– Пошёл! Пошёл, Сокол! Не видишь, господа купаться изволят.
– Ефим, Вьюжку веди!
Мы искупались, обсохли и вновь поднялись в сад. Затем Михайло Васильевич вывел меня во двор перед барским домом, где по левую руку от крыльца стояли совершенно необыкновенные по своему виду часы: они являли собой огромное круглое и плоское металлическое блюдо, усыпанное мелкими серебряными снежинками, с большими буквами по окружности и звёздами между ними. Висело блюдо на широком каменном столбе высотою с хозяйский дом. Над часами крепилась фигура солнца. Всё это сверху укрывалось двускатной крышей, призванной беречь часы от дождя, снега и солнца.
– Знатный часник! – с гордостью сказал барин. – В Москве выменял на злато. Со второго жилья видно их!
– А где же цифры и стрелки?
– Ан и цифири не видишь? То-то и оно, что иноземец! Аз, Веди, Глаголь… Русский ты, аль нет? Буквенной цифири не разумеешь? Часомерье сие ещё до до царского указа смастерили. Ты на светило зри: оно лучом на «Зело» указывает – стало быть, седьмой час идёт. А буде на «Земля» – восьмой зачинается.
И в ту же секунду часы продемонстрировали себя: их огромный циферблат (оказалось, что его всё же можно было так назвать), быстро и легко крутанулся так, что под солнечным лучом оказалась та звезда, что находилась между буквами «Зело» и «Земля», то есть между шестым и седьмым часом (в то время цифры обозначались буквами же, только с волнистой линией сверху).
– Вот мы и стали ближе к полудню, – улыбнулся Михайло.
– То есть, здесь вращается циферблат?! А стрелок не надо! – удивился я.
– Истинно. Все 17 часов ворочает, а на утренней заре дворовый человек их на «Аз» сызнова повернёт.
– Все 17? В сутках, по твоему, 17 часов?
– Знамо, денных – 17. А ночные часы доброму человеку считать не надобно.
– Ночные? Так-так… От зари до зари, стало быть, часы время измеряют? А ночью никому до них дела нет.
– Истинно. Видел я немецкий часник на Спасской башне в тот же год, как сей себе выменял. Я в тот год домой ехал. Лютый год был, ох, лютый! А часник немецкий-то, эх, диковинный – 12 цифирей на нём, и стрелки движутся.
– Только 12?
– 12 дневных, а ночью сии цифири ночными становятся. Царь велел время мерить одинако днём и ночью, будто оно равное. Ох, и чудной немецкий обычай! Да разве день с ночью когда равняется надолго? На Сороки да на Рябинников – два дня во весь год день с ночью одинаки!
– Понимаю, – задумался я. Не так уж тёмен был русский народ до реформатора Петра Великого: другие повседневные задачи стояли перед людьми, вот и не было нужды ни в ночном времяисчислении, ни в часовом единообразии. Получается, что в южных губерниях, где световой день длиннее, время отсчитывалось несколько иначе, чем в северных… Как же они договаривались?.. Впрочем, ни поездов, ни уж тем более другого скорого транспорта тогда не было и в помине, и ориентирование по восходу и закату по дороге из города в город продолжало оставаться актуальным и безошибочным.
– Тиша, поди сюда! – крикнул между тем хозяин.
К нему поспешно подбежал слуга с огромной корзиной в руках, где лежали одежда и обувь. Вообще, Тихон каким-то непостижимым образом всегда оказывался рядом с барином.
– На что ты несёшь батюшкины сапоги? Не зима ведь сейчас?
– Потому они есмь большие, – держал ответ слуга.
– Не разумеешь ты, дурень, что в этих сапогах Александр Петрович сварится в жар этакий!
– Не сыскал я чёботы вайдовые, батюшка барин… всюду…
– Экий не радейный! – перебил его барин. – Аще довлеет достать, что барин велит, так приказание исполни, а не тащи всё, что глаза узрели!
– Как Бог свят, нету их в сундуке малом, – не сдавался Тихон.
– А в большом или в аспидном поглядеть тебе и в разум не вошло?
– Нету и в аспидном.
– А в большом?
– Разве что в большом поглядеть, – почесал затылок мужик, – Да ведь он большой – затворять тяжко… А сапоги сии уж верно в пору будут Александру Петровичу… По что сундук отворять? Его после затворить – не затворишь…
– Ох, пустомеля да лежень! – корил его барин. – Ступай да ладом исполни наказ мой! Да ногавицы взял ли? Да в сушило сходи грибов вешанных прихвати! Вели Матроне щей сварить!
Слуга лениво удалялся к сараю, что-то бурча себе под нос.
– Верно, твои англицкие слуги порасторопнее будут, – улыбнулся Михайло Васильевич, – Тихон до обедни точно варёный ходит, а после оживает – ранило его в битве: своя же пушка уложила мужика, что рядом стоял (дело обыкновенное), а Тихона с ног сшибло да головою о камень ударило – два дня не узнавал никого, а после вернулась к нему душа. Слава Господу, вернул мне Тишу. С малолетства ведь при мне. Вот после трапезы его узришь – не узнаешь: поворотлив будет! А теперь, друг мой, должно мне снова на сенокос ехать да смотреть, дабы крестьяне косили равно и пропуску не чинили, да копны убирали в стога да в скирды. К обеду ворочусь. А ты покуда прими одёжу у Тихона.
И крикнув слуге, чтобы тот нёс мои вещи в горницу на примерку, барин отвязал лошадей от близ стоящего столба и достаточно проворно вскочил в колымагу.
– А ну, пошли! – крикнул он запряжённой двойке и поехал со двора.
Я направился в горницу.
С целью сохранения прохлады жарким днём все окна в доме были закрыты.
Войдя в свою комнату, заметил я, что оконные стёкла были не полностью прозрачны, да и не стёкла это были вовсе, а что-то вроде… слюды! Сама оконница была сделана из металлической сетки, пересечения полос которой образовывали ромбы. Вот в эти отверстия и были плотно вставлены ромбовидные кусочки полупрозрачной слюды. Открывалось такое окно скольжением вверх, благодаря раме с подъемной кареткой. Медленно поднимая и опуская раму, я заметил специальные подпорки сверху, на которых она закреплялась в поднятом состоянии.
– Вот так да! – удивился я вслух. – Однако технология! Но неужели же ещё нет стекла в России?!
– Господин Александр Петрович, вот изволь принять платье, – на пороге показался Тихон с большой охапкой одежды в руках и с мешком её же за плечами. – Изволь платье мерить да чёботы. Отыскал чёботы, отыскал.
Слуга медленно и аккуратно снял с сундука тюфяки и начал раскладывать добро на них и на скамье: длинные льняные и атласные рубахи (воротники, рукава и подолы которых были расшиты узорами), штаны, платье голубое и платье зелёное, платье червонное (видимо, парадное) и штаны червонные, длинный серебристый парчовый пиджак с длиннющими рукавами и серебряными пуговицами, ещё пара таких же пиджаков из бархата тёмно-синего цвета, пара светлых ботинок из мягкой кожи, пара тёмных и сафьяновые сапоги опять же червонного цвета.
– Ферязь сия ещё покойного батюшки-барина Василия Митрича, – указал благоговейно крестьянин на парчовый пиджак, – единожды лишь надёванная на именины. Да кушаки вот ещё тебе к платью.
Он осторожно приоткрыл один из сундуков и достал три кушака разных цветов.
– Да в сундуке ещё рубахи лежат льняные, кафтан аспидный, ногавицы… Всё тут, барин. Изволь надеть.
Первым делом я решил примерить обувь и вновь обратил внимание, что оба ботинка были пошиты одинаково: без различий на правый левый. Но какие же они были мягкие! Вероятно, в процессе носки они постепенно должны были «сесть» по ноге.
Светлые чёботы оказались малы, но зато тёмные – точно для меня шиты! Сафьяновые сапоги также подошли по размеру.
– Большая у тебя нога, барин… Коты тебе, должно, в пору будут, – сказал Тихон и задумался, уставившись на сундуки. – Тута!
Он снова приподнял крышку одного из них и, порывшись, достал ещё пару мягких чёрных ботинок. Они, действительно, оказались мне как раз.
Затем я надевал штаны со шнуром на поясе, ногавицы, рубахи. Что-то было мне узко, что-то – в самый раз. Рубашки были длинной чуть выше колен, и при том Тихон не уставал вздыхать о том, что мне всё коротко, так я велик.
Когда дело дошло до платьев, кафтанов и ферязи, я попросил слугу объяснить мне, что с чем носится.
– Сие дело нехитрое, – обрадовался Тихон, – прежде исподнее, как ты в нём есть сейчас, али атласная сорока, после зипун али кафтан. А ты, барин, сей кафтан надень парчовый с козырем.
Он протянул мне тёмно-синий кафтан с высоким и широким стоячим воротником (козырем), богато расшитым белым и чёрным жемчугом.
– Богатый кафтан, – восхищался Тихон. – Подожди, ещё кушак повяжу.
– Посмотреть бы на себя, – по правде говоря, я не мог себя представить в древнерусском одеянии, расшитом каменьями и позолотой.
– Изволь, Александр Петрович, в горнице покойной матушки-барыни зерцало есмь великое. Погляди на себя. Изволь.
– Что, есть зеркало?! – я снова был изумлён: стёкол нет, а зеркало есть.
– Есмь, барин. Вот ещё тафья к кафтану, надень, – он протянул мне небольшую шапочку, так же щедро расшитую жемчугом.
Тафья оказалась маловата.
– А сверху ферязь, – продолжал собирать меня Тихон.
– Как ещё и сверху что-то? Постой! Проводи с зеркалу сначала.
– Можно и без ферязи, коли тепло. Изволь, барин, ступай за мной.
Минуя две проходные комнаты, мы очутились в женской горнице, которая впрочем ничем не отличалась от мужской, разве что тем самым большим зеркалом. Оно было прикреплено к стене и обрамлено в металлическую раму прямоугольной формы, отделанную перламутром. Из зеркала на меня смотрел ни дать ни взять боярин средневековой Руси. Я засмеялся столь непривычному и даже неожиданному отражению.
– Хорош, барин, красен! – улыбался довольный слуга.
– Красен, нечего сказать! – я, смеясь, крутился перед зеркалом, пытаясь рассмотреть в его слегка кривом отражении такого нового для меня человека. Да неужели же это я?! Вновь накрыло ощущение нереальности происходящего. Осознав его я остановился и задумался.
Что вообще такое происходит? Как я оказался в начале XVIII века? Что буду делать в чужом времени? В чужой одежде? В стране, обычаи которой мне знакомы так мало, ибо я дитя XXI века, а там Россия, как ни крути – уже совсем другая страна и страна прекрасная, прогрессивная, в которой можно жить и работать, и жить хорошо, там многое зависит от тебя самого. А здесь, чем я буду зарабатывать на жизнь? У меня нет навыков, подходящих для безбедной жизни в средневековье, даже язык слабо знаю, очень слабо: что-то не понимаю я, что-то не могу выразить так, чтобы поняли меня.
Я подошёл к окошку и уставился на крупные листья какого-то дерева, прижавшиеся к оконной слюде. Листья оккупировали почти всю площадь оконницы, отчего в углу с кроватью бывшей хозяйки дома царил полумрак.
Мне очень повезло: я попал в богатый дом, хозяин которого принимает меня как дорогого гостя да ещё и благодарен за спасение жизни. Причём в сущности ведь я ничего не сделал – поступил так, как поступил бы на моём месте любой, кто умеет плавать. Здесь не за что благодарить. Ну, разве что, сказать спасибо – этого было бы вполне достаточно. Впрочем, его благодарность сейчас очень кстати. Но как долго будет длиться это гостеприимство? Как долго Я смогу его принимать и сидеть на чужой шее? Мне уже становится не комфортно, когда отдаю себе отчёт в том, что жизнь в доме моего нового друга – это не фантастический week-end, а непредсказуемая история, которая может растянуться на долгие годы или… на всю жизнь… Эта мысль снова ужаснула меня. Утром я просто отогнал такое предположение, не желая верить в его реальность. Но сейчас… стоя в этой одежде, шитой из тканей произведённых вручную более, чем за триста лет до моего рождения, я понимал, что мне больше нечего надеть на себя, кроме кафтана с чужого плеча. Я гол, как сокол, причём в прямом смысле: появился здесь абсолютно нагим с одним только перстнем на руке… Алинин перстень… Интересно, она переживает, потеряв меня?.. Впрочем, это не главное. Как же себя обеспечивать в новых условиях, не имея ни дома, ни начального капитала, ни документов, ни родословной? Как вообще здесь жить? К чему стремиться? Каким образом взаимодействовать с людьми? Я человек, привыкший к независимости и достатку, и сам их для себя создававший долгими годами сложного и ответственного труда, вдруг лишился всего и вся. Так! Вот что – мне надо научиться всему здешнему, актуальному! И как можно скорее! Что для этого необходимо? Больше общаться с Михайло Васильевичем (как коренным местным жителем, разбирающимся в здешних порядках и, к тому же, дружелюбно ко мне настроенным), выяснить по каким правилам и законам здесь живут люди, как общаются между собой, и найти, наконец, что-то подходящее для себя. Именно этим я и займусь, пока у меня есть крыша над головой и полный пансион. Буду действовать по обстоятельствам, может быть, и в этой новой жизни найду свой путь или… путь обратно… в XXI век, домой… Надежда умирает последней…
– Али закручинился, барин? – прервал мои думы крестьянин. – Пойдём дело наше окончим. Солнышко высоко, надобно уж обед подавать, батюшка-барин сейчас вернётся, мне торопиться надобно.
Мы вернулись в мою комнату.
Ферязь оказалась самым удивительным предметом гардероба. Это был не пиджак, как я сначала её обозначил, а скорее длинное пальто (до самых щиколоток), с длиннющими узкими рукавами – руки еле протискивались в них. Рукава собирались гармошкой по всей длине, и это было «зело лепо» на взгляд Тихона, да и всех его современников, полагаю.
Надеть ферязь смог я только сняв кафтан.
– Можно и без кафтана, – согласился мой советчик. – Уж зело велик ты, барин.
– Пожалуй, с меня достаточно будет рубах и вот этих кафтанов поскромнее без козыря, – заключил я, – ферязь носить не стану.
– Как не станешь, барин? – крестьянин даже застыл на месте.
– Не стану, Тихон. Клади их в сундук.
– А что же ты наденешь в церковь? Неужто в одном кафтане пойдёшь?
– Именно так.
– Червонный кафтан зело леп да и багрецовый, да только ферязь надобна, барин… Не можно без ферязи, надобна она…
– Иди стол накрывать, Тихон. Благодарю тебя за помощь, – прервал я его причитания.
– И то верно, барин, – Тихон спешно вышел.
Я снял с себя всё лишнее и подошёл к окну.
Летний полдень. На яблонях наливались пока ещё небольшие плоды. А вот интересно, есть ли груши или их ещё не завезли в Россию. Желая посмотреть на сад без помех, я открыл окно. Тут же в лицо пахнуло полуденной июльской жарой.
– Так жарко может быть только в июле, – вылетело у меня вслух.
– Июль и есть, – послышался голос моего друга, входящего в комнату.
– Июль? Стало быть, названия месяцев тебе известны.
– Знамо дело. Царь дозволил на оба манера писать свободно, равно, как и лета. Желаешь, пиши в купчей или в сказке: «Третий день июля года 1717 от рождества Христова», а желаешь, к тому ещё прибавь: «года 7208 от сотворения мира». Я завсегда прибавляю.
– А только по-старому нельзя указать?
– Сие не можно, – отрезал Михайло, – царский указ таков. Да полно! Буде! Ох, и умаялся я на покосе! Тихон сказывает, будто не по душе тебе ферязь пришлась.
– Да нет же! По душе. Просто… у нас такое не носят, понимаешь? Ты не обижайся на меня, Михайло Васильевич, очень мне понравилась вся одёжа, зело лепа, да только не привык я к ферязи. С меня рубахи достаточно. Иногда кафтан могу надеть. Но ферязь – уволь.
– Как тебе угодно будет. Разумею я, что тебе наша одёжа одинако чужда, аки нам иноземные обычаи. Только ты повяжи кушак, спаситель мой, негоже распоясанным ходить. Да и пойдём же отобедаем, батюшка Александр Петрович, чем Бог послал.
Я подпоясался и мы спустились по узкой лестнице в трапезную, что располагалась на первом этаже (то есть первом жилье).
На обед были поданы грибные щи, лапша с курицей и луком, запечённые бекасы, варёная рыбная икра, пироги с разнообразными начинками: с рыбой, грибами, луком, яйцами, ягодами… Было множество напитков: меда, вина местные и заморские, квас.
Хозяин дома прежде всего встал под образами и помолился шёпотом на протяжении минут двух-трёх, отвешивая земные поклоны. Я молчал, уважая обычаи того времени. У меня не было привычки благодарить Бога перед едой, Михайло Васильевич же исправлял эту традицию перед и после каждой трапезы (как я не мог не заметить позже). Ел он много, пил достаточно, но трезвой памяти не терял.
– Не слаб ли ты здоровьем, Александр Петрович? – поинтересовался он у меня. – Мало хмельного пьёшь. Да и хмелеешь скоро.
– Не могу сказать, что быстро хмелею… А вчера это скорее шок повлиял… Я равнодушен к алкоголю, не часто выпиваю. Михайло Васи… Послушай! Позволь мне тебя Михайло называть. Можно так у вас?
– Отчего же не можно? А я тебя Александром звать буду да Алексашей! – просиял он.
– Отлично!
– Отлично от коего? – не понял меня мой друг.
– Я хотел сказать, хорошо!
– А! Добро!
– Добро!
– В нашем полку баяли, будто царь пиво с водкою мешает и пьёт зело мнози хмельного и бояр неволит, и мрут бояре от тех застолий, а пьянчужке-царю всё как с гуся вода – встанет поутру, будто и не пил вовсе! Да чинит во хмелю безобразия многовидные, и мнози люду избывает сим…
– Да, я читал, что он страдал алкоголизмом.
– Ох, и лют он во хмелю, сказывают, – вздохнул Михайло, – людей бьёт, жён боярских неволит! А Санкт-Питер-Бурх?! Верно, на ассамблее своей выдумал! Великое мнози народа сгубил пока выстроил. Знамо, беса к болоту тянет. Так он и бояр туда понудил к комарам да метелям жить. Сказывают, ветры там свирепые. Да не можно ослушаться душегубца – слезами умывались, уезжали туда бояре, дома свои московские побросав.
– Вот здесь не соглашусь с твоим негодованием, Миша, – возразил я, – тот город на болотах был, действительно, нужен России. Заячий остров, на котором возведён Петербург, имеет крайне выгодное географическое положение, и строительство города-крепости было стратегически необходимо для развития страны. Он и задумывался царём, как «ключ от Балтийского моря», и стал таковым. До сих пор северная столица является важным транспортным и экономическим центром мира и тем самым «окном в Европу», увековечившим имя Петра Великого.
– Тяжко нам дался оный ключ Балтийского моря! Никогда не воевал столько народ русский, сколько теперь! Отнележе возвратился царь из чужих земель – так ни годочка замирения не было! Бояре да дворяне принуждены свой век в походах прозябать, а не землями своими править! А сколько в тех походах людей сгинуло! Воинов-то царь себе на всея жизнь заневолил, а вот радеть об них не взялся! Солдатики в походах Богу душу отдавали, и до поля брани не дошедши – силы наше войско в пути теряло великое мнози! В военных кампаниях от голода, хлада и поветрий гибло больше половины люда – не на битву правую мы шли, а на гибель верную. Было ли такое при прежних самодержцах?!
– Понимаю, – бессильно вздохнул я, – военная кампания – жестокая вещь. Все великие изменения оплачивает народ: потом и кровью. Как бы ни желал властитель избежать жертв – это неотвратимо. Огромное число погибших и пострадавших – цена развития государства. Полезно это или губительно? И то и другое. История всегда неоднозначна. Как нет одной единственной правды, так и грандиозные реформы не могут иметь однозначной оценки. А наша великая страна всегда развивалась сложными путями. Кроме того, всяким государством правят люди: не в силах человеческих объять необъятное и предусмотреть любые последствия нововведений, последние же в большинстве своём по началу всегда являются палкой о двух концах: укрепляющей одно, но разрушающей другое. Так и Петр опытным путём создал мощнейшую в мире армию (так необходимую тогда России), и могущество то стоило огромного числа человеческих жизней.
– Не так уж могуче гладное войско! – возмутился мой друг. – Только водкой, бывало, в полку и «сыты» были. Гладно жили: буде купить кой провиант – поешь, а нет – вырвешь у хозяев-селян.
– Вырвешь? Грабили местных что ли?
– Глад нудил, Алексаша. Иной раз едешь мёрзнешь, живот хрюкает, в ушах звон стоит, да и мыслишь: «По что я, боярский сын, и сам изгладался, и холопа, и лошадёнку свою избываю (того и гляди рухнут оба жалкие). А не свернуть ли мне сей же час? Не припустить ли по полю из остатков сил – да и поминай как звали?»
– Дезертирство, верно, сурово каралось… я имею ввиду, побег.
– Сурово. Ох, неволя! Велено было одного из трёх беглецов вешать, а других кнутом бить и в вечную каторгу ссылать. Беспроторица. Для царя мы все – холопы. Да только вот холопов своих добрый барин гладом изводить не станет, Алексаша, – мой друг вздохнул и выпил ещё одну чарку вина.
– Да, неужели же так и было?! Неужели вы только грабежом да кражами пропитание себе добывали? Совсем не выделяли довольствия?
– Сказываю – водку давали. Ранее, в батюшкину пору обозы с пропитанием возили за полком, так и пожить можно было в ополчении, а нет сражений – распускали людей по вотчинам. А с антихристом – гинуть остаётся али на Христа Бога уповать. Обозы ему в тягость! Беспроторица, Алексаша, – он снова налил себе и выпил. – Самая битва – только-то и забытья в ратной службе. Бьёшься с ворогом, что есть мочи да в забытьи. Аще раздумья али боязнь одолеют – скоро сгинешь. Супостат не дремлет – бьёт да колет. Да токмо битвы те не всякому принять суждено было – великое мнози помирало дорогою: черевуха, почечуй, блевота, антонов огонь, тайное согнитие… А уж буде моровое поветрие – молись Господу, авось помилует. Бывало за утро едва ли не весь полк во сыру землю зарывали.
– Как же так?! Неужели докторов не было?
– Дохтура разве управятся? Коли на сырой земле спишь, да реки вброд переходишь (особливо по осени), сохнешь нагим (да мразно), воду из тех рек хлебаешь, да пропитание имеешь убогое – мало поболев, да в землю зарываем будешь. Костоправы, кровопуски, знахари не имеют той силы, дабы без сыти да тепла исцелить. А хворого грудной жабой али тайным согнитием токмо у Господа отмолить можно.
– Тайным согнитием?
– Стыдная болезнь, гибельная да прилипчивая. Аще изначально живым серебром не натрёшь язвы, то уж после не излечишься. Всё на срамных девок грешили, ан и блудницы, и дети их сию гибель носят. Меня Господь уберёг от тайного согнития: не шатался я по девкам, страждущих недугом сим сторонился – для баженной моей себя берёг. Настасьюшка мне крест с живым серебром на шею повесила, знамо, он меня и охранил. А её сугревушку мою ничто не уберегло, – тут Михайло Васильевич тяжело вздохнул, опустил голову и замолчал.
Мне вспомнилось (где-то читал), о том, что сам Петр I страдал сифилисом (тайным согнитием) и ещё множеством заболеваний, от которых и умер, простудившись при наводнении в Финском заливе, простуда осложнилась пневмонией, и царский организм, ослабленный запущенной стыдной болезнью, хроническим пиелонефритом и многолетним алкоголизмом, не выдержал удара. Тогда ещё ничего толком не умели лечить.
– Постой, а что за живое серебро? – полюбопытствовал я.
– Али не ведаешь? – в свою очередь удивился хозяин. – Серебряная вода, что в красный угол кладётся, та, что на себе носят, да страждущие пьют.
– Вода? В красный угол? Кладётся? Покажешь?
– Изволь, укажу.
Мой друг подошёл к полке с иконами и усердно перекрестился трижды. Затем он придвинул скамью, забрался на неё и начал шарить рукой за иконами.
– Вот она, – он вытащил небольшой суконный мешочек.
Подойдя ко мне, Михайло Васильевич бережно развязал его и аккуратно вытряхнул себе на руку большую каплю… ртути.
Я молча поднял на него изумлённые глаза.
– Да нечто в Англии не водится живое серебро?! Вящий оберег от порчи и злого глаза!
– Вящий оберег?! – вернулся ко мне дар речи, – И ты это дома держишь? В сукне? В руках?
– Как есть. Крест с живым серебром мнози годы оберегал меня от напастей.
– Крест нательный?! Вот это да! А вы это серебро ещё в язвы втираете?
– При иных болезнях его пить довлеет…
– Ты не пил, я надеюсь…
– Господь миловал от таких напастей, да зело исцеляет оно.
Я встал со стула и в растерянности прошагал к печи, раздумывая, что сделать: раскрыть другу всю правду о вредном воздействии ртути или оставить ему слепую веру в чудесное вещество.
– Послушай, Михайло, дело, конечно, твоё, но ртуть – ядовитый металл, её токсичные пары накапливаются в организме и отравляют…
Мой друг смотрел на меня теми глазами, какими смотрят на иностранца, когда он в процессе разговора переходит на свой язык и становится непонятен собеседнику.
– Я имею ввиду, что в Англии, – попытался перевести я, – живое серебро почитают ядом и не держат в доме.
– Вотще, чудодейную силу оно несёт, – барин бережно отправил «магическую» субстанцию в мешочек, снова залез на скамью, снова трижды перекрестился, и вернул оберег на место.
Я вспомнил, что, если разобьёшь ртутный градусник в квартире, следует немедленно вызвать МЧС. Капли же его серебряной воды хватило бы на двадцать градусников, и она мирно хранилась в доме десятилетиями, а может, и столетиями. Стоп! Иконы стоят в каждой горнице, стало быть, и в моей тоже лежит такой кусок ртути! Надо будет убрать его куда подальше. И как только человечество не вымерло при такой медицине! Я читал, что Иван Грозный усиленно лечился ртутью, но, что весь народ занимался подобным самолечением, не знал. Какова была бы продолжительность жизни человека в эти века, если бы он не был так невежественен?
– Послушай, Михайло. Вот ты жалуешься на звон в ушах – так это вполне может быть влиянием ртути, то есть живого серебра.
– Вотще баешь, Алексаша, – слегка обидевшись, возразил хозяин, – да и грешно: серебро святое, ниже от лукавого. Грешно тебе. А в ушах звон – от ранения. Отнележе и звенит. Экий ты!
Мой друг зевнул, погладил живот и произнёс:
– Ну, а теперь почивать. После работы много будет: гряды полоть, морковь копать, малина не собрана, берсень варить надобно…
– Когда же крестьяне СВОЙ надел убрать успевают?
– До темна доволи времени. Где работно, там и густо, а в ленивом дому пусто, – он снова зевнул. – Сечь их поболе надобно лежней. Завтра бабий праздник – петь да плясать в вечеру станут. Пойду спать, сон морит.
Вернувшись в свою комнату, я лёг на постель и тоже сморился дремотой.
Дремал недолго, не имел привычки спать днём. В доме всё ещё слышался чей-то храп, причём храпели наперебой несколько голосов.
Я сел за стол и попытался припомнить всё, что мне известно о времени правления Петра Первого, чтобы иметь побольше представления о том, где я нахожусь. Однако знания мои составляла в основном информация о его трудах на поприще внешней политики, да и то я не мог точно вспомнить, когда окончилась русско-турецкая война и началась война со шведами. Впрочем, я отчего-то точно знал, что ништадтский мирный договор со Швецией подписали в 1721 году, а значит, война с ней сейчас (в 1717 году) ещё не закончена. Тут же мне в голову пришло то обстоятельство, что Петр утвердил пожизненную военную службу для всех годных мужчин. Сей факт являлся каким-то невероятным проявлением безграничной монаршей власти над жизнями своих подданных и абсолютной бесправности этих подданных, а теперь, когда мне открылась истина об ужасных условиях той службы, я был просто потрясён ничтожностью человеческой души в глазах Петра Великого. За международный авторитет своей страны он, не задумываясь, платил сотнями тысяч жизней своих соотечественников, большинство из которых гибло от болезней и антисанитарии, а не на поле боя. Хотя, насколько я помнил, значительное превышение небоевых потерь над боевыми являлось нормой для армий всех стран начала XVIII века. По сути, в те времена, уходя на военную службу, дворянин или крестьянин осознавал, что отныне у него есть только два пути: либо вся оставшаяся жизнь его (скорее всего, короткая), пройдёт в лишениях, голоде и жестоких сражениях, либо он таки вернётся домой, но уже калекой (как мой друг). Альтернатива прожить спокойную трудовую жизнь была только у счастливчиков, определившихся на гражданскую службу, чему в петровскую эпоху не благоприятствовали постоянные войны с иноземцами.
– Важно ли почивал? – заглянул ко мне мой друг.
– Важно. Тебя работа ждёт?
– Пойду прежде Ефимку высеку, – потянулся барин. – Тихон, Зосиму кличь.
– За что ты его сечь будешь?
– За то, что лежень и за скотиной не смотрит. Давеча две коровы его на барский овёс вышли да вытоптали едва ли не четверик овса.
– Неужели сам посечёшь?!
– Человек раболепный сделает. Зосима сечёт моих бездельников, ему сие повадно.
– А, может быть, стоило бы просто оштрафовать?
– Жалился, будто денег сейчас не имеет, так я ему долг записал да высеку.
Зосима и Тихон уже стояли у крыльца.
– За Ефимкой послал? – и получив утвердительный ответ от холопа, барин снова похлопал себя по животу. – Пойдём на конюшню.
Ефимка, пришедши, снял с себя рубаху и улёгся на скамью:
– Вели казнить, барин, – покорно пробурчал он.
Господин подал знак конюху, и тот начал сечь своего собрата плетью, что называется, от души. У меня создалось впечатление, будто Зосима испытывал личную неприязнь к наказываемому.
Удары сыпались на спину несчастного один за другим, рассекая кожу. Ефимка, сжавши зубы и зажмурив глаза, молча обнимал скамейку.
– Да сколько же это будет продолжаться?! – не выдержал я.
– Пожалуй, доволе! – скомандовал барин.
– Прощения прошу, батюшка-барин – промычал наказанный, вставая с места экзекуции.
– Ступай, да напредки вели ребятам своим за скотиной смотреть со тщанием. По осени взыщу с тебя всё вытоптанное.
Крестьянин поклонился, морщась от боли, надел рубаху и пошёл восвояси.
– И часто ты сие наказание практикуешь? – спросил я.
– И седмицы не проходит, чтобы не посечь кого.
– Каждую неделю?! И они не уходят?
– Бог с тобой! Приходят только, – улыбнулся Михайло Васильевич, – Из гулящих завсегда кто-то просится – с тяглом у меня не бедуют. Переверстку тягла чиню я не часто: в один год раз да с мирского приговору; дабы бедных не отягчать, недоимку на всех располагаю; не лютую – добрый барин, жалею их. Прежде по молодости я поболее норовист был: всё батюшку вопрошал, отчего тот мужиков крепче не казнит за леность, за пьянство да за драки – всё мне не доволе казалось. А батюшка молвит: «Все мы, Михайлушко, одним Богом созданы, плоти одинакой. Негоже с теми лютовать, над кем ты Богом господствовать поставлен». Не разумел я в ту пору сказанного. А на службе постиг: все холопы перед Богом и царём; пред нуждою, пред гладом и мразом равны все души человеческие. И я, и Тихон – через одно прошли на службе ратной. Понеже жалею их и казни для них лишь две справляю: плеть да в солдаты.
– В солдаты неугодных отправляешь?
– Сего они поболе боятся.
– Ещё бы.
– В нынешний год некого отдать: все мужики благие. А избрать одного надобно.
– Только одного?
– С двадцати дворов – один рекрут. Моих-то дворов поболе будет, да я мнози утаил – писца подмазал. Добрых работников имать царём велено – так кто же мне останется?
– Стало быть, ты так заодно и крестьянам налог уменьшил – считают ведь по дворам; получается, чем меньше дворов писец записал, тем меньше налога следует к уплате, – тут я вспомнил, что именно Петр Первый изменил подворную перепись населения на подушную: обнаружив значительное уменьшение количества дворов в сравнении с предыдущей переписью, он повелел пересчитать всех мужиков по головам и назначил налог с души. Таким образом, в ближайшие годы моего друга и его крепостных в особенности ждал неприятный сюрприз, хотя… уверен, что и для подобного сюрприза у них найдётся решение.
– А вот Володимеров не подмазал писца, так оный ему и пустые дворы жилыми записал!
– Похоже, альтернативы у вас просто нет.
Мы вышли в сад и направились к длинным грядам овощей и зелени. На них уже трудились крестьяне и крестьянки, разумеется, без особого рвения, однако барин остался доволен.
– Девки запели, – мы услышали разноголосую песню, – в малиннике. Пойдём – любо глядеть.
В малиннике пела дюжина девок и столько же ребятни (мальчишек и девчонок лет семи-одиннадцати) – все с кузовками и корзинками собирали ягоды.
Михайло загляделся на одну статную девушку с толстой светло-русой косой.
– Зараза-девка!
– Хороша! – согласился я с ним.
– Ежели тебе коя приглянется – бери любую, – огорошил меня хозяин, – окромя Дарьи.
– В смысле, бери?
– Тешься.
– А сам ты часто так утешаешься?
– Нет, не падок на мужичек. Только у Агафьи дитё моё, а боле никого не облагодействовал. Агафья, ух, какая была!
– Дитё твоё? А оно не с тобой живёт?
– Знамо, с матерью. От холопки дитё – холопское. Я Агафью в тот же год за чеботаря покойного выдал, добром одарил. Она с ним ещё троих детей прижила. А в дождливый год помер он, так Агаша с ловчим сошлась. Сказывают, будто и двое младших у неё от ловчего, стало быть, ещё при муже она с ним забавлялась, а народ баял про снохача…
Слушая своего нового друга, я удивлялся необузданности нравов в закрепощённой старой Руси. Телесные наказания считались делом абсолютно житейским и воспринимались как норма обеими сторонами экзекуции. Кроме того, побить своего обидчика считалось вполне нравственным даже среди бояр, и потасовки среди неуживчивых благородных соседей случались не так уж редко. В выяснении отношений между господами, либо барином и крепостным, либо мужем и женой действовало только одно правило: бить можно, калечить нельзя. Впрочем, и оно часто нарушалось, так как в состоянии ярости или алкогольного опьянения люди себя попросту не контролировали. Вообще, с самоконтролем у них была беда. Мужчины, чувствуя возбуждение, могли наброситься на любую крестьянку или горожанку прямо на безлюдной улице или в поле, в лесу, на дороге… Женщины, как правило, воспринимали надругательство как унижение, однако по большому счёту относились к подобной дикости, как к горькой обыденности, не смотря на огромные риски, которым подвергалось в таких случаях их здоровье и даже жизнь. Недобровольные половые сношения принимались обществом, как досадная и опасная, но всё же неизбежная часть человеческого существования. Соборное уложение предусматривало мучительную смертную казнь за сексуальное насилие, но на деле доказать факт преступления при отсутствии свидетелей было совсем не просто. Защищены от опасности нападения, согласно рассказам моего друга, были лишь дворянки, их честь охранялась смолоду: они никогда не выходили из дому в одиночестве. Напасть на дворянку или боярыню посмел бы разве только сумасшедший, поскольку свидетельские показания в таких случаях были обеспечены. Дворянская жена могла принадлежать только своему мужу, который, следуя традициям и учениям церкви должен был её периодически поколачивать, но «не с сердца или кручины», а «с любовью и благорассудным наказанием», радея тем самым о спасении души своей и сохранении семейного очага. Должно было жену без вины не бить, а «казнить бережно, без усердия», не допуская увечий, с «благой» целью научить её покорности, «ибо муж над женою волен, а она в молчании ему покорятся должна» – и это бояре да дворяне. То, что происходило в крестьянских семьях и вовсе поражало своею дикостью: к барину на суд то и дело являлись крестьянки либо их матери и отцы с прошением усмирить буйного мужа или зятя, который «незаконно бьёт и мучит без вины» несчастную женщину, отчего у последней происходит слепота, глухота, главоболие, немочь рук и ног… Двоих мужиков, избивших своих жён до смерти в разгар семейной драмы, Михайло Васильевич, как пришло время, отдал в рекруты, поскольку они всё равно пьяны часто бывали и работали на барина плохо. А вот мужик Нефед, хоть и изжил жену свою, но в солдаты отдан не был, потому что оброк большой платит и «пахарь знатный». Хозяин только посёк его. Сами же крестьянки зачастую тоже не были ангелами, и несдержанные мужья поколачивали их то за пьянство, то за грубость, то за воровство (воровством называлась в ту пору супружеская измена)… И снова повторюсь, что всё описанное безобразие воспринималось тем обществом и каждым его членом, как тягостное, но нормальное течение жизни. Мне как адвокату, знавшему, что подобные вещи творят, как правило, люди с серьёзными отклонениями в психике, которым требуется изоляция от общества, всё услышанное было особенно удивительно.
Всю дорогу рассказ барина прерывался раздачей указаний и подзатыльников крепостным.
На вечерней заре, оценив, сколько собрано овощей и верно ли они отсортированы на добрые и порченные, хозяин повелел хорошие отнести в амбар и сложить, где Тихон укажет, а те, что не будут храниться передать Нениле-кухарке. Мы же с ним вновь вышли на откос и сели на траву полюбоваться вечерней зарёй.
Мной снова овладел вопрос – чем же я могу здесь заниматься, чтобы зарабатывать на жизнь и приносить пользу? По большому счёту я не умею ничего, кроме адвокатства, но адвокатура, как институт, здесь и вовсе не существует.
