Предъявишь – скандал. Оставишь – а если сопрут?
И тогда, дрожа от отчаяния и стуча от холода зубами,
Степанов наотрез отказывается покидать самолёт.
А пришедшему на крики командиру экипажа шепчет:
– Не могу, везу спецгруз! Вот оно, предписание!
А в бумажке с гербом чётко написано – командирован.
Летун не пальцем делан и начинает что-то подозревать,
но взор Степанова ясен – такие глаза не могут лгать!
А бумага реально грозная, так и тянет откозырять…
В общем, уроки Остапа Бендера не прошли даром:
«Я писал брату Васе! У меня почтовые квитанции есть!»
Капитан чешет лоб, потом машет рукой – ладно, сиди.
Наутро Степанов сдаёт коварную железяку в охрану,
радуясь тому, что сумел выкрутиться из ситуации.
А вот предписание сдавать не спешит – пригодится.
«Всем руководителям предприятий и служб СССР
надлежит оказывать подателю сего полное содействие…»
Бумага крайне полезная, но есть одна проблема —
чем ближе к столице,
тем меньше к ней почему-то уважения.
Видать, много таких Степановых
колесит по Руси-матушке…
Остров Сокровищ
Зима 1991-го
Златозубый дядя Толя Олейников – тот ещё чудила.
В кабинет к начальству он всегда заходит не спеша,
исполняя этакую «цыганочку» с выходом из-за печки,
лучезарно таращится и бессмысленно лыбится,
потом медленно опускается на обшарпанный стул,
картинно отклячив кургузенький медвежий зад,
надрывно вздыхает фальцетом: – Эх, молодёжь!
«Молодёжью», надо полагать, он считает Степанова,
который по возрасту младше дяди Толи ровно вдвое,
но имеет должность начальника отдела снабжения,
а Олейников всего лишь начальник складского хозяйства.
Конечно, в своей епархии дядя Толя царь и бог,
но в «конторе» вес имеет совсем незначительный,
оттого и ёрничает, юродствуя, косит под дурачка,
за которого его поначалу принимают очень многие.
В первые месяцы трудовой деятельности на заводе
Олейников прославился в отделе своим «десятым мая».
Рассказывали, что как-то раз в пылу одной перепалки
пригрозил дядя Толя оппонентам этой странной датой,
придёт, мол, десятое число, тогда все попляшете, суки.
Оппоненты кинулись к Степанову – а что будет десятого?
Степанов, сделав умное лицо, сохранил интригу,
но не преминул полюбопытничать у бывшего прораба,
что такого-этакого совершит дядя Толя десятого мая?
– Да просто ляпнул от балды, чтоб сидели и боялись! —
удовлетворённо хихикает деятельный дядя Толя. —
Забегали, значит? А то ишь, то нельзя, это не положено…
Эх, молодёжь! Распустились, всё чаи гоняют, еболдосы!
Это смачное словечко так хорошо отражает реальность,
что Степанов будет таскать его за собой всю жизнь,
кого-то им шокируя, а кого-то, наоборот, веселя —
вот такая память остаётся иногда у нас о людях, да…
Так Олейников называет мастера Вовку Савушкина,
Вовка отвечает в хозяйстве за сбор металлолома,
ходит на работу важно, вечно при галстуке и с папкой,
ни хрена не делает, выражается туманно и витиевато,
балуется в своём кабинетике «весёлой травой» —
а кто пойдёт его искать по грязи на металлоплощадку?
Да и вообще, кому он нужен со своим металлоломом?
Металлоломом в те годы брезгуют, дело копеечное,
Вовку и поставили им заниматься только потому,
что на что-то другое он не способен – еболдос!
Положено отгрузить по плану пару вагонов в месяц —
так весёлые хлопцы из погрузбюро сами всё закинут,
останется только оформить – вот житуха-то, а?!
Выпроводив из кабинета развеселившийся народец,
Степанов убеждается, что в приёмной тоже никого нет,
секретаршу свою перед этим он услал в канцелярию —
разговор с дядей Толей предстоит наисекретнейший.
Оба они пришли на Аянский патронный завод недавно,
дел им никто из предшественников не передавал,
поэтому приходится исследовать огромную территорию
в поисках сокрытых в земле «полезных ископаемых».
Завод строили наскоро, бардака хватало с избытком,
складским хозяйством никто толком не заведовал.
В первый же год Степанов наткнулся на сокровища —
кто-то умудрился закопать в обваловке склада капсюлей
строительный вагончик, набитый тринатрийфосфатом,
который вечно искало основное производство завода.
Потом пришёл Олейников, тоже отрыл сдуру кое-что,
обнаружил под землёю какие-то огромные цистерны.
Тогда не так боялись недостач, как боялись «красноты» —
красным цветом в бухгалтерии записывались излишки.
До Брежнева за излишки могли запросто расстрелять,
поскольку означали они нарушение техпроцесса,
то есть продукция выпускалась заведомо бракованная.
Любой кладовщик приходил в ужас, обнаружив излишки,
а иногда попросту прятал их скорее поглубже в землю —
и рад бы сбыть тринатрийфосфат, но кому он нужен…
Действовать Степанову приходится крайне осторожно,
скандал никому не нужен – а ну как узнает Москва?
Договорились с заводской лабораторией взять пробы,
те пришли в оторопь – в цистернах было чёрти-что,
адская смесь растворителя, кислоты и «солярки»,
рвануть может и не рванёт, но природу изгадит точно.
Не трогать? Но ёмкости нужны в хозяйстве как воздух,
некуда сливать приходящую кислоту и прочую хрень.
Значит, надо как-то нейтрализовать содержимое да слить.
Дядя Толя всю жизнь отработал прорабом на стройке,
он знает точно – всё тайное всегда становится явным,
не найдёшь закопанный «нежданчик» сам – помогут.
Он бродит со стальным щупом по откосам и карьерам,
допрашивает старых работников, гоняет с ними чаи.
Что ни день, то новая находка – закопанный металл,
там и трубы, и кругляк, и швеллеры, и даже рельсы!
Да не по одной и не по две штуки лежат – пачками…
Не завод, а прямо археологический клад какой-то!
Ладно бы с цистернами подземными, там всё ясно —
туда ухари местные сливали то, что девать было некуда.
Но кто металл закапывал, там земли сверху два метра,
это бульдозер с экскаватором работали, не иначе.
Бездонная страна какая-то – одни делают металл,
другие его прячут – да лучше бы крали и продавали!
Потому что теперь непонятно, что делать с найденным,
под каким соусом это всё можно теперь оприходовать.
Хоть инициатива и наказуема, но молчать тоже опасно.
На территории оборонного предприятия свои законы,
сюда доступ закрыт всем – и милиции, и прокурору.
Сор из избы выносится крайне редко, случай не тот.
Нет, самим тут не справиться, нужна «помощь друга»,
утомлённый Степанов звонит своему «консильери».
Есть у него такой человек, дядя Лёша Самсонов,
неприметный дяденька лет за сорок с манерами рыси,
приставленный от отдела труда и заработной платы
следить за всем коммерческим подразделением.
Дядя Лёша готов распутать какую угодно хитрую загадку,
любому жалобщику докажет – это ты заводу должен.
Плотоядно облизывая губы, он слушает Степанова,
потом высказывает вдруг неожиданное мнение:
– Шум поднимать не надо, проблем не оберёшься.
То, что вы отыскали, давно уже сто раз списано,
поэтому дискредитировать руководство нельзя,
надо всё аккуратно выяснить, оценить масштабы,
а случай ввести в оборот со временем подвернётся.
Говорят, скоро разрешат переходить на хозрасчёт,
тогда со многими вопросами на заводе попроще станет.
Разрешат нам коммерцией заниматься, торговать,
вот тогда и надо будет аккуратно всё оформлять…
Совет дельный, они торжественно жмут друг другу руки,
Самсонов ерунды не скажет, он к начальству ближе,
Степанов завидует ему втайне – настоящий экономист,
смотрит далеко вперёд, всё просчитывает, мозгует,
не то что они с Олейниковым – пехота, пушечное мясо.
Сегодня одно таскаешь, завтра другое грузишь,
сплошная текучка, некогда даже головы поднять.
Надо было сразу идти учиться на экономиста по труду,
сидел бы сейчас в чистом костюме, при калькуляторе,
как Пашка Боровлёв – не бит, не клят, умничает…
Степанов вздыхает, закуривает, вынимает лист бумаги,
где карандашом начерчена заводская территория —
дело, между прочим, опасное и даже подсудное,
все бумаги такого рода хранятся в особом отделе.
Степанов наносит на план завода места своих находок,
любуется – чем не карта спрятанных сокровищ? Хэх!
Он прячет карту в сейф, вынимает оттуда банку спирта,
чтобы выдать Олейникову не в качестве премии, нет,
спиртом дядя Толя рассчитается с бригадиром сварщиков,
которые опять делают на складах что-то важное и нужное.
Дядя Толя прячет банку в пакет, делает хитрый пируэт,
исчезая за дверью с неизменным: – Эх, молодёжь!
А время катится себе дальше шальным колесом с горы.
Через полгода Самсонова переведут руководить ЖКХ,
где он скиснет – дело гиблое, разваливающееся.
