Перейти к содержанию

Записки несостоявшегося гения

Автор:

Категория
Биографии и Мемуары
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
13.11.2026

Аннотация

Школа - это мир! Записки директора школы, который больше учился у других, чем учил сам. И, к удивлению, на старости прозрел. Читайте, надеюсь, не пожалеете!

Читать «Записки несостоявшегося гения» — Виталий Авраамович Бронштейн онлайн

Страница 17 из 22

(которая, при всей своей заангажированности, никогда не выйдет из моды в семьях нашей

интеллигенции), я из рассказов его мамы понял, что все эти фолианты тщательно

проработаны им с раннего детства. Вот откуда его энциклопедический уровень развития.


Между тем, сельский мальчик не был лишен некоторых недостатков. Прежде всего, это

склонность к алкоголю. Через много лет я узнаю, как у него это начиналось. Оказывается,

«процесс пошел» с четвертого – пятого классов. Родители его, о которых речь пойдет

дальше, были убежденными противниками спиртного, но сынок завел обычай заходить со

школьными дружками после уроков в гости к своей бабушке, матери мамы, которая

проживала отдельно. Старушка радовалась внуку и хлебосольно угощала его с друзьями

вареньем и красным домашним винцом. Кто б мог подумать, во что это выльется…

С уровнем развития Сергея и его способностями он мог быть не просто отличником, а

именным стипендиатом или достичь еще каких-то учебных вершин, но занимался лишь

тем, что его интересовало. Не был приверженцем системного труда и учился средне, лишь

бы получать стипендию. Здесь проявляется еще одно его качество: он жил для себя. По

сути, это был убежденный гедонист, считающий главным в жизни – исключительно

получение собственных удовольствий. Не хочу, чтобы у читателя сложилось убеждение, что я его осуждаю. Сейчас поздно ругать или хвалить Сергея, в его судьбе ничего уже не

изменишь. Тем более, разве не всем нам, в той или иной степени, свойственно стремление

к удовольствиям?! Просто большинство готово платить за радости жизни: своим трудом, например, или отказом во имя одного от другого; а Сергею, не желавшему излишне

напрягать себя, в конце концов, за полученные радости жизни пришлось не платить, а

расплачиваться. Так тоже бывает.

***

70

С 1972 года наши пути расходятся. Сергей остается в институте, а я уезжаю работать в

пригородную сельскую школу. Мы с ним изредка встречались в городе, кажется, были

интересны друг другу. От кого-то я узнал, что у него были неприятности в институте. С

несколькими такими же шалопаями он, тогда уже без пяти минут выпускник, заходил к

абитуриентам и произносил пламенную речь в защиту голодающих детей Африки, завершая ее предложением «скинуться материально на хлебушек черным страдальцам».

Наивная, как и сам он в свое время, абитура, стремясь показать свою душевную щедрость, охотно раскошеливалась. Кажется, Сергея заложил кто-то из тех, кто таскался с ним по

общежитию в поисках дармовой выпивки. История тогда нашумела.

***

Несколько слов о его семье. Отец, Петр Иванович Пасечный, ветеран-фронтовик, прошел

всю Отечественную, получил после войны высшее художественное образование в

Ленинграде. С ним была связана история, вызвавшая когда-то серьезный резонанс в

художественных кругах. Молодой фронтовик отличался уверенной манерой живописи, был талантлив и дерзок в своих поисках. Накануне окончания академии его работа

(название не помню, что-то связанное с татаро-монгольским игом), победив в

региональном ленинградском конкурсе, была отправлена на всесоюзный, который

проходил, кажется, на ВДНХ. Ей прочили ошеломительный успех. К сожалению, она

действительно всех ошеломила, правда, в другом плане. Разумеется, я ее не видел, да и

вообще после конкурса ее уже никто никогда не мог увидеть, но, по рассказам Сережи, это было огромное полотно, рисующее страшную действительность татаро-монгольского

нашествия на древнюю Русь.

В картине доминировали темно-багровые тона. Через все полотно на фоне тусклых

отблесков багряных пожарищ шествовала бесконечная колонна понуро сидящих на

небольших степных лошадках монгольских всадников. Грозовую тревожную атмосферу

произведения подчеркивали тщательно выписанные фигуры двух отдыхавших невдалеке

от дороги людей. Сидящий у ствола чахлого деревца старик с бандурой, невидяще

уставившийся ослепительно белыми глазами в затянутое тяжелыми свинцовыми облаками

небо, и привалившийся к его плечу мальчишка-поводырь с поникшей головой. Рука

старца тормошит юношу, им пора в путь, вот-вот пойдет дождь, но слепому неведомо то, что с ужасом сразу замечает зритель: глубоко вонзившуюся в грудь подростка стрелу с

хищным опереньем…

Ночь, смерть, витающая поблизости, и глубинное одиночество бедного старика, не

знающего о своем горе. А всадники все идут и идут мимо, не оборачиваясь на несчастных.

Судя по предварительному обсуждению членов жюри, произведение ленинградского

художника уверенно лидировало, открывая молодому талантливому мастеру путь к

вершинам признания и известности.

Но вот к полотну подошел график Орест Верейский, известный своими великолепными

иллюстрациями книг Толстого, Пришвина, Хэмингуэя. А еще – меткими, сочными

фразами, емко характеризующими все, попавшее в поле зрения этого остроумца.

Например, о своем приятеле Твардовском он говорил: «Санина внешность напоминает

смесь красного молодца с красной девицей». Или о портрете Брежнева кисти художника

Глазунова: «Портрет императора, выполненный парикмахером».

Верейский, подобно самонаводящейся торпеде, прошел по залу, замедлив свое движение

лишь у картины Петра Пасечного. Там он задумчиво постоял минуту и другую, дожидаясь подхода своих клевретов, жадно внимавших каждому его слову, а затем

негромко сказал: «Что ж, это действительно серьезное явление… Наверняка останется в

истории отечественной живописи как серьезный сигнал необходимости широкого

кругозора и системных знаний для начинающих художников. Обратите внимание, друзья, на инструмент в руках слепого. Сдается мне, в те времена бандуристов еще не было. Они

появятся спустя несколько столетий. Не знаю, не знаю… Возможно, стоит заменить

71

бандуру на кобзу, что будет ближе к татарским набегам. Впрочем, какая разница. На

картине – слепец, но и автор, увы, не зряч…».

Рассказываю эту историю со слов Сережи, не в курсе разницы между бандурой и кобзой, допускаю, что здесь что-то переврано, но после того злополучного конкурса художник

уничтожил свое детище. Не желая оставаться дальше в столицах, он решил удалиться на

периферию и прожил всю последующую жизнь в нашем регионе. Что-то рисовал. Мне

лично попадалась на глаза его картина «Воспоминания и размышления», на которой был

изображен раскрытый томик маршала Жукова со старческими очками с оправой из

облупившегося от времени белого металла. Какое-то время он возглавлял херсонское

отделение Союза художников, принимал участие в оформлении зала «Юбилейный».

Думается, после такого унизительного столичного фиаско в их небольшом домике и

появилась Большая Советская Энциклопедия. Чтобы его дети не оказались когда-нибудь в

положении своего родителя.

***

В семье Петра Ивановича воспитывалось трое мальчиков. Старший, Василий, я с ним не

был знаком, Сергей и младший – Борис. Сегодня никого из них нет в живых. С этой

семьей, на мой взгляд, вообще связана какая-то роковая мистика. Обычно поколения

уходят одно за другим. Так устроен наш мир. С семейством Пасечных система дала сбой: все ушли, практически, одновременно, в течение нескольких лет. Первым трагически

погиб младший, о котором все отзывались, чуть ли не как о гении. Школу окончил он в 15

или 16 лет, затем – Киевский госуниверситет. Опять-таки, энциклопедическая

образованность. В университете этот несмышленыш вел кружок истории русского

оружия, на котором нередкими гостями была университетская профессура. Дружил с

Юрием Шаповалом, который сегодня заслуженный академик-историк. Такая же судьба, если не еще ярче, ожидала Бориса, если б не подружился он вдруг с московской элитой, приехал в гости к внуку Кропоткина, да-да, того самого, и угодил под колеса электрички.

Его привезли в гробу в Голую Пристань аккурат на день рождения Сережи, 31 марта. Те

похороны, говорят, до сих пор помнят старожилы райцентра. Из Киева приехал весь курс

погибшего, руководство университета. Набирающая в те годы всесоюзную известность

элитарная писательница Алла Боссарт отозвалась на смерть «юного гения» большой

статьей в модном журнале «Даугава». Где называла Бориса «потомственным

интеллигентом с холодным пристальным взглядом врожденного мыслителя». Я знавал

Борю, помню, как восхищался им Сережа, но ничего особенного в юноше не видел.

Честно говоря, статья Боссарт меня тогда серьезно впечатлила.

***


72

По поводу матери Сергея, учительницы украинского языка Натальи Федоровны, то

помнится мне, она была не простого происхождения, а в отдаленном родстве с

адмиралами: то ли Макаровым, то ли Сенявиным. Понимаю, сколь приблизительным

выглядит такое утверждение, но это я лично слышал той незабываемой ночью, которую

провел у них дома. Жаль только, не запомнил фамилию ее предка.

Как она попала в Голую Пристань, тоже не ясно. Подозреваю, что эта женщина прошла

хрестоматийный путь отпрысков российской аристократии, разлетевшихся после

революции, спасаясь от классовых преследований, по всем периферийным уделам

великой империи. Дети в школе ее уважали и любили, считали умной и справедливой. В

какой-то мере такое отношение к ней помогало ее сыновьям: им удавалось оставаться в

стороне от местных хулиганских разборок. Все трое получили высшее образование. На

голопристанском кладбище только Боря лежит рядом с могилой матери. Она умерла через

несколько лет после него, и было кому подселить ее к сыну. Все остальные – так уж

сложилось – лежат в разных местах: отец, Сергей и Василий.

***

Я где-то выше обмолвился о мистике, сопровождавшей трагический род Пасечных.

Некоторые находят ее причины в том, что в их доме хранились сокровища, привезенные

старшим Пасечным с войны. Расскажу лишь про то, что видел собственными глазами.

Незадолго до окончания института мне довелось побывать у них в гостях, там я провел

одну из интереснейших ночей в своей жизни.

Теперь я понимаю, что Сережа, не один месяц приглашавший меня к себе в гости, делал

это, чтобы показать родителям, что он не вовсе уж законченный шалопай, вот какие у него

есть взрослые серьезные друзья: комсорг факультета, член партии, что там еще… Не

знаю, достиг ли он своей цели, но его отец, встретивший меня поначалу суховато, спустя

некоторое время увлекся беседой и даже стал угощать меня домашней наливкой, а после

того, как мы плавно вошли в русло темы условности ценообразования художественных

произведений, стал почему-то демонстрировать семейные раритеты. Для начала он

поинтересовался, что мне известно о живописце Ива́нове. После моего затянувшегося

молчания Петр Иванович показал небольшую, сантиметров 40 на 40, картину, пояснив, что это фрагмент головы Иоанна Крестителя, Предтечи, из известной картины этого

художника. Удивляясь моему вежливому равнодушию, он сообщил, что одна лишь

экспертиза подлинности этой картины, произведенная в специальной лаборатории в

Ленинграде, обошлась ему в три тысячи рублей.

– Сколько же тогда стоит сама картина? – не сдержался я, и старший Пасечный, довольный, что, наконец, пробудил интерес к своему шедевру, многозначительно покачал

головой. Отец и сын переглянулись. Мне стало обидно, что голопристанские

интеллектуалы, переведя разговор на доступную для гостя тему денег, тонко подчеркнули

мой жалкий уровень восприятия прекрасного. Вот с этого момента и пошел у нас

разговор, затянувшийся почти до утра.

Конечно, в плане образованности мне до этой парочки было далеко. Но находить слабые

звенья в свободной полемике я умел тоже. Поэтому небрежно поинтересовался: почему

стоимость подлинника в изобразительном искусстве в сотни раз превышает цену

подделки? Странно как-то: эксперты с помощью спектрального анализа и других научных

изысканий с огромным трудом (и не всегда верно!) определяют подлинность

произведения. По сути, подлинник и подделка – абсолютно одинаковые картины, но тогда

почему одна стоит целое состояние, о чем даже не мечтал художник при жизни, а другая –

пшик, дешевая поделка?! Честно признаем, что мастерство художников, как в первом, так

и во втором случае, абсолютно одинаково. Труда для изготовления картины у

фальсификатора тоже пошло не меньше, даже, скорее, больше, так как он был наверняка

скован заданными настоящим творцом параметрами, да еще и требовалось решить

проблему древности холста, на чем чаще всего спотыкаются имитаторы. Значит, все эти

навороты – тра-ля-ля… Так себе, красивые слова. За которыми ровным счетом ничего не

73

стоит. Просто люди сговорились считать кого-то классиком, его творчество – бесценным, и пошло – поехало. Концов уже не найти. А если хотите, можно объяснить по-другому.

Разница между двумя работами, настоящей и поддельной, заключается в том, что в

первом случае – картина выполнена согласно творческому замыслу маэстро, во втором –

всего лишь копия. Пусть и совершенная. И вывод: разница в стоимости – это плата за

идею! Другими словами, цена произведения искусства – это условность, условность и еще

раз условность. Вот почему мне неинтересны эти игры, пусть простят хозяева мою

бестолковость. Эта голова мне говорит лишь о том, что на деньги, вырученные от ее

продажи, можно прожить несколько лет. Простите…

Боже мой, что тут началось! Сережин отец пришел в необычайное волнение. Он, аки лев, защищал высокое искусство, но я стоял на своем. Тогда он принес еще пару работ. Как

сейчас помню: маленькая картинка, чуть больше ладони, на ней зеленый лужок, на

котором пасутся небольшие коровки, да на заднем плане крестьянское строение, мыза, что

ли. Голландская живопись, 16 век, стиль точечного рисунка маслом. Назвал и художника, но имя опять мне ничего не сказало. А еще через час в ход пошла тяжелая артиллерия: отец велел Сереже принести какие-то «инкабулы».

Таких книг, которые принес мой товарищ, я никогда не видел. Две или три из них были в

старинных кожаных переплетах, громоздкие тяжелые фолианты. Он открыл застежку, и я

увидел пергаментные желтые листы, исписанные ломким готическим почерком вручную.

Я подумал, откуда у них такое богатство, но промолчал. Сейчас, когда я пишу эти строки, снова спрашиваю себя: зачем мне все это показали? Какой смысл был открывать

семейные сокровища постороннему человеку? Впрочем, сегодня, когда я лет на 15 – 20

старше Сережиного отца в 1972 году, и вспоминаю себя пятидесятилетнего – пацана

молодого (!), начинаю понимать, что у меня тоже бы вызвал возмущение гонористый

наглец, который, походя, развенчал всю систему ценностей, выработанную художником

за десятки лет соприкосновения с миром прекрасного.

Слушая наш спор, Сережа был счастлив. Его глаза горели. Гость оказался на уровне: сумел «завести» отца. Вот какие нынче у него друзья…

На шум разговора несколько раз выходила из спальни, кутаясь в халат, сонная Наталья

Федоровна. Она щурила глаза на яркий свет, приносила нам кофе. В комнате стоял

страшный дым, все курили. В общем, та еще ночь.

***

Между тем, семейные ценности Сереже в жизни не помогли. После института он много

лет перебивался с хлеба на квас. Занимался литературной поденщиной. Работал в

областном Доме народного творчества. Писал сценарии для сельских праздников. Он

блестяще рифмовал и делал это играючи. И пил, пил, пил…

С женой ему повезло. Ей с ним – меньше. Наталья, тезка его мамы, имела высшее

техническое образование, работала инженером в быткомбинате. Стройная, умная, красивая. Чуть склонная к полноте, по своей природе – добрячка. Прекрасно пела и

аккомпанировала себе на гитаре. Влюбилась в Сережку «на слух, головой». До поры до

времени прощала ему загулы. У них родился сын. Читатель легко догадается, как они его

назвали – Борисом. Смышленый, красивый мальчик. Голубые глаза, роскошные вьющиеся

волосы. Но над Пасечными продолжал витать рок. Во втором или третьем классе в

течение, буквально, трех дней Боря совершенно облысел. Так и вырос – абсолютно

лысым. В чем там было дело, узнать не удалось. Медицина оказалась бессильной.

В годы перестройки Наташа Пасечная закрутила пыль столбом: с двумя подругами

основала фирму по реализации горюче-смазочных материалов. Гоняли эшелоны с нефтью

из России. Долго просуществовать на этом рынке им не удалось, через несколько лет их

вытеснили. Но за это время дамы успели встать на ноги: Наталья приобрела квартиру и

автомобиль. Единственные годы в жизни Сергея, когда он ни в чем не нуждался. Наташа

даже «командировала» его на пару недель отдохнуть заграницей.

***

74

Его сорокалетие Наталья отметила широко: сняла кафе «Аскания-Нова» на проспекте

Ушакова, пригласила новых приятелей. Моих знакомых среди них почти не было, в