Читать «Записки несостоявшегося гения» — Виталий Авраамович Бронштейн онлайн
Страница 18 из 22
основном, «новые русские». Какие-то потертые дамы в роскошных платьях с перьями, холеные господа с тусклыми улыбками. Гостей встречала хозяйка, ей же вручали подарки.
Я обратил внимание, какие имениннику дарят прекрасные альбомы живописи, кожаные
портфели, дорогие авторучки в эбонитовых футлярах. С деньгами у меня, на тот момент, завуча городской средней школы, было туго, и я робко передал ей конверт с тысячной
купонной купюрой (я получал тогда где-то 5 тысяч в месяц). При этом что-то промямлил: мол, зарплату дают не вовремя… Наташа, умница, крепко взяла меня за руку и душевно
сказала:
– От тебя, Виталик, нам дорогих подарков не надо. Я никогда не забуду, как ты подарил
Сереже печатную машинку, когда у тебя была такая возможность. Он до сих пор печатает
на ней свои стихи. Спасибо тебе, проходи в зал, ты настоящий друг!
Это был чудесный день рождения, кажется, первый и последний, который отмечался
Пасечными с такой помпой.
***
Потом Наталья застала мужа в пикантной ситуации, и они расстались. Не захотела
прощать его. Мне рассказала, как тяжко даются ей деньги, как жмут со всех сторон ее
фирму, и что от нервных срывов у нее постоянно наливаются водой ноги.
– И если к тому же меня предают дома, мой тыл не благодарен и не надежен -
резюмировала она, – зачем мне такая семья?!
При разводе Наташа повела себя благородно: не мстила мужу и сделала ему
однокомнатную квартиру. Дальше он жил уже один. С 1995 года, после кратковременной
работы в пресс-центре горсовета, куда я его устроил, пользуясь тем, что какое-то время
был на полставки советником председателя, он уже официально нигде не трудился. При
встречах говорил, что увлекся японской поэзией, продолжает писать стихи. Заканчивал
неизменной фразой: – Дай трояк на бутылку пива… Если занимал деньги в долг, потом
обязательно возвращал.
***
Татьяна Кузьмич, согревшая его последние годы, говорила, что он серьезно повлиял на
формирование ее взглядов и отношение к жизни.
– Сергей открыл мне новый мир, перевернул взгляды на все, до него я как будто ходила в
темных очках… – рассказывала она. Особо запомнилась ей такая деталь. Оказывается, Сергей часто говорил, что его мозг – это клубок копошащихся змей, которые своей
75
непрерывной возней не дают ему покоя и иногда приводят в шоковое состояние. Он плохо
спал, его рука постоянно тянулась к перу. Стихи он писал на клочках бумаги. Иногда с
трудом разбирал свой же почерк, переписывал набело и удивлялся, что это он сам
написал. Подходил к Татьяне, читал ей, и в его глазах стоял вопрос: «Неужели это
сочинил я?!». Говоря о нем, Таня привела мысли Марины Цветаевой о настоящей
интеллигенции, которая ведет «жизнь духа, а не жизнь брюха». Так-то оно так, подумал я, но к этому духу надо непременно прибавить легкий запах дешевого алкоголя, сопровождавший Сережу до самого конца…
– С его уходом я потеряла праздник, который много лет был со мной… – завершила
словами Хемингуэя она.
***
В его жизни принимал участие Николай Островский, в свое время работавший
помощником губернаторов: Вербицкого, Кравченко, Юрченко. Помогал, когда мог, материально, поддерживал морально, пытался если не полностью прекратить его пьянки, то хоть как-то их ограничить.
Сережа был легким человеком, и все, кому он не составлял в творческом плане
конкуренции (т.е. не местные стихослагатели), любили его. Правда, жена одного моего
приятеля, тоже давно знавшая Сережу, говорила, что испытывает к нему сугубо
отрицательные чувства, более того, ненавидит его.
– Безвольная шваль, – сказала она. –Похоронить такой талант, за это убить его мало!
– Ты говоришь так, будто тебе он что-то должен, – не сдержался я.
– Да, должен, – безапелляционно ответила она. – Только не мне, а всем нам, кому не
досталось его гения. Прожил, как хотел, исключительно для себя. Мудак.
***
Как ему жилось последние годы, – известно только ему. Носил старые вещи, но был
аккуратен, смотрел за собой. Только у него появлялась копейка – тут же находились те, кто помогали ее спустить. Родители вели войну с его пьянством, но ничего не могли
поделать: он попал в серьезную зависимость от алкоголя.
Сережа часто встречался с сыном, пытался влиять на него интеллектуально, привить Боре
любовь к настоящей литературе, изобразительному искусству. Сильно переживал его
облысение. Мне кажется, между ними была большая близость. Наталья никогда этому не
препятствовала, считая, что отец, встречавшийся с мальчиком в абсолютно трезвом
состоянии, хорошо на него действует. Так, по крайней мере, говорила она мне сама.
У нее недаром наливались ноги. Рискованный бизнес быстро разрушил ее здоровье.
Фирма прогорела, подруги с головой ушли в другие дела. Цветущая женщина сгорела за
несколько месяцев, в лежащей в гробу старушке ее было невозможно узнать.
***
Сергей был известен городским интеллектуалам. Он постоянно посещал дискуссионный
клуб просмотра альтернативного кино, блестяще выступал, пользовался неизменным
успехом. Но только не любовью. Местные поэты, к которым королева по ночам не
прилетала, по вполне понятным причинам, его на дух не переносили. Не стану здесь
распространяться на тему зависти в среде творческих людей, надеюсь, читателю и так это
хорошо понятно. Пойдем дальше.
Накануне выборов 2004 года мы встретились на Суворовской. Купив тут же бутылку пива, он первым делом спросил, за кого я собираюсь голосовать. В мягкой форме пришлось
ответить, что такой вопрос, после стольких лет знакомства, явное неуважение. Сережа
немного смутился и сказал, что просто его интересует, как в этой ситуации будут
голосовать евреи, и он подумал, что я, играя определенную роль в общине (к тому
времени я уже давно работал директором еврейской школы), мог бы ему прояснить этот
вопрос. Меня удивила его избирательность: разве он не понимает, что евреи, как и все
прочие, очень разные люди, и будут, естественно, голосовать, точно так же, как украинцы, 76
русские и даже узбеки, если такие здесь водятся. Правда, замялся я, некоторое отличие все
же есть…
– Какое? – заметно оживился Сережа.
– Ни при каких условиях мы не будем голосовать за фашистов…
***
Завершая свои зарисовки о Сереже Пасечном, скажу, что, на мой взгляд, для оценки этой
личности мало приемлемы диаметральные подходы типа: что ему удалось сделать
хорошее за свой краткий пролет от одной тьмы – к другой (так он определял слово
«жизнь»), и чего никогда он не делал плохого. Если начинать с последнего, а это мне
легче, то он не обидел ни одного человека, кроме себя и своих близких. Он не участвовал
в разворовывании страны, не стремился попасть в паразитарный класс олигархов, не
рвался в наши ненасытные политики, имел то, что сейчас встречается крайне редко: чувство стыда. Он был честным человеком – пусть читатель сам скажет: много это или
мало. Сергей рассказывал, как его вербовали в осведомители. Доносчиком он не стал, что
потом причиняло ему немало сложностей. Но после каждого такого вербовочного
подхода, он, к сожалению, искал утешение в вине.
Как и любого нормального человека, его многое в стране возмущало. Под занавес я даже
замечал у него некоторые антисемитские нотки. Мне было жаль его и не до обид. На моих
глазах пропадал хороший человек.
***
Остановлюсь на его стихах. Так получалось, что он не проталкивал их в печать. Рисуясь, болтал, что для выхода в свет есть у них целая вечность – особенно, после его смерти. У
Сережиного творчества имелось немало латентных поклонников. Только не среди
местных сочинителей, которые отказывались читать после него свои стихи. Как-то в
одной компании я обратил внимание на немолодого господина богемной внешности, который читал Сережины стихи наизусть. А после, поднимая тост за поэта, неожиданно
сказал, что когда он читает Пасечного, то въявь представляет себе, как в эти высокие
мгновения пропеллером крутятся от зависти в гробах великие классики отечественной
поэзии (назвав, разумеется, парочку известных читателю имен). Одного херсонского
стихотворца при этих словах, буквально, перекосило. У бедного Сережи с лица не сходила
полупьяная улыбка, а мне почему-то стало его ужасно жалко.
Впрочем, не думаю, что Сергея надо жалеть. Он жил, как хотел. Был свободен, не скован
регламентом трудового дня, настоящий кот-интеллектуал, который ходит сам по себе. За
это расплачивался одиночеством, нищетой, неприкаянностью. Кстати, коль речь зашла у
нас о стихах, могу предположить, что хотя сегодня многим и не известно его творчество, это вовсе не значит, что не придет час, когда некоторые королевы станут навещать
школьные хрестоматии. Так в жизни тоже бывает.
***
А беды семьи Пасечных продолжались. Через полтора года после смерти Сережи
бесследно исчез его сын Борис. Как его ни искали – безрезультатно. В городе его
друзьями были развешены сотни фотографий юноши в кепке, скрывающей отсутствие
волосяного покрова. Поздно. Надо понимать, сегодня он там, где его папа и мама. Семья в
сборе. А мне это дико: как черный ворон небытия за что-то наказывает близких людей…
Если в своей жизни я и сделал два – три собственных открытия, то одно из них мне помог
совершить Сергей Пасечный. Знаете расхожую фразу: «талант не пропьешь», которой
тешат себя интеллектуалы, не чуждые этого порока? – Ерунда. На Сережином примере я
убедился, что пропить можно все, даже то, что авансом отпущено Богом.
Я поинтересовался знатными людьми Голой Пристани. Их немало. Герои войны и труда.
Летчики, комбайнеры, даже один капитан-директор знаменитой китобойной флотилии. Их
имена увековечены на Аллее памяти, и это правильно. А вот на райцентровском кладбище
до сих пор нет пристойного памятника на могиле того, кто, достигнув подлинных
интеллектуальных вершин, тихо ушел в безвестность. Прощай, Сережа, ты получил от
77
жизни куда больше удовольствия, чем доставил ей. А нам оставил лишь жалкую горстку
своих бесценных стихотворных жемчужин. Жаль.
***
ДОН-ЖУАН
Донна Анна, донна Анна,
Я искал Вас, я искал Вас.
Над Кастилией туманы
Как фата над Вашим станом.
А мои глаза как раны.
Я искал Вас,
Донна Анна.
Донна Анна, донна Анна,
В небе звезды, в небе звезды!
Душный день в забвенье канул,
Я Вас ждать не перестану,
Вас обманывать не стану,
В небе звезды,
Донна Анна.
Донна Анна, донна Анна,
Как тоскливо, как тоскливо.
Все герои и титаны
Меньше листьев от платана.
Всюду серость и обманы.
Как тоскливо,
Донна Анна.
Донна Анна, донна Анна,
Дайте руку, дайте руку.
Я пришел, наверно, рано,
В трезвость мира слишком пьяным…
КТО СТУПАЕТ ЗА ТУМАНОМ?!
Дайте руку,
Донна Анна!
***
Этой ночью королева прилетала.
Королева Снежная, из сказки.
Окна льдинкою она разрисовала,
Подобрав похолоднее краски.
Утром льдистым чудом распустились
На стекле замерзшие соцветья,
По-волшебству окна расцветились
Зачарованным, холодным светом.
А потом заплакались слезами
Распустившиеся листья ледяные,
78
И печально-синими глазами
Королева плакала над ними.
И от слез внезапно потеплела
И девчонкой веснушчатой стала….
Так исчезла Снега Королева –
На дворе весна затрепетала.
Конец 60-десятых.
***
Всю ночь шептался с небом дождь,
Текли по стеклам слезы,
Стучал в окно ко мне всю ночь
Дрожащий сук березы.
А утром в маленьком саду,
Как будто в страшном сне,
Стояли в грустнозвонком льду,
Стучавшие ко мне.
Уже не в силах говорить
В звенящей тишине
Тянули ветви с жаждой жить
Стучавшие ко мне.
Хрустели льдисто пальцы их,
Промерзнув до корней,
Стояли как убитый стих,
Стучавшие ко мне.
Ко льду ствола лицо прижав,
Я плакал в тишине…
И о весне мне зашептал
Тот, кто стучал ко мне.
***
Да, все меняется на свете:
Уходит день, приходит ночь,
Уходим мы, приходят дети
Все ту же воду потолочь.