это безотказный слесарь Широков… Да мало ли кто еще?

Думаю, порочна не коммунистическая идея справедливости, а порочна власть над людьми и жадность человеческая. Что, современные «демократы» и толстосумы порядочнее коммунистов? Что, девиз «больше успеха, больше денег» благороднее бескорыстия? Что, Онасис, имея в собственности целый флот, остров и жену красавицу-президентшу, был самым счастливым на Земле? Может быть Березовский действительно умнее и трудолюбивее меня во столько раз, во сколько он богаче (даже не касаясь путей обогащения)?

Конечно, все бесконечно сложнее, очень многое лежит за пределами моего жизненного опыта, поэтому и не хотел я касаться «политики». Но каждый из нас имеет своё понимание жизни, у меня оно такое, а я хочу здесь на этих страницах быть честным.

И, чтобы покончить с этой темой, скажу, что еще через полтора десятка лет я стал-таки членом партии. К тому времени очень потускнели мои романтические понятия, много было видено и пережито. После Канала восемь лет проработал я главным инженером в управлении Подземвод в Ашхабаде. Мне сказали: есть для тебя работа очень интересная, масштабная и творческая. Главным инженером республиканского водохозяйственного треста. Но эта должность только для членов партии. И я вступил в партию. Без аппетита и радости, но и не против своих убеждений. И проработал в тресте двадцать четыре года до пенсии.

А настоящее разочарование в советских порядках пришло где-то в конце семидесятых годов. Хозяйственная бестолковость, творимая на моих глазах и в чем-то моими же руками, перевесила все социальные блага (бесплатное жильё, лечение, учение, доступный отдых). До меня «дошло», что все эти блага из рук власти есть крепкий поводок, на котором нас держат и не отпускают. Зато зарплата втиснута в нормы очень далекие от истинной цены труда. Поэтому мало желающих «выкладываться», работают «спустя рукава». Отсюда низкая эффективность всего хозяйства.

Оказалось, что светлые идеалы – это одно, а сложившаяся жизнь – совсем иное.




Полевое житье-бытье

Но вернемся в Каракумы.

За 1955 год четко сложилась технология работ. Три отряда шли чехардой участками около десяти километров. Вслед по готовой пионерке запускали воду, а сверху от Головного по воде двигались землесосы, уширяя канал до сечения Первой очереди.

В отрядах наладился свой быт: холостяки жили по четыре человека вместе, семейные – в отдельных домиках. Фанерные домики четыре на шесть метров были обтянуты прошивными ватными матами из мешковины и брезентом, очевидно, поэтому их называли «юртами». Вообще-то сооружения эти не такие уж примитивные, как может показаться с первого взгляда. Во-первых, благодаря своей многослойной обшивке, они неплохо защищали от зноя, холода, дождя и ветра. Во-вторых, в стенах у пола были устроены «форточки»: отодвигались заслонки, снаружи отстегивался клапан в обшивке. Летом получалась неплохая прохладная вентиляция. В-третьих, входная дверь имела снаружи довольно вместительный тамбур: можно сложить разное барахло, и от непогоды отгораживает. Наконец, легкая юрта прекрасно крепилась к бревенчатым саням и свободно транспортировалась бульдозером волоком по бездорожью.

Первый объект на новом месте – дощатые туалеты типа «сортир». Затем оборудовалось помещение для ДЭС и душа, кухня со столовой, магазин, красный уголок, медпункт, склад и мастерская с непременной кузницей и прорабка с радиоузлом. Чуть в стороне – несколько ёмкостей под воду, дизтопливо и масла. Вот и готов поселок.

И снова подчеркну: никаких замков ни на юртах, ни на чемоданах. Да и куда денешься из такого поселка.

Питались все в столовой, «кухон» содержали вскладчину. За овощами и мясом посылали машину в Керки, автолавки завозили в магазин крупы, консервы и сладкое. Долгов всегда подбирал поваров-мужчин, и всегда все были довольны: питались добротно и не дорого.

В зимы 54—55 и 55—56 годов уже глубоко в песках зачастую обходились без привозного мяса: кругом ходили непуганные стада джейранов. На зиму они спускались с Копет-Дага на равнину. Сейчас даже неловко вспоминать об этом, но тогда это считалось в порядке вещей. Раза два и я съездил на охоту, но на большее меня не хватило: отдал ребятам своё ружьё, лишь бы не видеть этих джейраньих глаз.

Телевизоров тогда не было, да и транзисторов не помню, но ламповыми приёмниками пользовались, и радиоузел вещал на весь поселок. В красном уголке – книги, газеты, журналы, проигрыватель для желающих. Я получал подписные «Комсомолку», «Литературную газету» еще в два листа, журнал «Наука и жизнь».

Помню, пластинку с новым кумиром Раджем Капуром заездили до хрипоты. День и ночь из прорабки неслось «А-а-ба-ра-я-а-а!». Больше всех страдал наш сосед по жилью механик того времени Мироныч – тощий угрюмый дядя с вечно кислой физиономией. Теперь я его хорошо понимаю и сочувствую. Прости, Мироныч!

е Я – в центре «руки в брюки», точнее в галиф

Мастер Надя доверила «училке» Люде Ерушовой

подержаться за инструмент. Рядом – ученики Люды

Устраивали иногда веселые розыгрыши, порой довольно небезобидные. Жили вместе в одной юрте двое: молодая мастер Надя и женщина, намного её старше. Не помню, чем она занималась, но нам доподлинно было известно, что у неё всегда водится заначка спиртного. Но как до него добраться? Решились на такой розыгрыш: будем сватать Надю. Снарядились, как положено: полотенце через плечо, «У вас товар, у нас купец». Бедная Надя, девушка крупная и очень простодушная, поначалу приняла всё всерьёз. Мы уж и сами не рады были. Выручила её многоопытная соседка, кое-как свели всё к шутке.

Но стол нам все-таки накрыли!

Как мы собаку ели

Как-то заехали мы к соседям в отряд Лисова. В прорабской юрте дух стоит аппетитнейший, на столе поднос с горкой котлет. «Садитесь, угощайтесь!». – «Кто бы отказывался, только не мы». Попробовали: вкусно. Только что-то ребята больно веселятся. Наконец, признались: «Вы ели собаку!» Тут только вспомнилось: на крыше юрты краем глаза заметил какую-то лохматую шкуру. Напарники мои пулей вылетели из юрты. А я ничего, пережил. Оказывается, Лёха Лисов давно маялся с легкими, вот кто-то и подсказал рецепт.

Так жилина трассе.

Обручевск степь

Наше место работы – воистину лоно природы. Южные Каракумы, где прокладывался Канал, (К2) – это, безусловно, пустыня в смысле человеческого обитания, но это, конечно же, не голые пески. Да и называются эти места«Обручевская степь». Эта резко пересеченная холмистая местность действительно сложена из песков, но эти пески большей частью закреплены травяной растительностью и кустами. А за Ничкой (это 174 километр трассы) попадались даже

Если хорошеько присмотреться, то у пояса можно рассмотреть трофей.

саксаульники, можносказать, леса. В районе Средних озер мы были удивлены длинными штабелями из саксаула, заготовленного в зоне затопления. Его сложили на высоких буграх. А кругом, кроме редких чабанов, ни живой души на много-много километров. Говорили, что потом по воде саксаул отправят к железной дороге, а затем на Урал: оказывается, только на саксауле выплавляются какие-то очень ценные сорта стали. Сначала весь кустарник казался на одно лицо. Потом стали различать. Это – саксаул с витым корявым стволом и мясистыми иголками вместо листьев. Хрупкий саксаул не рубят, а ломают: стволом смаху по поперечному упору, и собирай куски. У воды, даже очень соленой, – заросли гребенчука. Весной они осыпаны фиолетовым цветом и окутаны облачком желтой пахучей пыльцы. Жарким летом ветки гребенчука припудрены выступившей солью. В песках всюду кустики кандыма, внешне похожего на саксаул, но более гибкого. Даже немного кандыма в костре – и чудо, что за запах! И всюду в песках сено на корню: высохшая маленькая невзрачная травка иллек. Это рекордсмен по содержанию белка. Иллеком кормятся тысячные отары баранов. Ни с чем не сравнимо по вкусу и запаху мясо степного барашка!

Весна в песках

Еще весной 1955 года мы, приезжие, были потрясены картиной весеннего цветения в пустыне. Всё покрыл зеленый ковер травы, появилось великое множество разных цветов. В низинках, где накапливалась влага, цветы и трава стояли по колено и выше. Повылезли черепахи, кругом шмыгают ящерицы.

Появились, правда, и змеи и довольно серьёзные: кобра, эфа, гюрза. Но я не знаю ни одного случая укуса кого-то из наших. Мы очень скоро убедились, что змея сама никогда на человека не нападает, всегда бежит от него.

По первой воде

Мирные гады

Кстати, больше всего их попадалось именно в первые теплые весенние дни. Со своей Пионеркой мы пришли в холодное время, когда у них спячка. А как только выползли, то многие попали в глубокую траншею, откуда выбраться не просто – иди, найди выход. Особенно это касалось скреперных участков. Они разрабатывались продольным ходом. Получалась траншея с отвесными стенами и редкими выездами. Вот и создавалось впечатление прямо нашествия. Когда ночи еще были прохладные, змеи частенько забирались в стоящие трактора на тепло машины. То и дело, когда заводили трактора, раздавался чей-нибудь вопль, а потом шум и хохот: оказывается, змея мирно пригрелась на воздухоочистителе в кабине и проявила неудовольствие, что её потревожили.

В песках невольно становишься немного следопытом. Всё прекрасно видно: вот это ящерица пробежала, это – змея. Тут проползла черепаха. А уж след крупного варана ни с чем не спутаешь. Не раз наблюдал я такую картинку. На кучке отбросов, занесенных песком, – несколько перышек. А метрах в полутора-двух обрывается след змеи. Это тупорылая и как бы с обрубленным хвостом эфа «нырнула» в песок и точно вышла на «пасущуюся» птаху.

Между прочим, это у воды много птиц, не говоря о водоплавающих. А глубоко в песках птиц практически нет.

Первое время удивляли какие-то довольно крупные голубые цветы на сухих ветвях черкеза, пока не разобрались, что это греются (или проветриваются?) ярко окрашенные ящерицы.

Как-то к нам приехал парикмахер, пожилой тощий армянин. Он стриг кого-то прямо «на улице», когда мы пришли из забоя и ради потехи притащили в нивелирном ящике кобру средних размеров. Положили ящик на землю, открыли и стали ждать реакции прохожих. Вдруг подлетел этот старик, схватил змею голыми руками, быстро убежал с ней за поселок и там выпустил её. После этого он сначала хорошенько обругал нас, невзирая на наши командирские должности (конечно, поделом), а потом прочитал целую лекцию. О том, какая это безобидная живность, какая от неё польза природе и человеку, какая, наконец, это красивая и изящная тварь. Мы обалдело слушали его и краснели. Этого урока хватило мне на всю жизнь. При встрече со змеей я и теперь не испытываю теплых чувств, но и не кидаюсь убить её во что бы то ни стало, как раньше.

На полке в красном уголке на стоящих книгах лежала книга. Я взял её, а там – голубые глаза эфы! Удобно свернулась, пригрелась. Меня аж в дрожь бросило, я закричал. И тут же пулей подскочил шустрый пацан-ремесленник. Из-за моего плеча мгновенно схватил змею «за шиворот» и вынес из юрты. Он оказался из той же породы людей, что и армянин-парикмахер: крохотные зрачки, острый быстрый взгляд, стремительные движения – змеелов.

Жара. Прекрасные пески!

Проходили две-три весенние недели, начиналась жара, всё растущее скоро выгорало, а живое пряталось, и начинал, как часы, от восхода до заката работать «афганец» – горячий южный ветер. Случались и бури, поднимавшие в воздух тучи песка. В нескольких шагах ничего невозможно было разглядеть, все поры забивались песком, песок больно сек открытое тело. Если такое застало вдалеке от дома, лучше укрыться и переждать.

Жара – очень тяжкое испытание. Ведь бывает в тени за 40 градусов, а приходится и на солнышке побегать. Начнешь пить, – не остановишься. У меня постепенно выработалась своя «метода»: днем поменьше есть и, особенно, пить, голова обязательно покрыта, на ногах – легкие брезентовые сапоги. Со временем дошел до меня и смысл южной сиесты: во время пекла без особой нужды не высовываться, отдыхать. Странно, но о зимних холодах у меня остались более неприятные впечатления.

Зато, когда нет одуряющей жары, как хорошо бывает в песках! Какие роскошные закаты на фоне бирюзового неба, какие огромные южные звезды! А чего стоит запах саксаульного дымка у костра! В песках пропадает ощущение, что земля – это грязь. Наоборот, прокаленный песок не пачкает, он воспринимается как стерильный. Я привязался к пескам и очень хорошо понимаю тягу местных горожан выбраться, хотя бы не надолго, в пески, особенно весной.