Страница 3 из 4
– Олег тут сказал, знай он ещё на Земле, как всё случится, он бы вышел добровольно из структуры ГРОЗ и не обернулся бы даже. Ужасно переживает, похудел настолько, что комбинезон на нём болтается как на жердине. Доктор Франк глядит на него такими глазами, что и мне плакать хочется. И что делать? – бормотал Антон, уже давно привыкнув к откровенному общению с Вендом.
– Однако же, неутешный страдалец Олег поглощает в столовом отсеке двойные порции, спит богатырским непробудным сном, так что постоянно просыпает и на службу является с опозданием на часы. А я не могу ввести его в рамки необходимой дисциплины, ибо Франк над ним крылья распушил как филин над своим раненным птенцом. Не тронь и без того истерзанную душу! А этот птенец болезный постоянно околачивается в пределах изукрашенной «Мечты». Без всяких трат, надо заметить. Его любят из-за побуждений благотворительности, поскольку он молод и хорош собой. И похудел он лишь из-за чрезмерности в сексуальных утехах. Какие там переживания! По ночам шляется, на службе дрыхнет, как утомлённый сытостью бык на лужайке. И ведь слова не скажи! Один ты у нас в отшельничество ушёл. Монашество, что ли, принял?
– Смешно. Только смеяться совсем не хочется.
Испытывая ответное злое чувство к Венду, Антон встал и пошёл, не оборачиваясь, сдерживая себя от желания наброситься на наглого «отца» и распорядителя теми, кто жил внизу. Но спохватился, что оставил на холме свою рубашку и опять вернулся. И опять упрямо сел рядом. Поспешно уйти означало признать превосходство Венда, в чём бы оно ни выражалось.
– Я так и не искупался, – сказал Антон. – Не пойти ли нам вместе на то, глубокое лесное озеро?
– Пожалуй, – согласился Венд, – только давай для начала увлечём за собой двух ундин, чтобы не было соблазна друг друга утопить. Вон они! – он указал на стройную Иви, так и не скинувшую с себя своё платье, чтобы искупаться, и её мать в безразмерной тунике. – Скучают без мужского сопровождения и в воду боятся сунуться. Что разумно с учётом повышенного уровня тестостерона у здешних троллей. Могут ведь и притопить ненароком от усердия. А уж мы-то с тобой будем соблюдать все правила безопасности в водной среде. Ты возьмёшь себе юную лаборантку Арсения, уж коли с ней знаком, а я, так уж и быть, согласен на маму. Если уж быть честным до конца, я что-то засиделся в постниках и молчальниках. Как бы и впрямь не пожухнуть в апогее своей мужской и сочной зрелости. Ты ведь не ханжа, не мальчик, коли в мужьях успел побывать? – Венда несло от еле удерживаемой досады на убежавшую Нэю, а отыгрывался он на Антоне.
– Эта мама как надувной матрас, зацепись за такую и не утонешь, – пробурчал ответно раздражённый Антон.
– Думаешь, старик-боровик Франк любит женщин как-то иначе, возвышенно, в отрыве от этой чавкающей всепожирающей похоти? Да и женщины… думаешь, они любят иначе?
– Не заметил я у доктора никакого устремления в похоть, как вы выражаетесь.
– Ну да. Высокоинтеллектуальный мечтатель, стоящий на вершине своих прожитых лет, на Монблане премудрости. А эта, что внизу распустила свои длинные волосы, якобы почтенная матрона и безупречный местный функционер – ша. Она делает вид, что лишена пола, но её тело живёт своей, почти обособленной жизнью, всё трепещет и взывает к чему? Да к тому же самому. И где тут мечта? Но как им нужна игра, кисея фальши. Всё скрыть так, чтобы всё было очевидно.
– Вы женоненавистник, что ли?
– С чего бы это? Прежде я тоже считал, что местные женщины иные, а оказалось, они от наших ничем не отличаются. Такие же ломаки все. И шлюх, вдохновлённых исключительно природой, а вовсе не бытовой бедой или нуждой, как принято думать, тут полно.
– Шеф, вы с аудиторией просчитались. Мне это не близко.
– Ну да. Ты, как и Франк, высоколобый чистюля. Я видел, как вы с Франком облизывали милую мечтательницу в своих чистых мечтах. Глаза же всё выдают, Антон.
– Красота невольно притягивает даже без всяких особых помыслов. Если вы об этом. Но и само сексуальное влечение, если оно есть у доктора, что в нём гнусного? Нэя молодая, красивейшая женщина. Не замужняя.
– Что для Франка так, можно сделать скидку на его возраст, а ты тоже находишь её красивейшей? Не так уж она и молода по местным меркам. В том смысле, что в их представлении она только рабочая пчела, и уже никогда не найдёт себе мужа. Девушек берут тут для производства детей очень рано. Но она в некотором роде замужняя. Пусть Франк не обольщается.
– Кто же муж? Вы, что ли?
– Что ли, что ли, – передразнил он и выхватил туфельку из рук Антона. – Ты спишь на ходу, что ли, если не внял тому, о чём я тут распинался битый час перед тобой?
– Если вы купили этот холм вместе со строением, то с чего решили, что и живые души, там работающие, все стали вашей собственностью? Кажется, Нэя, творческая женщина, там работает, оплачивает какие-то налоги и прочее, что положено, и ни от кого не зависит.
– Вот именно, что тебе так лишь кажется. Все воспринимают эту «Мечту» как мою персональную причуду, потому и Нэю не трогает здесь никто. Здесь такая скучища, такая сонная одурь у меня от этой жизни за столько лет машинного однообразия внизу и такого же шаблонного жития вверху, всё наизнанку, все мысли. Что думаю, то и говорю. А ты судишь, не понимая ни хрена! – он сунул нос в туфельку, в её глубину. – Даже туфли благоухают. У меня уже дыхательный спазм от такого избытка цветочного аромата. Хочу понять её подлинный сущностный запах, женский. Вот видишь, она тоже лицедейка, как и все прочие женщины. Но я вовсе не считаю, что это плохо. Они маскируют себя в нечто, что выше их довольно-таки убогой природы, откровенно посмеявшейся над женщиной особенно безжалостно. Уподобляют свои голоса птичьим трелям, платья цветочным лепесткам, тщательно прячут в своих пёстрых тряпочках свою природную постыдную суть, пусть она и сильнее их же самообмана. И когда женщина теряет разум, соглашается быть публично уже практически голой, бесстыжей, не скрывая уже ничего в угоду вовсе не мужчинам, а наиболее грубой и уродливой их разновидности – мужским скотам, то становится настолько жалким уже созданием, любить которое уж точно никак невозможно. А ведь она подательница жизни. Не от того ли люди перестают любить друг друга, не ценят саму жизнь, что перестают преклоняться перед той, кто и есть источник самой жизни. Поэтому я не люблю женщин, а жалею их. Ты-то как тут выживаешь?
– Как все.
– А как все? Знаешь разве? Мираж свой нашёл?
– Нет. Но найду.
– Надеюсь, она найдётся не там, где свой мираж нашёл Олег. Вот ты его друг, а ничего не знал. А ещё говоришь, как все. Что ты знаешь обо всех? И эта фея – пряная бабочка? Если бы не я, догадываешься, где бы она сейчас была? Кому нужны тут люди? А красивые девушки они тут товар. Для тех, у кого есть возможность их покупать. Вот и таскают по очереди, у кого власть и деньги, пока не истреплют, после чего им светит свалка за границами их ничуть не обустроенного мира, мало чем от этой свалки и отличающимся. Думаешь, мне их не жалко? Тех, кто за стенами? Но много мы тут смогли? Дали им райскую гармонию? А сколько поубивали уже. Вот ты? Сумел девушку свою сберечь? Да ладно. Не каменей. Я только хотел тебе напомнить, что ты сам здесь не лучше прочих. Не возносись своей гордой душой над теми, кто в отличие от тебя живёт здесь почти два десятка лет. Вот я здесь обитаю восемнадцать лет. Мог я тут остаться прежним? Если Олег изменился за пару лет? На всю базу у нас остались лишь два монолита, без трещин и изъянов, ты и доктор. Как это ты тогда сказал, религиовед по совместительству: «Дурная среда развращает добрые нравы». Ты почему не смог уничтожить личного врага, убийцу жены? Или был рад, что тот освободил тебя от ответственности за ту, кто уже надоела? Позволил остаться твоей совести ясной? Да ещё и благородной страдалицей за уничтоженную жизнь ненужной тебе жены? Ты ведь мальчик. Зачем тебе она была нужна? Сделал благородный жест. Но быстро приелась, и сам ты не понимал, что с ней делать. Ты же вечно торчал в горах. А она бродила тут в садах и лесах одна. Она не та, кто заставляет душу вибрировать, а тело стонать. Ведь верно? Я знаю, о чём я говорю. Я бы с нею дня не пропел. Уснул бы сразу. Удивительно, как ты против Нэи выстоял, не упал в её зовущие объятия? Даже старый пень Франк пустил цветущий побег вверх.
– Шеф, вы ревнуете, что ли?
– Что ли, что ли. А ты что, никогда не ревновал девушку? Был готов уступить её всякому, что ли?
– Думаю, что ни Франк, ни я вам не соперники. А где он, кстати? Не утонул ли?
– Уж, конечно. Соперники тоже. Хрыч и молокосос. Один спит от усталости и видит грёзы уходящей жизни, другой ещё и не просыпался для подлинной жизни, хотя едва не сгорел заживо, упав сюда. Вы не живёте реальным, и ты, и Франк. Вы любите миражи, свои думы о прекрасном и гармоничном мире, но не сам этот мир. В отличие от тебя, он отдыхает на том берегу. Поскольку опыт жизни научил его быть сообразительным в подобных ситуациях.
Антон порывался уйти, но не хотелось уйти нелепым и осмеянным. Бегство Нэи вызвало взрыв раздражения у Рудольфа, и он не мог никак остановиться, как многие нервные люди, даже устав от гнева, не могут быстро успокоиться.
– Вы бы сами, шеф, прошли курс восстановления психики. Мне советовали, а о себе подумать некогда?
– Я всего лишь даю выход негативу, потому что его слишком много в жизни.
Антон явил в своём лице помеху для их примирения, в чём и не сомневался Рудольф. Если бы он слинял как Франк сразу…
Антон не ушёл умышленно. Он мешал Венду, вовсе не нуждаясь в фее «Мечты», как подозревал ревнивый обидчик. В последнее время она осунулась, в глазах грусть, и надо было быть камнем, чтобы того не замечать. И ревность грубияна шефа происходила от его же собственной нечуткости, непонимания, что для прекрасной модельерши из зеркального кристалла не существует других, подобных этому, запорошённому «звёздной пылью» «звёздному воину», и давно тут упавшему в уже местную пыль.
Бирюзовая вода, казалось, отражалась как в зеркале в недобро насмешливых глазах Рудольфа. Он щурился от света, отражённого озером. Антон поднял две розовые туфельки с вышитыми на них цветочками. Они были трогательно подобны своей изысканностью хозяйке. Даже не верилось, что их носила живая девушка, что они созданы для ходьбы, а не для витрины сувенирной лавки.
– В «Мечте» целая комната занята обувью. Эти женщины ни в чём не имеют чувства меры.
– Проверял, что ли? – процедил Венд. – Уже и вхож в интимные покои?
– Нет. Олег рассказывал.
– Олег? – Венд присвистнул. – И этот тоже стал ночным стражем «Мечты»?
– Нет, – опять же простодушно ответил Антон. – Его подружка Эля как-то провела для него экскурсию по этому хрустальному дворцу. Олег очень любопытный, а та похвасталась ему, каким богатством обладает их модное заведение. Любая девушка из «Мечты» имеет право подобрать себе любую обувь, какую и привозят для них всех из столицы целыми фургонами. Буквально так. Олег так и сказал: «Не стоило бы тратить столько средств на избыточную роскошь, когда многие женщины Паралеи не могут порой купить себе и своим детям и одной пары обувки». Девушка сообщила, что хозяйка постоянно отдаёт часть прибыли в «Фонд процветания страны». Как тут и положено для всех, кто не бедствует. Но весь вопрос в том, кто именно распоряжается всеми этими фондами? Олег посоветовал помогать лично, из рук в руки, так сказать, поскольку бедных людей и искать не надо. Стоит лишь покинуть пределы стен этого «Лучшего города континента». Олег страдает почти физически от их социальных перекосов. И если на Хрустальном Плато обнаружены такие залежи сокровищ, почему бы не оказать поддержку бедным слоям населения? По возможности, конечно…
– Так с чего взял, что мы никому тут не помогаем? Можешь и сам этим заняться. Кто мешает? Обратись к Франку. Он в этом смысле очень деятелен. Только ведь, не в этом и проблема. Система тут порочная.
– Хозяйка «Мечты» так и сказала Олегу, когда он и ей выговаривал за избыточность потребления, тогда как многим людям не хватает и минимально необходимого. Дескать, можно целыми машинами привозить еду и одежду в бедные кварталы. Все деньги и все наличные силы на это потратить, но это не спасёт народ от бедности. Тогда как ей за целую жизнь никто из посторонних ничего не подарил и не отдал за просто так. Но выходит, это не совсем и так. Вот вы же подарили ей настоящий дворец, еда у них отличная и бесплатная, как я понимаю, не за счёт каких-то там фондов…
– Так Олег ходит туда обрабатывать их невежественное сознание? – рассмеялся Венд.
– Так отнесёте туфельки? – спросил Антон, делая попытку уйти.
– Я не лакей, чтобы таскать ей обувь.
– Лакей? Это-то кто ещё? Словечки у вас в ходу странные весьма.
– Историзм, – пробурчал Рудольф, – человек-невольник, если никогда не изучал историческую литературу.
– Чего я буду изучать то, что стало прахом. Мне на мысли о собственной жизни времени не хватает.
– Наш земной прах неведомым образом кто-то воспроизвёл в живую модель на космическом принтере на Троле.
– Кто бы это мог быть? Зачем?
– Может быть, неведомый Творец-программист наказал их за неправедные прошлые воплощения на нашей Земле, создав для них Трол? Я-то уж точно знаю, за какие прошлые мерзости тут замурован.
– Пойду, – повторил Антон, ничуть не имея настроя на метафизическую волну, – Занесу ей башмачки, хотя я тоже не этот, как вы сказали, «лаковый невольник». А чего он был лаковый? Расписной, что ли? Вроде живого сувенира для украшения?
– Сам ты расписной сувенир.
– Ага. Пустоголовый то есть? Может, желаете ей что передать?
– Что бы это ей передать?
– Ну, например, попросить прощения.
– За что это? – спросил Венд, отворачиваясь.
– Вам виднее. Это не моё и дело.
– Именно. Исповедник. Ты давно стал ей как подружка. Антуанета ты, а не Антуан. От скуки, что ли, играешь в подружку? Скорей, давай ищи свой мираж, чтобы стать всё же мужиком. Если уж твоя жена не сумела разбудить тебя от детства. А кстати, ты знаешь, как в старину на Руси называли любовника замужней женщины? Однодырник! – и он захохотал.
Вернулось желание ударить, и Антон повернул к Рудольфу побледневшее лицо. Но уткнулся в остро заточенные лезвия его зрачков. Рудольф просчитал его импульс и был готов ответить. И Антон отступил назад. Дело было не в трусости перед Рудольфом. И понимание, что ответный удар будет сильнее, чем его собственный, не было той причиной, что удержала его. Нанести удар старшему по званию и по возрасту было невозможно, если только отказал бы самоконтроль. А он сработал. Воспалённый взор Венда также утратил своё металлическое острие. Он засмеялся, но над кем? Над собой? Над Антоном?
– Хороши бы мы с тобой тут были, как скатились бы кубарем вниз с косогора в грязную лужу, да ещё и на детей! – и он захохотал. Антон не разделял его неожиданного веселья. Но тоже остыл. Смех Рудольфа всё перевёл на уровень несерьёзной перепалки. Представить драку на глазах местных жителей было невозможно. И что могла изменить драка в характере этого человека? Ничтожный повод мог стать причиной грандиозного скандала.
– Насколько же эта тролиха недурно сложена, – без всякого перехода произнёс Рудольф, переключив внимание на ту самую женщину со шляпой, мать Иви. Она сама, или помог кто-то, достала шляпу с макушки куста и держала её в руке. Иви покинула мать одну, уйдя вдоль протяжённой полосы песков в поисках места для купания, где не столь теснились купающиеся. Насколько знал Антон, Иви отлично плавала. Будучи девушкой раскрепощённой, – в меру местных установок, конечно, – она и Антона не обделяла своим, порой назойливым, общением в рабочие часы. Мать Иви расхаживала вдоль кромки озера в коротком и облегающем купальном платье, скинув где-то свою объёмистую ширму. Она распустила длинные волосы, выставив их ради привлечения внимания к себе, но делая вид, что устроила их просушку от влаги. Тогда как не окунулась ни разу. Но может, и окунулась, а он не заметил, не имея ни малейшей склонности наблюдать за местными «ундинами».
– Ждёт вас, – поддел Рудольфа Антон, – чтобы вместе с вами и окунуться в манящие воды. А моя ундина уже уплыла, не дождалась…
Сливочные, женственные, гладкие плечи, округлые руки и очень стройные ноги, а также выпуклые и девические по виду полусферы впереди, наверное, и могли очаровать мужчин зрелых, но уж точно не Антона.
Женщина заметила их внимание и заметно взволновалась. Она бережно положила свою чудовищную шляпу у своих ног, гордо расправила плечи, тряхнув волосами. Приподняла руку, как бы посылая знак приветствия наблюдателям, сидящим на холме. Но поскольку никто и не собирался её ответно приветствовать, она повернулась к ним спиной. Купальное платье оголяло её спину до самой талии. Аккуратная ложбинка, в которую и был уложен её позвоночник, и та же безупречная бежево-сливочная кожа, которую она продемонстрировала, убирая волосы в узел на макушке, заодно открыв и высокую шею. Со спины она бы и за девушку сошла. Зад умеренный, спортивно подобранный. Из воды вышел доктор, и женщина завела с ним разговор, смеялась, указывая на шляпу у своих ног. Доктор разводил руками, а потом увлёкся беседой с женщиной, и они уже вместе направились по кромке пляжа в сторону, уводящую от холма.
– Ишь, любезник, – прокомментировал Рудольф, – Всюду ищет общения.
Шляпа сиротливо осталась белеть на песке. Маленький мальчик тут же поднял её, попробовал носить в ней воду, чтобы поливать песок. От тяжести воды шляпа превратилась в бесформенную медузу, поля её обвисли, и мальчик бросил никчемную уже вещь на песок. Антон совсем по-детски засмеялся, отчего-то радуясь, что неприятной и собой красующейся тётке причинили такой вот ущерб. Пустячок, а приятно.
– Бедный гуманист и троллелюб Франк, – сказал Рудольф, провожая взглядом удаляющуюся пару, Лату и Франка, – Тут такая фигня, что она точно заболтает его до расстройства мышления вообще. У неё, как и у многих женщин, живущих в режиме аскетизма, произошла сублимация неудовлетворённых желаний в чрезвычайную якобы любознательность, с уходом в мистику и запредельность. Помню, как-то она залезла ко мне в машину, чтобы со мной ехать в столицу, и я реально чуть не сдох от её бесконечных и до одури бессмысленных рулад. Жаль, что тогда я не знал, как хороша она под своим балахоном, а то бы я быстро нашёл, чем заткнуть её рот.
– Чем? – опешил Антон.
– Тем, чего ей и не хватает, – усмехнулся Венд, – переживаниями острого сексуального характера.
– Вы бы смогли с такой? – поразился Антон.
– Нет, конечно. Но женщине порой достаточно и собственных иллюзий, что она внушает восхищение мужчинам, которые в действительности в ней не нуждаются. Такие игры бывают порой взаимно увлекательны…
– Талия у неё несколько заплыла, – дал свою оценку Антон.
– Эстет, – усмехнулся Рудольф. – Видишь ли, юношеская оценка подлинной красоты женщины часто ущербна. Даже на Земле она бы не затерялась в толпе. На такую вот яркую фактуру всегда есть ценители. Не имею в виду себя, всего лишь даю объективную оценку.
– Она холодна к сексу, – выдал Антон.
– Про секс-то откуда сведения? – Рудольф с любопытством развернулся к Антону, не веря собственным ушам.
– Так вокруг неё абсолютная пустота, как возле полюса холода. Её все в городе боятся. Мужененавистница. И никакая выгода, как и нелёгкое существование без всякой поддержки, не те причины, чтобы толкнули её прижаться к грубому мужскому телу.
– Так я не понял, ты же её не знаешь или как?
– Иви мне о том как-то разболтала, когда мы вместе завтракали в доме яств «Зеркального Лабиринта». Она и сказала, что очень устала от матери, а та к несчастью питает отвращение к мужчинам. И нет надежды, что свалит из дома, найдя себе, пусть и уличного, кота, займётся им, а её оставит в покое.
– Отвращение это самообман, выстроенная защита, вплоть до истерических проявлений. Истерика тоже род защиты для женщины, не ощущающей в себе точки опоры. Но никакая одинокая женщина на самом-то деле и не имеет в себе точки опоры. Если есть дети, она опирается на них, хотя они и сами нуждаются в опоре. Поэтому так непросто живётся детям, особенно мальчикам, в семье, где нет отца. Мать давит, а по сути, заваливается на ребёнка как на шаткую изгородь. Может и повалить, сделать неустойчивым на всю жизнь.
Затронутая тема детства без отца, была болезненной для Антона, – Моя мама никогда меня не давила. Наоборот, слишком баловала…
– Это тоже не очень-то нормально.
Антон не стремился обсуждать тему неполной семьи.
– В юности я, как и ты, тоже любил лишь худышек, – Венд вдруг переключился на тему о красоте женщин, – Но с возрастом начинаешь ценить и другие типы женской красоты. Например, Ренуар. Знаешь такого художника? Он был француз. Тебе это должно быть известно.
– Почему же?
– Раз уж ты потомок галлов по линии папаши, мог бы и ознакомиться с культурой своих же предков. Взбитые как пирожные, а одновременно воздушно-изысканные женщины Ренуара впечатляют по сию пору. Такие картинки отлично подходят для оформления коробочек для сладкого десерта. Вот что я всегда думал, разглядывая их в музеях. Женщины для потребления, своего рода лакомство, но лишнее для любителей здорового образа жизни, избыточное, как всегда избыточны сладости и прочие зефирно-шоколадные десерты… Холодная, говоришь? Так это потому, что её жизненные обстоятельства заморозили, хотя… и холодный десерт желателен в жару…
«Вот же альфа-самец»! – возмутился Антон, как бы и не за себя, а за Нэю.
– Но эти нелепые одеяния, что тут в заведении, не всегда позволяют дать объективную оценку женщине, – продолжал Рудольф. Вот если бы они так и по улицам фланировали, как здесь… хотя у них и без этого секс бурлит во всех затенённых углах и укромных местечках. Реальная свобода нравов зашкаливает, как и общественное лицемерие…
– Она старая. У неё взрослая дочь.
– Так и у меня взрослый сын и дочь выросла. Я что же, старый, по-твоему?
– Вам виднее, – раздражался Антон на то, что его втянули в обсуждение достоинств и личных тайн ненужной тётки. Никаких достоинств он в ней не видел, все её тайны тут же и отбросил. – Судя по вашему интересу к фигурам трольских женщин, уж точно старческим бессилием вы не омрачены.
– Ну, спасибо, что в сорок лет не причислил меня к старикам. На то и глаза даны, цветовод Кубани, чтобы созерцать окружающий мир во всей его многоликости.
– При чём же тут Кубань? И я никакой не цветовод.
– Почему ты назвал лаборантку любимой Арсения? Он что, опять пустился во все тяжкие?
– Арсений Тимурович никогда не заводит близких связей с девушками на работе. Девушка Иви всего лишь очень исполнительна и трудолюбива. Я это имел в виду.
– Да ну! Арсений не заводит? Он-то как раз тот ещё заводила…
– Пустопорожние разговоры. Или и у вас эта самая… сублимация.
– Всего лишь практика в родном языке, чтобы его не забывать, болван ты лаковый!
Женщина вернулась, где-то потеряв доктора Франка, или он сам её покинул. На холм он не вернулся, хотя его рюкзак и верхняя одежда так и валялись на траве. Лата устроилась неподалёку на свободной скамье, задрапировав ту своим пёстрым снятым балахоном, в свободной позе, как натурщица в ожидании своего художника, в тени дерева, не желая портить кожу загаром. Красота её ног притягивала взгляд даже без особого желания ею любоваться. Возраст в этом смысле ничуть её не затронул. Где ещё и показать себя окружающим, свою столь удивительно сохранившуюся молодую телесную упругость, думал Антон не без язвительности, но в целом равнодушный к длинноволосой тётке.
Венд поднял руку в жесте одобрения, посылая знак той, кого обозначил «ундиной». Определить её ни как толстуху, ни как эталон стройности, было невозможно. Вся красота сконцентрировалась в ногах, в выточенных коленях, удлинённых лодыжках, даже в ухоженных ступнях, аккуратно устроенных самой природой, – не маленьких, но и не крупных, а как раз ей подходящих. Антон отметил, что скамья расположена подозрительно близко к ним, и явно далековато от воды. Тётя точно не случайно тут уселась, а жаждала мужского внимания, уж коли его уловила. И как женщину одинокую, временем не потраченную, кто бы её и осудил? Она заметила прямое внимание к себе и сразу подобралась, неуверенно послав Венду на холм жест ответного приветствия. Улыбка казалась преувеличенной какой-то, из-за огромного рта, наверное.
Антон, испытал острое неприятие этой тётки, ни в чём перед ним не виноватой, – Похоже, что своего художника – оценщика в вашем лице она дождалась…
– Оценивать женщину не есть эквивалент желанию погрузиться в неё по-настоящему глубоко, – отозвался Венд, не сводящий взгляда с «натурщицы».
Антон поморщился, – Эта свирепая тётка вас и близко к себе не подпустит!
– Да ну? Весь вопрос в том, подпущу ли её я. Поторопись и ты, дело к вечеру. А то жрец закроет Храм бескорыстного небесного владыки, так и не дождавшись обещанных денег. Всё же советую тебе найти Франка и отправиться туда вместе. А то фея «Мечты» затащит к священной зелёной чаше тебя самого. И обретёшь ты себе ещё одну ягодку, но уже не пресную голубику, а черешню с твёрдой косточкой…
– Без моего согласия?
– Ты столько общаешься с ней, а так и не уяснил, какова она? Снимет с себя шляпку с ягодками и погонит в храм у всех на глазах. И попробуй сопротивляться… Не думаю, что ей нужен старина доктор с его молодым азартом. Другое дело ты, друг старый, но молодой по возрасту.
Антон подумал, что гордец ГОР никогда не простит ему сцену собственного унижения. Избиение шляпой это тянуло на вечное уже изгнание не только Нэи, но и его как свидетеля из круга приближённых. Но что он мог с этим поделать? Прощения, что ли, просить за их же собственные нелады? Антон встал и ушёл.
Недалеко от сиреневого кристалла на заветном бревне сидела Нэя. Она чертила на земле босой ногой загадочные узоры и быстро их стирала. Она ждала Антона, зная отчего-то, что он придёт. Антон протянул туфли. Она взяла и положила их в свой подол: – Что он сказал обо мне?
– Почему он должен был говорить о тебе?
– Говорил, я знаю. Что-то грубое?
– Почему так думаешь?
– Он же злится. Он очень эмоциональный, хотя и напускает на себя вид каменного бесчувствия.
– Злится-то за что? За пустяковую царапину…
Она взмахнула красивой рукой, как бы устыдившись собственной несдержанности, некрасивой драки, – Я его ненавижу! – она прижала ладонь к губам, пугаясь своих же признаний.
– Ты же любишь его.
– Никогда! Уже не люблю…
– Если ты здесь останешься, как ты спрячешься от него? Где? Он не из тех, кто прощает. Я знаю, что говорю. У нас там все те, кто осмелились ему перечить, быстро возвращались…
– Куда?
– На Родину. Откуда прибывали. Если такое происходит, то из профессиональных структур парня уже отчисляют без шанса возврата. Боюсь, и тебя ждёт возвращение в вашу столицу.
– Ты думаешь, он сможет так поступить? Опять приходил местный и злющий бюрократ. Сообщил, что добьётся закрытия этой безделицы по имени «Мечта». Сообщил, здание слишком уж дорогое и необходимое для более важных проектов, а он уже заручился поддержкой влиятельных лиц. Мне и Лата говорила, что есть люди, питающие надежду оттягать у нас это здание. Тот тип так и сказал: «Мы только Главу хозуправления Администрации города на место поставим, чтобы не лез нам поперёк дороги, а поддержка свыше у нас есть, уж будьте уверены. Владелец здания и этой территории также дал намёк, что такие вот активы его обременяют скорее. Он подумает о предложенной сделке, суть которой вам знать не обязательно». Неужели, Рудольф уступит им эту территорию и само строение? Но я и в этом случае ни за что не переберусь в его хрустальную башню, как он хочет… – она запнулась. – Ты же знаешь, что здание «Мечты» его собственность?
– Не уверен, что он так поступит. Это точно интрига.
– Да, – согласилась она. – А если нет, то я не боюсь. Люди не только в этом «Лучшем городе континента» живут… – но голос её дрожал. – Или ты думаешь, что я боюсь возврата туда, за стену, вкусив благополучия и комфорта…
– Да ты не переживай. Он в реальности вовсе не собственник, а лишь числится таковым. Для удобства нашей уже корпорации так решили. Никто и ничего у тебя не отнимет…
– Я нравлюсь доктору. Даже больше, чем можешь представить. Выберу его. И ваш шеф будет бессилен меня отсюда выпроводить. Буду законной женой доктора. А доктор сказал, что он, если бы его полюбила местная женщина, ради неё сделал бы всё и пошёл бы в Храм Надмирного Света. Тогда Рудольф не сможет уже ничего, доктор ему не подчиняется.
– Доктор сам сказал тебе о том, что хочет этого?
– Да. Доктор влюблён. В меня. Это странно, но факт.
– Как раз не странно. А ты?
– Я? В моём возрасте смешно говорить о любви. Мне надо думать о собственном устройстве, пусть на время. Но и сама наша жизнь не на время ли нам даётся? Когда-то в детстве я думала, что старые люди особый вид существ, что они всегда такие, и я не верила бабушке, что она была юной красавицей, как она меня уверяла. А теперь я понимаю, как быстро стареют люди, как незаметно это происходит. Просто однажды ты просыпаешься никому не нужной, не желанной. А доктор говорит, что уже купил ради меня дом в чудесном месте, на живописном берегу реки, где мы с ним… Ай-ай! Сколько же у меня теперь будет домов! Инар Цульф говорит, что около столичный дом моего первого мужа тоже в моём распоряжении, появись у меня желание сбежать отсюда. И Рудольф тоже купил мне дом! – она засмеялась вовсе не к месту, а потому что сильно нервничала, – Только Рудольф купил его мне на случай моего отселения отсюда. Сам-то он там жить и не собирается. Зачем ему? А Франк сказал, что в случае моего согласия будет отдыхать в уютном доме от своих подземелий, от вас всех, будет лечить местных людей, как делал это мой первый муж. Франк за долгое время стал тут сказочно богат по местным меркам. А я могу работать, могу бездельничать. Но мне скучно бездельничать. И вообще… я могу открыть салон в любом месте континента. Опыт уже есть. Но как говорила моя подруга из прошлой моей жизни, когда женщина оказывается на светлой стороне, у неё всего вдоволь, – и поклонников, и домов, и прочего добра, так что не знаешь, кого выбрать, где поселиться. Но стоит оказаться на теневой стороне, как всё пропадает неведомо куда. Ничего и никого…
– Значит, Рудольф не сочинял про доктора? Далеко же зашли ваши разногласия…
– Да, Франк мне говорил о своих намерениях, когда мы гуляли вечером у озера, что останется на Паралее навсегда ради меня. Как странно, что он тоже врач и не молод, как был мой муж. Но хочу ли я повторения того застывшего, хотя и красочного сна?
– Какого сна? – Антон перестал слушать, вдруг утратив интерес к ней и к её метаниям.
Его накрыло будто волной или внезапной стеной дождя. А когда ошеломление ушло, он увидел скалу в пространстве, которое отсутствовало здесь, но простиралось в его личном измерении. Девушка со скалы улыбалась ему, хотя тогда она этого не сделала. Она прикасалась к нему и сегодня на рассвете, перед самым его пробуждением юными утренними руками, обещая роскошный грядущий день. Она не лгала, и он ждал их встречи. Он сразу забыл, встав утром, и вдруг вспомнил это. Или она напомнила ему о себе, живя где-то в нём. Антон, даже не понимая, что это Нэя сидит рядом с ним, перебирал исколотые пальцы в чём-то несчастной, а ещё недавно такой счастливой швеи и художницы. Мало ли. Поссорились. Характер у Венда как погода над океаном. Лучезарная тишина может трансформироваться в чудовищную бурю. Накаты тёмных валов опрокидывали многих из тех, кто обманывался вначале и по неведению его мирным обличием, усмешливой искоркой глаз, всегда готовых явить с ног сшибающий гнев, если давали повод. Его боялись, хотя и любили. Поддавались отеческому обаянию, искренней задушевности. Люди любят сильных, легко прощая им обиды, снисходя к их порокам. Венд не поддавался однозначной оценке. Чем могла противостоять ему смешная, и как считал раньше Антон, избыточно засахаренная, недалёкая, как считал он же раньше, девушка. Но она была, как понял он впоследствии, добра, отзывчива, изысканно украшена не только снаружи.
– Жаль, – повторил он как эхо вслед за доктором. Соглашаясь с его оценкой.
– Что тебе жаль? – спросила Нэя, ловя его глаза, будто надеясь на то, что он даст разрешение её запутанным мыслям и чувствам. Но ведь это был её выбор, за который она и несла свою личную ответственность.
– То, что вы поссорились…
– Да не ссорились мы! Мы расстались. Во всяком случае, я так решила. Ты же видел, как он ко мне относится? Как будто я особая дева. А я потомственная аристократка!
– Тем более… Я пойду, – и он встал.
– Мне тоже жаль, Антон.
– Чего тебе жаль?
– Что ты не смог полюбить меня.
– Зачем тебе это? – и он ушёл, забыв о ней почти сразу, едва повернулся к ней спиной. Она была наполнением не его жизни. Её смех, её боль, всё это разве его касалось? Её волнующая, только когда он видел её, красота была утешением вовсе не ему, а другому. Даже жёстче всё. Она неприкосновенная собственность другого. И чего именно не хватало этому другому, ему-то, Антону, что до этого? А ведь в ней всё взывало к внутренней тишине и гармоничному слиянию, лишь прикоснись и затихни на её груди, обещающей счастливчику только покорную ласку. А буйному вояке только отдохновение, отрыв и воспарение, но уж никак не соскальзывание в бурный водоворот, грозящий разбить голову. И было бы неплохо, зло думал он, Венду столкнуться с подобным опытом, чтобы оценить «мудриле» не заслуженную им фею «Мечты» с её любовью – даром. И это не было завистью, а только спокойным размышлением на тему о…
Сбоку всё также бесшумно, будто он летал на крыльях как дух зла, возник Рудольф из зарослей кустарника, мерцающего соцветиями своих верхушек.
– Почему она плакала? – спросил он с видом виноватым и сожалеющим. Даже не верилось в то, что только что они ударяли друг в друга молнией взаимной напряжённой агрессии, готовые схватиться.
– Пошёл бы и узнал… – буркнул Антон себе под нос. – С чего бы ей плакать?
– Я же видел, как она прятала своё лицо в шарфик. Я позади вас стоял, неподалёку.
– Ей в глаз попала мушка, – ответил Антон первое, что и пришло в голову. Он не заметил, чтобы Нэя рыдала. – Или лицо вспотело. Жарко же…
– У неё никогда не потеет лицо, болван! И никакая гнусная мушка не смеет прикасаться к её нездешним глазам! Потому что она не потливая троллиха, а Фея Мечты. И то и другое с большой буквы. Это и есть её настоящее имя. Её истинная суть.
– Вы, шеф, напрасно подавляете столь чувствительную женщину своим командным голосом. Честно, я едва не оглох от вашего рычания. Не удивительно, что она и сбежала…
– Так зачем же ты околачивался рядом с ней? Раз уж я подошёл, сваливать надо было!
– Она меня удерживала. Прежде я не верил, что военные очень грубеют от своей службы, даже если от природы обладают рафинированной натурой. Мне есть о чём подумать. Вряд ли я останусь тут надолго. И вряд ли поступлю в ваш десант. Стать безликой единицей вымуштрованного стада мне как-то расхотелось.
– Считаешь, что я как волчара для овец?
– Я не понимаю ваших историзмов.
– Я ведь не только для них, мне навязанных сынков, охранная система. Если бы не мы, в том числе и я, на этой части планеты уже и не было бы этого «Лучшего города континента».
– А что было бы?
– Местная резиденция Паука, должно быть. Ты у Нэи спросил бы, какие лютые то ли маги, то ли факиры, проживают в Архипелаге. А она там жила семь лет…
– Я никогда не лезу в душу, если меня туда не зовут.
– За что тебя и ценю, цветовод Кубани.
– Далась вам эта Кубань! Что это означает-то?
– Родители моей земной жены там жили. И всё хвалились, какие чудные цветы там растут. Бескрайние поля растительных солнц, уходящие за горизонт. Подсолнухи называются.
– Я никогда не разводил подсолнухи, – совсем по-детски обиделся Антон, – я же не аграрий…
– Разве нет? А ведь вместо тебя хотели прислать именно что агрария. Некоего Ксенофана Зотова. Но прибыл ты. И что смешное, тот Ксенофан тоже был моим соперником, но на Земле.
– Однодырник? – поддел его Антон.
– Дурак же! – невольно засмеялся Венд. – Не о жене моей речь.
– И сколько же у вас этих жён и прочих было-то? Со счёта не сбиваетесь?
– Для такого боевитого и молодого парня, кем я и был тогда, очень умеренное количество, надо тебе заметить. Одна невеста, женой не ставшая. Другая жена, не успевшая пройти фазу невесты. Вот и всё, пожалуй. И тут, на Троле, лишь пара. Для столь зрелого моего возраста это не та летопись, которой можно упиваться при её прочтении. Тряхнёшь своей памятью, а там пустынно как-то в смысле её заселения женскими персонажами. Ты ведь и представления не имеешь, какие богатые коллекционеры в этом смысле бывают… Вот доктор Франк. Думаю, он и лиц своих бывших жён не помнит. Его детьми и их потомством можно целый город заселить. А он опять припас эту летопись для нового заполнения её страниц.
– Не думаю, что летопись доктора в его-то возрасте готова вместить в себя хоть кого, – засмеялся Антон.
– Ты не веришь в молодую полноту его старческих чувств? А зря. Я как раз верю. Но в молодости человек воображает, что всё способен понять и испытать так, как это не дано старшему поколению. На самом деле ни черта ничего не ценит. Даже саму жизнь молодость не ценит. И подлинная глубина чувств или понимание этого приходит к человеку лишь в зрелости, когда развивается способность оценить себя и других вокруг себя. Понимаешь? Ты, как и все юные, возрастной шовинист по отношению к тем, кто старше. Я и сам был таким.
– Что же вы не искупались с той ундиной? – Антону надоела его болтовня, но как отвяжешься?
– Место не располагало. Слишком уж многолюдное.
– Так пригласили бы в «Зеркальный Лабиринт», если уж потратились на элитные лакомства.
– Обойдётся без элитных лакомств. И так похожа на сдобную булку. Живёт сытно. Я лучше пирожные каким-нибудь худышкам отдам, студенткам, убирающимся в «Зеркальном Лабиринте». Ты что же, не замечал, какое тут царит сословное расслоение? Одни жиреют не в меру, другие сохнут не по возрасту, а от избыточных трудозатрат и нехватки средств даже для пропитания. Так что и подкармливать надо не всех подряд. А эта привлекательная по виду, но ядовитая по своей начинке, жаба повадилась бродить и на территорию «Зеркального Лабиринта», чтобы девчонок там отлавливать за их вольные художества.
– Какие художества? – опешил Антон. – И как жаба может быть привлекательной? У вас и вкус…
– Есть же такие люди, что спят на ходу и ничего не видят у себя под носом, – усмехнулся Венд. – Ты же там работаешь днями, в отличие от меня. И как только работаешь, если хронически отсутствуешь своими мыслями в реальности. Злиться на тебя всё равно, что на ребёнка, Антон. А опасные земноводные обладают порой очень оригинальной и приманчивой для зрения фактурой, и тебе как биологу должно быть о том известно.
– У вас все женщины или бабочки или птицы, ещё и земноводные. Вы точно шовинист!
– Доктор Франк считает меня расистом, ты кобелём и шовинистом, а она и вообще оборотнем. Вот как мне оставаться добряком при таком предвзятом отношении?
– Шеф, как вы умеете так бесшумно и непредсказуемо появляться там, где вас никогда не ожидаешь? – спросил Антон, усмехаясь забавному наложению собственных размышлений на откровения Рудольфа, но не желая дискуссий на темы о…
– У меня хорошо работают мозговые центры, отвечающие за локомоцию, за бесшумное и быстрое передвижение. Да нас всему учили в Академии ГРОЗ, и не только учили, но и подвергали определённой стимуляции перед броском в глубокий Космос, хотя не всем консерваторам, вроде старика Франка, это по вкусу. В каком-то смысле это же происходит за счёт боле важных и чисто человеческих, более тонких структур, так он считает. И прав, конечно. Приобретая одно умение, взамен платишь чем-то другим, и не исключено, что более ценным. В человеке просто нет настолько бездонной энергоёмкости, чтобы быть всеохватным совершенством, как выдумывают это фантасты. Ты же «ксанфик» – ботаник, тебе учиться и учиться ещё всему. А ведь порывался на меня наскочить. Чудила же! Да я бы тебя с того холма закинул в центр той лужи одним броском.
– Может, попробуете сейчас?
– Отсюда, пожалуй, не докину. Слишком высокие деревья вокруг растут. А ну как ты застрянешь в их вершинах? Придётся доставать при помощи нашей техники, а это уже нарушение строжайших инструкций.
Антон смеялся, даже не желая того. Рудольф как-то совсем по-отечески наблюдал за ним, – Ни разу не видел, чтобы мой Артур так же смеялся, – вздохнул он, – Хмурый парень, как считаешь?
– Артур? Да вы что! Он весёлый.
– Я прекрасно к тебе отношусь. А так, стал бы я с тобой и общаться? Понимаешь, любя тебя, я хочу иметь в твоём лице, если и не друга, то человека, кого мне вовсе не хотелось бы собою коробить…
– Подружку? Антуанету?
– Сам-то понимаешь, чего ляпнул, болван раскрашенный!
– Вы же прекрасно понимаете, что я не могу ответить на оскорбление старшему по возрасту и званию. Зачем же…
– У тебя нет звания, потому и старших над тобой нет. Ты же ботаник-нарцисс бледнолицый, как и те цветочки, которые ты тут исследуешь…
Антон обрадованно решил, что есть повод убежать от него. Но зря и надеялся.
– Не обижайся! Будь ты в моём подчинении, как мои подземные и угнетаемые дисциплиной сынишки, ты никогда не удостоился бы моей дружбы. Субординация, вещь такая… А среди моих сверстников у нас повальный индивидуализм, доходящий до аутизма порой, предельное отстранение друг от друга. Так уж сложилось. И не мне ломать этот сложившийся задолго до моего прибытия алгоритм совместного существования. Даже Разумов не смог оздоровить нашу затворническую жизнь, а как стремился. Всякий заперт в своей сугубо сложной сфере деятельности, где нечего делать непосвящённому в тайны профессии. Мальчики – космодесантники дружны опять же в рамках своего коллектива, а и там не всё гладко. Есть слаженные группировки, а есть изгои. Я деспот, отец и психолог в одном лице. Деспот лишь по видимости, психолог никакой, как отец не всеми любим. Здесь тяжело жить долго одному. И проблематично позволять себе то, в чём отказано тем, кто обитают рядом со мной.
– Почему проблематично?
– Не слышал, что обо мне говорит тот же Сурепин? Феодал, мол, позволяет себе все радости, тогда как прочим их добыча запрещена. Да и для того же Олега я, вроде как, уподобился архаичному божеству, а обязан быть личным примером стойкости и воздержанности во всём. Раз уж я ГОР.
– Я не понимаю Олега и того же Сурепина. Они что, авторитет для вас? Сурепин и его друг Соколик и вообще не из тех, кто сами образцы. Это вы для них авторитет и образец.
– Авторитет – да, но образец ли?
– Кому какое дело, есть у человека потребность в близкой девушке или нет? Да и всё равно, она у вас уже есть. Но вы третируете её, воображаете, что приняли аскезу. Стали настоятелем подземного монастыря? У нас разве монастырь?
– А если все захотят подобного? И что будет? Все мы дружно превратимся в какую-нибудь страну Блаженных, в подземную Аркадию? А кто будет нести службу? Одно дело – иногда, для разрядки, а так?
– И вас это серьёзно заботит?
– Да. Заботит. Тролли её уже травят, исподтишка, боятся открыто проявлять своё отношение к ней. Понимают, кто за нею стоит. А ты думал? Они спят и видят, чтобы её унизить, использовать и выкинуть из своего «Лучшего города континента». У них тут страшная конкуренция за удобное местечко. И что мне стать её мужем? По их дикому обряду?
– Почему нет? Очень красивый обряд…
