Страница 1 из 4
В своих снах он всегда видел себя молодым. Уже проснувшись, Хор-Арх какое-то время не желал расставаться с увиденным. Продолжал лежать с закрытыми глазами. Если бы кто вошёл, решил бы, что он спит. Тело расслаблено, но он чутко слышал всё вокруг, пребывая и здесь тоже одной половиной своего существа. В скальной и довольно сухой пещере цари сумрак. Тихо. Пока. Другая половина его существа пребывала в необозримых густых лесах, где жил один из его Кристаллов – концентратор, накопитель энергии. Он тоже был окутан сумраком, но мглисто-зелёным и влажным. Он жил под слоями травяного покрова. В его информационную кристаллическую сущность входили и прорастали растительные информационные поля сырых и угнетённых трав дремучих глубин континентального леса. И это проявлялось в том, что на теле маленького человека, старого по виду, но не имеющего возраста в понятиях местных людей, прорастали зелёные травинки. Посылаемые в него, волновые колебания и импульсы Кристалла несли в себе генетическую голографическую программу об их структуре. И она входила, вплеталась в спираль его человеческой клеточной ДНК. Приходило время, и травяной покров отмирал, и также он сходил с его кожи с частичками человеческого эпителия. И вновь прорастал. Произошло же это так.
Как-то в его отсутствие в пещеру залез бродяжка, изгнанный или сбежавший сам, то ли от преследования, то ли от безысходности, оттуда, где и располагались концентрическими кругами города и селения Паралеи. Исследователем, а уж тем более заядлым путешественником он точно не являлся. Соседи же Знахаря по пещере, прирученные летучие собаки улетели за прокормом, как они и делали временами, снимаясь всей своей колонией. Воришка долго шарил по инстинктивной уже привычке, по бессознательному алгоритму своего убого существования, даже в дикой пещере ища поживы. Но нашёл только сваленные комья шерсти, да экскременты летучих гадов. Выходя и ругаясь, тряся перепачканными руками, он и нашёл Кристалл. Собственно, его и искать было незачем. Кристалл как раз был поставлен у порога, на свет для подзарядки, а те, что таились в нишах пещеры, вор не нашёл. Этот же схватил и убежал. Что он собирался делать с ним в пустынях? Разве поймёшь. Но на границе диких лесов, где они соприкасались с обитаемой и охраняемой частью континента, его схватила пограничная охрана и увезла с собою для необходимой проверки, поскольку среди бродяг было немало опасных преступников, убийц, убежавших от возмездия. Кристалл даже не столько оказался обронён вором, пока шла его неравная схватка с теми, кто не знал пощады, а ускользнул сам и утонул в лесном покрове.
Где его теперь найдёшь? В бескрайних как океан джунглях? Знахарю это было не под силу. Но связь у них осталась. Они спокойно общались, и Кристалл питал его. Но, к сожалению, хотя и ничтожному, посылал ему вдобавок и информацию трав. Их излучения давали прохладу и тишину. Не мешали, а добавляли ему свои травяные грёзы и их неиссякаемое стремление к свету. Пустяк же, неприятность, заключался в том, что под его хламидой появлялся время от времени травяной покров тоже. Хорошо, что не на лице, думал он. Вот был бы пугалом для детишек. А так, кто увидит, кто и нет. У него было и имя, Хор-Арх. Но никто его и не звал по имени. Знахарь и Знахарь. Он опять стал погружать себя в ускользающий сон.
Из зелёного сумрака, как белая лилия из тихих и стоячих вод, выплывало её лицо, которое он всегда звал в своих снах – грёзах. И Хор-Арх знал, невзирая на его бренное сегодняшнее убожество, что ещё они воссоединятся, что ещё отмерены им годы счастья, – именно здесь на этой планете их совместного страдания и разобщённого пока существования. Пусть это и будет на закате здешних дней. Но он погладит её утратившие пигмент молодости и некогда прекрасные волосы, посмотрит в её любимые, оставшиеся для него единственно – родными, глаза, тронет её покалеченное хрупкое тело… И слёзы полились из глаз Хор-Арха.
– Инэлия, моя девочка, – прошептал он, глотая человеческие слёзы, о существовании которых не подозревал, живя в своём Созвездии Рай.
Она даже не знала, что он устремился за нею следом, едва мудрецы приговорили её к изгнанию. Гордец, самовлюблённый, хотя и прекрасный ликом Хагор, Синеокий как звали его у них, тёмный душой и своим тайным эгоизмом не хотел следовать за влюблённой в него Инэлией, не хотел покидать планету, где познал столько счастья и беспечных, неисчислимых своей бесконечностью, дней. Кто их считал? К чему это было? Но скрыл свой страх. Инэлия отдала ему свою силу, чем и погубила свой Кристалл и себя. Хор-Арх выбрал путь самоотречения добровольно, ради того, чтобы стеречь Инэлию в страшных смертных мирах. Он не верил в самопожертвование Хагора никогда. И он оказался прав. Если бы не отчаянный зов её Кристалла, теряющего силу, когда Инэлия лежала разбитая в пропасти, в горах Архипелага, не выжить бы ей там. Но Хор-Арх услышал и прибыл. Он отдал любимой один из своих концентраторов жизненной силы, она осталась жива, а то, что Хагор потом в Храме Жизни в Архипелаге наложил на её лицо несколько швов, было второстепенно по сравнению с даром Хор-Арха. Сам Хор-Арх зачах, стал сохнуть, пока не усох до размеров небольшого подростка, стал древен ликом, хил и страшен, но Инэлия осталась жить свой положенный тут срок, до исполнения своей, затянувшейся по вине Хагора, Миссии.
Недалёко от пещеры, заросшие лесами, лежали развалины бывшего мегаполиса. Там обитали люди, и Знахарь их лечил. Уже выплывая из сладостного и печального одновременно забытья, он услышал тихое шуршание скорее где-то вверху, за пределами пещеры. Слух его был чёток и тонок. Встрепенулись летучие собаки, сбивая друг друга на лету, истошно тявкая, ринулись на выход, скаля острые зубы. Знахарь встал и вышел следом, чтобы они не напугали кого. Тронуть они не тронули бы. Они рвали зубами только падаль, мёртвую и растительную органику. Но их боялись. Они всё равно нападали для исследования объекта, приблизившегося к их обиталищу, путались в волосах и рвали их когтистыми сильными лапками, что не было приятно.
У входа в пещеру отбивался руками от тучи летунов худой человек в чёрном одеянии. Он еле держался на ногах и, сбивая на лету ту или иную особь, норовил схватить её за лапу, чтобы садануть головой о камни другим тварям для назидания. Он настолько увлёкся своей ловлей, что даже поймал одну из них, самую маленькую и нерасторопную. Невзирая на её укусы, он в азарте махал ею как палицей, так что её истошный визг поспособствовал тому, что прочие отстали.
– Почуяли падаль, – сказал Хор-Арх спокойно, вырывая из рук пришедшего малыша, а это был детёныш. Погладив его и успокоив, убедившись, что особого урона живой твари нет, он отпустил её и присвистнул. Собаки ринулись прочь от пещеры, прочь и от пришлого. Человек же, задыхаясь и кашляя, стал снимать свой летательный аппарат окровавленными руками, бережно кладя крылья рядом с пещерой. Хор-Арх ушёл за исцеляющим снадобьем вглубь своего пещерного обиталища.
– Хочешь сказать, я падаль? – спросил пришлый человек, наблюдая, как Хор-Арх смазывает его кисти рук, больше поцарапанные, чем прокушенные.
– Ты сам это сказал, – равнодушно отозвался Хор-Арх.
– Не чую я боли физической. Абсолютно. А ведь прежде ещё как чуял. Выходит, я и есть падаль уже.
– Что тебе надо, Хагор?
– Помоги!
– А я что делаю? Исцеляю твои раны. Завтра встанешь утром, и следа не увидишь. Только не ополаскивай руки пока…
– Не стоило бы и труда, ибо у меня все раны затягиваются сами по себе…
– А если инфекция? Тело-то у тебя не могучее уж никак.
– Плохой же я себе носитель избрал изначально. Кожа дрянь, кости хрупкие, волосы клоками выпадают, срам смотреть на себя и самому. А уж другие и подавно отвращаются как от той же падали. У меня в доме и зеркал нет. Инэлия как кошка, гулять любит, а в зеркало не смотрится никогда. Как оно у кошек похотливых и водится. Ей всё равно, какова она. Только у Икринки и есть одно в её спаленке. Но я её зеркальце, чистое и мерцающее, в которое она одна лишь на себя и любуется, своим лицом здешнего недоразвитого существа никогда не оскорблю. Проще мне жить так, будто безликий я. Недавно вот, ребро поломали мне, пришлось опять последний уже Кристалл-концентратор энергии на заживление тратить, а он у меня иссякает уже…
– Кто ж на старого напасть посмел? – участливо спросил Хор-Арх.
– Так сбросили сверху из летающей сферы.
Хор-Арх молчал, ждал объяснений.
– Не ожидал я такого никак. Думал, отдадут в один из домов неволи, а уж оттуда я бы ускользнул, коли там выяснилось бы, что не той внешности оказался искомый ими преступник. Ошибочка случилась. Старичка беспомощного захватили вместо настоящего-то злодея, – и он довольно хихикнул, будто этот сценарий и был реализован. Но вспомнив, что всё пошло не по его задумке, плаксиво добавил, – А они потащили зачем-то в пустыню, где и скинули вниз! Недоразвитые существа! Да так стремительно это проделали, что я никак бы не успел крылья свои развернуть. Да и как? Если в тесную машину запихнули? А тут ещё и маска с лица потекла, время не рассчитал. Мог бы и расшибиться совсем!
– Как же ты попал к пришельцам из звёздного колодца?
– Так и попал. Эксперимент я ставил… – тут он смолк, сжав узкие губы в ниточку, – До тебя мои дела не касаются. Как и твои делишки мне не любопытны.
– Прибыл-то зачем?
– Помоги!
– Опять помоги.
Старик сел прямо на камни у ног Хор-Арха.
– Болею я. Ноги уже скоро держать не будут.
– Мудрено ли. Удивительно, как ты ещё и держишься.
Старик заплакал уже по-настоящему, – Как не хватает мне моего Кристалла-родителя! Как мне хочется хоть ещё раз увидеть его сияние. Ощутить его любовь, напитаться его силой.
– Нет его давно. Растворился он там без тебя. От тоски. Исчах.
– Зачем так вышло, скажи? Почему у Инэлии померк Кристалл? Почему именно у неё?
– Кто же это и знает. Почему один болеет, а другой нет.
– Её Кристалл был самым красивым в нашей округе, как и она сама. Они вместе так сияли, так сияли! Все приходили любоваться её нежнейшим лицом, его неповторимой игрой света, а я был так горд за неё, так благодарен за внимание её. Она отражала в себе сияние своего Кристалла. Она была краше всех для меня…
– Не только для тебя.
– И вот её постигла такая беда! И нет у нас, и никогда уже не будет наших Кристаллов, наших целителей, нашей души!
– Зато он будет у её потомков, если, конечно… – Хор-Арх замолчал.
– Какой она была! А какой стала? Видел ты её? Не узнал бы. Изуродована вся. И внутри, и снаружи. Сколько горя, извращений и ужаса этого мира вошли в её нежнейшее некогда существо. Ведь когда она там только что и появилась, они столбенели от её вида, слепли на время от её сияния… Всё не так! Всё не так! Не так уж и совершенен был наш мир, как я думал. Выкинули её, меня…
– Не ной! – грубо сказал Хор-Арх. – Ты кому жалуешься?
Хагор поднял залитое слезами лицо и замолчал, глядя на лицо этого полу ребёнка – полу старика.
– Да, да. Тебе ещё тяжелее, чем мне. Знаю я. Но кто и поймёт меня, как не ты? Инэлия давно уж не слышит меня. Занята лишь своим растительным миром, цветами, саженцами. Она сама перешла душой в мир растений. И внучка не нужна ей. Всю свою любовь отдала она той, непутёвой своей…
– Даже сейчас, даже сейчас ты говоришь такое о ней! Кого не удержал, струсил! Замолчи же!
– Виноват, чего уж… А всё же лучше, что нет её теперь. Хотя как тоскую я, не понять тебе того. Как хороша она была, как хороша! Её земная составляющая давала ей то, что сводило меня с ума! Я терял ум! Моя любимая Икруша, как ни привязан я к ней, лишь её бледное подобие, как бы размытое. В Гелии же было проявлено сияние нашего мира. Как увидел её этот самец с Земли, так и утащил в свою подземную базу. А она, смешная была, любопытная. И стал он там учить её своим премудростям. И не отпускал уже от себя. Повторила она неудачную здешнюю судьбу Инэлии…
– Не уберёг-то от опрометчивого выбора почему?
– Как же убережёшь-то? Видимо, сильна эта человеческая страсть. Убежала сама, а ведь была почти дитя. Он, недоразвитое существо, во всё виноват! Не умел беречь её сразу, не сберёг и потом. По их земным понятиям, вроде как, зрелый муж. Да какой там зрелый! Не было в нём никакой зрелости, лишь круговерть безумных страстей. Не удержал, как стала она хлестать эту Мать Воду. Дескать, не слушалась, всё делала нарочно, включилась программа на саморазрушение. Какая программа? Доживала она, как тень самой себя прежней. Не сберёг красоту нездешнюю, терзал за то, что другие её видели и себе желали. Сколько мог я на страдания эти смотреть? А уж потом она и вовсе лишилась ума. Сама себя показывала местным управителям, желая только одного – мести, как она её понимала. Встанет на искрящийся круг и вертится, чтобы соблазнять местных человекообразных своей красотой. Разгуляться ей он не давал, конечно, боялась она его. Да и лишиться его стабильных даров разве хотелось ей? Но власти над ней, какую имеет муж над женой, он не имел. Правда, брать её никто не смел, коли она не рабыня и никому добровольно не продавалась. Каждый подозревал, что кто-то из того или иного властного клана ею обладает, но скрывает своё счастье. Гелия всегда являла людям свою независимость и телесную неприступность. Как было мне это выносить? У неё ведь, как и у Инэлии в своё время, душа утратила способность радоваться, способность сиять. Только на волшебных снадобьях доктора Франка Штерна и жила она последнее время. А этот Венд слёзы лил как дракон пустыни после того, как её не стало. Спохватился, что упустил, не сохранил, да поздно было…
– Сам ты виноват во всём!
– Да, виноват. Знаю. Напитала её Паралея своим пороком, а она, чистая душой, отразила в себе этот нечистый мир, как зеркало глупое. Что она понимала? Радовалась ещё, вот какая я великолепная да талантливая, все меня любят… порочная, а душой дитя…
Они посидели молча. Хор- Арх глядел ввысь на темнеющее опаловое небо, а Хагор смотрел вниз, в тёмный беспросветный камень.
– Вот что я скажу тебе напоследок, Хагор. Не увидимся мы с тобою более. Инэлия принесла себя в жертву ради тебя. Твой Кристалл был внутри уже в глубоких трещинах, разломах. Решила Инэлия дать тебе часть энергии своего Кристалла. Он у неё был действительно ярче и мощнее других. Она выбрала тебя первая, думая исцелить тебя своей силой, но твой Кристалл, впитав в себя всю её силу, лишил её всего. Она тебя не любила. Она… ты лёгкой игрой был для неё поначалу. Ради красоты твоей она с тобой и общалась. А потом тебя пожалела. Стал меркнуть её чудесный Кристалл. Но не сказала она мне ничего. А то бы я свою силу ей всю и отдал. Она же это знала. И не захотела меня губить. Проснулась однажды и не увидела через его прозрачные стены ни светила нашего, ни лучей его. Поняла она всё. Вышла и пошла на совет Мудрецов. Они и сказали ей: «Иди, ищи себе замену. Должна дитя своё дать Владыке Красной Звезды через посредника, через Зелёный Луч, чтобы смог Он восполнить ущербность нашего мира, вырастить другой Кристалл, новый и мощный, и вместе с ростом его вырастет твой ребёнок в нового, ещё более совершенного Ангела, чем была ты, его мать». Ты же, Хагор, трусил, не хотел идти, но пошёл. Гордый был, боялся прослыть ущербным. По мне лучше бы остался. Сидел бы в своём Кристалле, а с нею кто хочешь пошёл бы вместо тебя. И Миссию она бы выполнила без тебя. И мук своих не испытала бы. Что вынести-то ей пришлось? Душе ангельской? Не помог ты ей, а погубил всё.
– Как же ты тут очутился? – тихо спросил Хагор.
– Как? Не мог я жить без Инэлии. Вот как. Сам и ушёл. Один свою уже Миссию тут несу. Бедных и увечных, кому ещё хуже, исцеляю. Как могу, поддерживаю. Вот и тебя тоже. Чего уж. Помогу.
– Да. Вижу я, как изуродован ты тёмными излучениями Энтропизатора. Знаю и жертвенность твою, до которой мне и не подняться. Ты добровольно ушёл к самым обездоленным, у них никогда не будет здесь будущего. И я преклоняюсь перед величием твоей Миссии, перед тобою. И презираю я себя так, как и представить ты не можешь.
– Не прав ты, что не видишь их будущего. Будет оно у них. И скоро изменится мир этот. И как бывает часто в истории развития подобных миров, долго зло длится, да мгновенно кончается. И тот, кого ты тут, столь распалённый своей ревностью, клеймил, ещё сослужит службу этому миру. Освободится и Паралея от мертвящих её наростов, найдутся и силы, что притормозят точку роста зла, а вслед за этим начнётся возрождение. Набрав силы, мир Паралеи не будет подвластен отсебятине правящих и неправедных сословий.
– Кто ж сможет выправить её пути? Знаешь это?
– Не буду называть его имя. Имён много, а все не те, не родные.
– Загадками говоришь. Подумал было, не о Пауке ли речь твоя? Да быть такого не может!
– Однако ж, он хочет тут остаться ради будущего Паралеи. И ему это позволили.
– Потому и позволили, чтобы он со своим субъективным, а потому и ущербным пониманием добра застрял бы навсегда на своих островах, среди искусственных гор, в своей бесплодной душевной маете. Только и он поймёт, что это вовсе не благо, к которому он столь стремится теперь.
– То, что у тебя с ним вражда, не означает, что и я считаю его своим врагом. Вы оба неправы. А кто там из вас хуже, кто лучше, решит дальнейшее развитие событий
– Что же, – задумчиво произнёс Хагор. Мало озабоченный процветанием Паралеи, он думал только о своём. – Не думай, что тебе тяжелее, чем мне. Хуже, чем мне, никому в этой космической дыре и нет. Поэтому я и пришёл просить помощи как милости. После злодеяний своих как смогу я предстать перед Владыкой Красной Звезды, в лучах всепроникающего света? Как же мягок, как чудесен был свет нашей Звезды! С какой любовью он питал наше существо и входил в каждодневное общение, давая нам счастье жизни в оживляемых им, прекрасных просторах нашей планеты. Мы не ведали зла и боли, страха и убожества, мы были устремлены к бесконечным познаниям бесконечных миров. Как болят мои глаза и сердце, опаляемые резким и беспощадным светом чуждой Звезды Ихэ-Олы. Он кажется мне искусственным и не одухотворённым. Он не в состоянии пробить, разрушить те информационные тёмные купола, что сотворило над планетой их безбожное коллективное человечество за столетия неправедной жизни. Кто сотворил это светило? Какой неласковый и бесчеловечный демиург? Как зла и страшна эта планета, освещаемая своим равнодушным к их бедам, не отзывающимся на их молитвы, Чёрным Владыкой.
– Они отринули своих старых Богов.
– Так и теперь их души не проницаемы для света по-настоящему. Как грязные окна, они впускают в себя лишь малую часть Того, кому они строят свои Храмы. Надмирному Свету, как они говорят.
– Не тебе судить! А сам ты кто, чтобы осуждать чужое зло, творя зло личное? Как ты мог! Как мог пролить столько крови невиновных людей? Ты также стал причастен к загрязнению единого живого поля планеты, ты также стал подобен худшим из числа здешних обитателей, которых ты называешь недоразвитыми существами. Чем ты лучше? Чем лучше ты того землянина, кого столь тут и гвоздил? – лучистые глаза на странном лице, и старика и ребёнка одновременно, смотрели как бы сквозь Хагора.
– Ты жесток ко мне! Ты прав, а всё равно ты жесток. Как более старший, более мудрый, отчего ты не пришёл сразу ко мне, как явился на планету? Почему ты так долго скрывал своё присутствие здесь? Не на кого мне было опереться в моих метаниях и поиске выхода из тяжёлых ситуаций, к коим не был я готов. Разве мог я один противостоять Обаи? Он настолько старше и умнее меня, настолько сильнее, прозорливее в отношении будущего. Он беспощаден и бесповоротно ушёл от нас в своём пути. А я был совсем один, без поддержки и совета.
– Для чего тебе надо было ему противостоять? Ты же первый затеял безумную вражду с ним!
– Он мне угроза!
– Так ты сам погубил тех, кто стал на этой планете родными ему существами!
– А он? Ты забыл, что он натворил?
– Это ты будто бы забыл, что натворил сам, – Хор-Арх горестно вздохнул.
– Если быть прямодушным, каковым я и обязан быть, в последнее время я и сам не понимал, люблю или ненавижу я Гелию. Но своего ангела Икри я люблю так, как меня самого любил мой родной Кристалл. Она хочет счастья только с ним, со своим Избранником, а он был не свободен.
– Он всегда был свободен, – сказал Хор-Арх, – но ты утратил след, потому что душа твоя ослепла от подлости. Он обязательно нашёл бы твою внучку, а девушка Голу-Бикэ отошла бы в сторону и всё приняла. Она любила его, а он её нет. Молодость, одиночество на чужой планете, но это не было любовью.
– Я запутался, а немощь моя нарастает. Я должен восполнить полноту нашего мира. Я отдал земному человеку всё – двум, потому что не понял, кто из них есть тот, кого ждала моя Икри. Они были черны и чудом лишь не обуглены оба. Я отдал всю силу своих Кристаллов-концентраторов, после чего я лишён уже всего, кроме оставшегося головного Кристалла, едва поддерживающего немощный биологический ресурс моего носителя. Надо же было такому быть, что эти недоразвитые существа, свалившиеся сюда из звёздного колодца, оказались столь неразличимы для меня. Благодаря мне они оба возродились после того, как Паук уловил звездолёт людей в гравитационную ловушку.
– Вовсе не благодаря тебе, а благодаря твоим Кристаллам-помощникам. Не ты наделил их силой, а Владыка Красной Звезды.
– Хагор бубнил своё, пропуская замечания Хор-Арха мимо ушей, – Паук надеялся, что загубит окончательно мою Миссию и на этот раз. Знал, что Икри никого уже не полюбит так быстро, как это требуется. Время вокруг меня всё более и более сжимается, а Инэлия, она не знает, как обращаться с крыльями, где место нашей связи и встречи с Зелёным Лучом. Инэлия окончательно выпала из Миссии и слушать о ней не желает. И представь только, каков был мой выбор, как был он страшен! Кого спасать? Гелию или того, кого ждёт Икри? И я отдал всё земным людям. Они выжили, а она нет. Да и надо ли было ей тут выживать? Она обуглилась вся! Её чудесные конечности, сводящие с ума этих самцов, были оторваны от её столь чудесного и, казалось, вечного ангельского носителя. Я метался как сумасшедший вихрь, обжигаясь сам в остаточном излучении упавшего и взорвавшегося звездолёта, выбирая, кого ж спасать-то? Ты же видишь, моё лицо так и не исцелилось от нанесённых мне повреждений. И эти мальчики, они никогда уже не узнают, что я стал их вторым родителем, отдав им свою силу. И вдруг он вместо того, чтобы ждать встречи с моей Икри, полюбил другую? Ради чего же я спасал его? Такой чудовищной ценой все оплатить и всё потерять? Легко ли было мне пойти на убийство невиновной ни в чём девушки? Но она встала на чужом пути, и её сшибла Миссия, высшая по сравнению с ней!
– Ты сам выдал Пауку свой замысел, уловив образ земного человека и раньше времени дав для созерцания своей внучке. К чему и были эти, как видишь, опасные игры в её преждевременные грёзы. Она полюбила бы не его, так и другого.
– Я боялся ошибки, повторения того, что было с её матерью. Когда её уловил сильный и ненужный ей человек. И чтобы не произошло этого с моей малышкой Икри, я и дал ей полюбить его лик заранее.
– Вот видишь, что и вышло. Ты недооценил всё ещё большого могущества Обаи. Он научился усиливать свой носитель, проникнув в своё время тайну земных пришельцев, чьи головы он старательно изучал у себя на островах. Что-то понял, что-то нет…
– Он стал подобием всепоглощающего чрева!
– Он их не убивал. Они погибали в боевых схватках с его воинством. Ему доставляли лишь часть их останков. Гелия доверяла Обаи. Он сумел расположить её к себе. Уверял, что в детстве носил её на руках, когда она жила на островах Архипелага. Да ведь так и было. Он любит детей, в отличие от тебя. Он же умолял Инэлию отдать девочку ему, чтобы стать её воспитателем и охранителем. Инэлии на тот момент было всё равно, а ты того не пожелал. Мало того, так придумал какую-то бредятину, что владыка островов подвергал её и мать Инэлию каким-то экспериментам, из-за чего они обе и лишились части своего здоровья. Вот зачем ты такое плёл? Ты уклонился в ложь настолько, что уже и сам не отличаешь, когда ты говоришь правду, а когда лжешь! Потому и Гелия считала тебя больным фантастом. Не верила тебе никогда. Она и поделилась с твоим врагом вашими с ней планами, явив ему образ юного землянина. Она не знала ничего. Инэлия по затмению своей души не могла ни о чём поведать ей связно… – Хор Арх внезапно умолк, а Хагор ничего не спросил. Глаза его были мутны, их затянуло плёнкой, как у птицы.
– Да ты пьян? – поразился Хор Арх, зная о его позорной слабости. Но Хагор тряхнул головой, и глаза его вновь просияли синевой.
– Отключился я. Так это. Силы всё чаще покидают меня, и я порой засыпаю на ходу от слабости. Ветхий я телом своим. А настойка – это так, баловство, ничего уже не меняющее для меня. Договаривай уж.
– И преждевременные грёзы твоей внучки едва не стали причиной гибели того, кого ты ждал, – закончил Хор Арх. Внезапная сонливость Хагора заразила и его. Хотелось лишь одного, чтобы Хагор поскорее исчез с глаз долой.
– Весь этот план придумала бедняжка Гелия. Она так боялась повторения своей судьбы для дочери, что стала просить меня: «Отец, улови его образ и всели в сердце моей дочери, чтобы она уже не смогла вступить своей ищущей душой в западню, обольстившись пустой красотой. Я и подумал, может так и лучше? А видишь, что вышло. Я утратил её, мою Гелию. Как я страдаю без неё! – Хагор опять с лёгкостью заплакал. Обильные слёзы залили его тёмное и старое лицо, вызвав нескрываемую жалость в его маленьком собеседнике.
– Надо же и тебе дать толику утешения. Пауку не удалось окончательно и навсегда ускользнуть от настигающего его возмездия, как он о том мечтал, – сказал он Хагору.
– В чём же видишь ты возмездие, коли он владыка целой страны, он блаженствует, а мы тут с с тобой пресмыкаемся, всё одно что твои пещерные твари…
– Возмездие это его страх, его вселенское одиночество. В чём его блаженство?
– В том, что никто не препятствует ему в его своеволии. Он не чувствует никакой боли!
– Он её чувствует. Он способен к страданию, как и все здешние люди.
– Зато ему всё равно, что от него отвернулись его же сородичи, – возражал Хагор, размахивая руками, ставшими зелёными от снадобья. – Зелёный стал, как ты, – заметил он. – Трава-то из меня не полезет от твоих снадобий? Да, он ничуть не страдает, что ему закрыли вход в наши миры…
– Это не так. Он получил посыл о возможном для него прощении в будущем.
– Так ему послали утешение, а мне лишь и остаётся ждать обещание грядущей кары со стороны Паука? Ему свободу и утешение, а мне ни того, ни другого?
– Ты сам и создал все те риски для себя, которых теперь страшишься. Ты утратил связь с Владыкой Красной звезды, как и понимание языка родного мира. Ты зачем убил Нэиля?
– Разве я? Это были те самые хупы, которых он отловил во время поимки людей для работорговцев. Вернее, те из хупов, которым удалось убежать от поимки их военными. Они его выследили и прикончили выверенным ударом, сломав ему шею. Ведь в числе хупов оказался и разжалованный телохранитель самого Ал-Физа! Не только земляне владеют этим боевым приёмом, не только я способен ломать им хребты своим Кристаллом. Тон-Ат никудышний врач и не производил вскрытия. Кто бы ему такое и позволил? Тело офицера-аристократа из самой охраны Коллегии Управителей сразу же увезли с места преступления. Тон-Ат всего лишь сделал свой вывод по внешнему и торопливому обследованию тела, пока не прибыли военные и не забрали его. Ведь он психиатр и селекционер растительных форм здешней жизни, а не эксперт по криминальным смертям. Он лишь глянул и отошёл, вернее, его оттеснили те, кто и прибыли по вызову соседей. Весь двор сразу же оцепили и посторонних разогнали. Ведь это же Тон-Ат дал тебе свою версию событий?
– Откуда ж ты-то познал все подробности?
– Так я там был. Я видел расправу…
– Видел и не заступился?!
– А каким образом я бы это проделал? У меня нет как у Рудольфа испепеляющего луча. И мой Кристалл в этом случае, когда убийство уже произошло, чтобы изменил в сложившейся ситуации? Ну, перепилил бы я шею тому верзиле, а толку-то? Разве это воскресило бы Нэиля? К тому же того хупа вскоре нашли со сломанным шейным позвонком в одном из злачных заведений столицы. Тоже, видать, отомстили за гибель аристократа его коллеги по воинскому ремеслу. У них там бесконечные битвы, убийства. Они все друг с другом воюют, была бы причина для ненависти. А таковые причины их же жизнеустройство продуцирует без конца. Тогда как на любовь и прощение они всегда скупы.
– Ты мог бы отпугнуть их хотя бы тем, что стал бы свидетелем и препятствием для их преступного умысла. Мог бы созвать криком жителей дома поблизости, вспугнуть бандитов, рядящихся в хранителей уличного порядка.
– Чтобы и меня, если уж не убили одним ударом, так утопили бы в том дворовом бассейне?
– Никто не стал бы препятствием для отчима Нэиля провести собственное вскрытие и исследование. Он нашёл бы возможности проникнуть туда, куда ему и необходимо. И он сделал это, в чём я и уверен. Я не верю тебе, Хагор, зловещий ты сказитель. Ты лжец, а к тому же и трус. И был им всегда.
– Прав ты. Что уличил меня в трусости. Таков я и есть. Что стоило мне тогда, в тот день скинуть того землянина в пропасть, над которой мы сидели? Когда я прочёл в его скрытых и для него самого тёмных глубинах и понял его замыслы о моей Гелии? Она сидела, любуясь, играя его рукой, а он мысленно уже входил в неё в нечестивых своих мечтах. Был он тогда весь изголодавшийся по женщинам, одинок, хотя ещё и горд для того, чтобы опуститься до мутного греха. И вот тогда я подумал, а что если скинуть его в пропасть? Толкнуть в спину? Мой Кристалл – усилитель был при мне, но я испугался его жуткого оружия, его силищи. Вдруг он одолел бы меня? И уж точно убил бы. Как же тогда моя Гелия, моя Инэлия? Здесь и без меня? Струсил. Да. За себя больше, чем за них. Только за себя и боялся. Всегда его боялся. И он это знал. Он постиг мою трусливую сущность сразу и нарочно пугал своим оружием, забавлялся! – тут Хагор с ожесточением засверкал глазами и сжал свои сухие и узкие губы. Слёзы пропали, будто его старческая и столь же сухая кожа впитала их, как песок пустыни. Он и казался красным и тёмным ликом подобен этим пескам. – Что мне и за дело до этого грязного и подлого провала Вселенной? До их жизней и до их смертей? Если у меня своя лишь цель. И смысл существования моего скрыт не здесь. И в ответе я лишь перед своей Родиной, а не пред их выдуманным Надмирным Отцом-Светом. Какому еще Свету есть до них и дело?
– Я помогу. Не заходись ты! Не каркай своей ненавистью! Но никому не принесёт это счастья. Ни ему, ни ей. Знай это! Ты всё испортил уже тогда, когда решил дать Инэлии место в комфортных садах здешних хозяев. Заменил впавшую в летаргию дочь аристократа Инэлией, сведя старика с ума. И то, похороненная дочь приходит в его дом, у кого и выдержит ум?
– Так ведь она задохнулась бы, если б её похоронили! К чему и готовились. Я явил всемогущество, равное по силе лишь местечковым их Богам!
– К чему это было? Вся та поспешная бутафория с громом и молнией, так сказать. Девушка была обречена по любому. Летаргия с неизбежностью перетекла бы в подлинную смерть, ибо от её болезни на планете Паралея исцеления не найдено. Это же я исцелил Инэлию уже после её воплощения в местного носителя, выбранного тобой. Абсолютно негодного, обречённого уже носителя! Ты слышишь? Я! Потому я и усох до состояния ребёнка по виду! Себя я потратил… ради неё…
– На то ты и врач. А я… твоими знаниями не владею…
– Но ты нарушил данную инструкцию. Надо было искать среди обделённых разумом при прочих физически сносных данных. Вот тогда ты бы и явил реальное уже могущество. И реальное благо. А ты? Погрузил ум аристократа в туман иллюзий, чтобы дать Инэлии комфорт. Пристроил в элитное сословие, но погубил её миссию. К тому же вся твоя последующая и безумная самодеятельность… Ты скомкал все задуманные чертежи будущих событий. Образ Антона зачем уловил прежде времени? Из-за тебя «Финист» попал в страшный капкан демона Паралеи, пробивший его насквозь. Если бы «Финист» встретили в горах земляне, всё было бы иначе. Антон встретил бы Икри обязательно, раз уж она дочь ГОРа подземного города.
– Я спас его! И случайно ещё одного…
– Пусть так. Но сколько погибло там и местных, и землян из тех, кто были в звездолёте? А Гелия? Ты тоже косвенно виноват в её гибели. Но ты всё равно не смог бы спасти Антона от удара ножом, что нанесли ему в тюрьме. Там его не спасли бы и земные технологии, заключённые в его земном организме, ибо они утратили свою силу в результате того взрыва, когда он, если по сути, сгорел…
– Какие ещё технологии? Они недоразвитые существа.
– Те, кого ты называешь недоразвитыми существами, сумели очень близко подойти к разгадке скрытых резервов в человеке, во многом преуспели. И преуспели бы ещё больше, если бы придавали больше значения нравственной составляющей своего существования во Вселенной. Это и к тебе относится.
– Ко мне? Ты ставишь знак равенства между мной и этими недоразвитыми существами?
– Недоразвитым существом оказался ты! Если бы наши кураторы не дали мне знать, что парень попал в дом неволи, чтобы я вытащил его оттуда, поскольку ты на тот момент без всяких уже сил валялся в одной из своих пещер в горах…
– Я восстанавливал свой головной Кристалл, истратив едва ли не полностью, его ресурс. Я едва не погиб! Едва не стал уже местным трупом. Я не сумел отличить из-за копоти, где он, а где другой, который с ним был одного возраста и комплекции. Мне пришлось буквально воскрешать двух вместо одного! Я спешил, чтобы опередить бесполезную уже суету местных спецслужб на месте взрыва. Когда крылья дотащили меня до моей пещеры, я уже реально окоченевал и через раз дышал от упадка сердечной деятельности. А ты говоришь, что я не исполнил свою миссию?!
– Но ведь та трагедия есть результат причинно-следственной связи, запущенной твоей же самодеятельностью.
– Когда я вернулся после восстановления к Инэлии, она спросила: «Кто ты, несчастный путник? Пройди и отдохни в нашем тенистом саду». И вынесла мне пакет со снедью, приняв за нищего. Она не узнала меня! Я ссохся и потемнел как мумия. Моя малышка Икри поначалу пугалась меня, не признавая во мне своего любящего дедушку. А потом плакала, что я столь жутко заболел, и никто не может меня исцелить. Если бы не Мать Вода, это их местное и универсальное лекарство баснословной стоимости, конечно, я бы так и не оправился после того ущерба, что и понёс ради недоразвитых существ. Тут уж материальная щедрость избранника Гелии оказалась очень кстати. Он не скупится ради своей доченьки, а я умею вести домашнее хозяйство экономно и разумно. Наливкой собственного изготовления торгую, плоды нашего обширного сада, опять же, продаю перекупщикам, как и диковинные цветы, выращенные Инэлией. Сами аристократы покупают её растительные диковинки. Мои девочки живут в сытости и в баловстве, благо у них умеренные потребности. А всё же… Возмездие настигло нас с тобой, Хор-Арх, за наше беззаветное служение Родине, а не Паука-Обаи, отступника и честолюбивого безумца. Он полон сил и оптимизма, а мы с тобой выглядим, как два устрашающих уродца…
То, что его обозвали уродцем, не произвело ни малейшего впечатления на Хор-Араха, – Теперь твоя внучка более чем наполовину человек земного типа. Она, полюбив, перестанет тебе подчиняться. Она сильнее матери, но даже и Гелия не захотела подчиниться тебе и уйти в Зелёный Луч. Полюбив землянина, она стала другой, не той девочкой, которая смотрела тебе в рот. Ты считаешь его недостойным, но достоинство в твоём понимании, оно какое? А если и внучка не захочет? Ты так и умрёшь тут, без права возврата в наше Созвездие. Ты разделишь участь Паука. Помни. Человеческая составляющая в ней сильнее уже нашей природы. И ты уже не можешь вмешиваться в события. Не будь ты труслив, твоя Избранница не претерпела бы столь тяжких увечий, её возлюбленный остался бы в живых, а её девочка Гелия родилась бы в мире нашего Кристаллического совершенства. И не прожила бы здесь свою невесёлую жизнь, короткую и несчастливую. Инэлия обладает другой, жертвенной природой. Она вошла бы в Зелёный Луч, искрясь от счастья. А теперь можешь ты представить, что произойдёт с более чем наполовину земной природой твоей внучки в Зелёном Луче? Какую муку она испытает, твоя Икри, не будучи такой, как мы?
– Но тебе ведь открыто, захочет ли она войти в Зелёный Луч?
– То мне неведомо. Ибо это зависит уже не от нас, а от земного человека. – Хагор хлюпал носом от горя или от пронзительной сырости близкого озера. Надвигающийся вечер принёс вместе с сизой мрачностью небес холод. Заиленное прибрежное мелководье оглашалось стеклянно-звучащим хором брачующихся земноводных.
– Ну и сырость тут! Затхлость. Скверно! – раздражался Хагор.
– Прохлада. Свежесть. Хорошо, – дышал полной грудью Хор-Арх, с удовольствием прислушиваясь к скрытому от глаз таинству продолжения жизни со стороны малых тварей.
– Туман-то какой прёт от воды. Ты как тут и выживаешь, не стынешь?
– Озеро дышит. Чуешь, какое чистое у него дыхание?
– Как это вода может дышать? – зло перечил Хагор.
– Вода-то не может, да ведь она жизнью наполнена от поверхности своей до самого дна.
– И где ж тут чистота? В чём она? В мерзких лягах, в вонючей рыбе или в вечно гадящих и изъеденных блохами водоплавающих птицах? – Хагор был подобен маленькому ребёнку, выражающему своё капризное несогласие старшему и терпимому.
– Она в самой их безмолвной душе, в их послушании законам мира.
– Где же и безмолвие? Орут так, что вибрация всю атмосферу вокруг сотрясает.
– Безмолвие – это значит отсутствие скверных слов. А их собственное звучание – это их способ проявления себя в мире. Они заявляют о том, что они живые. Своим запахом, своим криком, шелестом и щебетом они и выражают свою суть.
Лес, росший вокруг, накрытый опустившимся с небес сумраком казался сплошной, непроницаемой и чёрно-фиолетовой стеной. Там, за нею уже кто-то тоненько вскрикивал, шуршал, иногда с треском ломались сучья.
– Не страшно тебе тут? Одному?
– Чего ж в лесу может быть страшного? Зверь зря не нападёт. Если его повадки знаешь, сам не сунешься, где он охотится. А деревья не кусаются.
– Лес не сам по себе страшен, а злодеями, которые в нём бродят. Люди страшнее зверей.
– Ко мне не сунется никто. У меня стража. Летучая.
– Как ты можешь жить в этой вони? Эти собаки настолько нечистые…
– Вонь исходит от ужасных человечьих городов.
– Не скажи. Люди, благодаря своим техническим приспособлениям, хорошо научились маскировать свою вонь и прятать от глаз, куда подальше, свои нечистоты. В городах цветут цветы, играют бликами тысячи окон, особенно на рассвете и закате. Резные башни и мозаичные крыши бесчисленных зданий, затейливых храмов нагромождены не абы как, а следуя определённому и продуманному порядку. Дороги гладкие и удобные для ходьбы и для езды на быстрых и сверкающих машинах. По ночам искусственные огни освещают улицы ярче звёзд, благоухают нарядные женщины, для мужчин открыты сотни увеселительных домов, где вкусная и ароматная еда. Города людей очень красивы. Имею в виду внешний фасад. Всё скверное умело скрыто за стенами.
– Чем и не жизнь, а Хагор? Особенно после бутылочки «Матери Воды»?
– Она уже не помогает мне, не глушит мою боль. Как же болит у меня всё! Глаза не различают цветов, рот не чувствует вкуса того, что я вынужден в него пихать, кожа зудит и трескается, внутренности при малейшем неловком движении как тяжелые булыжники бьют изнутри мои вялые мышцы и скрипучие кости. А травы и настои Инэлии приносят только временное облегчение. Поскольку не телесная моя мука, она другого свойства…
– Не ной! Лети! – властно приказал Хор-Арх, и Хагор подчинился. Хор-Арх долго смотрел ему вслед, пока Хагор, похожий на крылана, не растворился в сумеречном небе. После этого Хор-Арх осторожно спустился вниз к воде. Он заметно выделялся белеющей туникой на фоне почти сплошь чёрных зарослей и скал. И только озеро светилось остаточным светом неба, отражая его в себе. Пока ещё малочисленные, звёзды просовывали свои острые щупальца сквозь обесцвеченную атмосферу, ища тех, кто им поклонялся и возносил оттуда, из непроглядного низа вверх своё восхищение их недосягаемостью, их блистающей красотой. Склонив лобастую голову, опустив длинные руки, маленький и нескладный, похожий на пустынника, высушенного постом, Хор-Арх вовсе не молился Вышнему, как могло бы это показаться случайному свидетелю, будь он тут. Он продолжал то, что и прервал настырный соотечественник, то есть плакал, стоя на берегу лесного озера.
На берегу лесного озера обустроили пляж. Пески планеты имели одну особенность, в зависимости от слагающих местность пород и почв, пески были разноцветные. У озера, расположенного в прилегающей к лесопарку зоне, где сам лесопарк переходил в обычный и дикий лес, пески выглядели розоватыми, и в отсутствии облачности они искрились от включений мельчайшего кварца, отражая в себе молочно-белое светило, если в ясный день. В периоды духоты и жары здесь купались, и моду эту ввели обитатели «Зеркального Лабиринта», они первыми освоили и пляж, и озеро с его неглубоким и песчаным дном. «Мечту» завалили заказами на пошив купальных костюмов и платьев.
Антон предпочитал купаться в горах или в подземном бассейне после тренировок. Проявлял ли он брезгливость, как и Венд, к местным? Нет, конечно. Но обилие людей не располагало к купанию. Зато доктор Франк купался тут часто. Он подсел к Антону, сидящему на поросшем выцветшей травой склоне крутого берега, чуть вдали от песчаного пляжа. Довольный и мокрый доктор растирал себя пушистым местным изделием.
– До чего нежный у них текстиль. Если бы не его чрезвычайная тонкость, я бы сказал, что по своим бактерицидным свойствам он похож на земной лён.
Франк улыбался, и широкая эта улыбка собирала в складки его щёки. Всё же старость доктора временами и проявляла себя. Но отменное тренированное тело вводило в заблуждение в отношении его возраста, весьма солидного. Ткань его купальных шорт не впитывала воду, а жара моментально высушила влагу со смуглой кожи, и доктор выглядел сухим, будто и не купался. Слушая Антона, он одновременно пристально за кем-то следил, глядя с холма вниз. Проследив направление его взгляда, Антон увидел Нэю.
Она, в короткой юбочке и открытой майке, плескалась у берега. Вначале Антон и не выделил её из кучи плескающихся детей. В мокрых косичках мерцали заколки. Она не умела плавать, и Антон видел, как зайдя по пояс в воду, она пугливо стояла, растопырив руки и щурясь на свету. Расплавленное серебро мерцало на зелёной поверхности, подобной светлому нефриту, а Нэя матово парила в этом мерцании.
Франк перехватил заинтересованный взгляд соседа, – Как жаль… – и сразу же перестал улыбаться.
– Что вам жаль? – не понял Антон.
– Её жаль.
– За что?
– Есть за что. Она слишком уникальная девушка, чтобы хоть кто смел относиться к ней так, как… Почему ты один?
– Мне нормально одному. А вам?
– Я стар. Хотя и не думай, что у старых людей атрофированы желания и чувства. Вовсе нет. Всё, как и в молодости. Разве что мы, старики, это таим.
– Доктор, о чём вы печатаете на планшете, как в старину? У себя в медотсеке?
– Удивишься, если скажу, что роман?
– Нет.
– Вот представь, мысль перетекает из пальцев в буквы, буквы слагаются в слова, ну и так далее. Пальцы же связаны напрямую с центрами речи, они же и структуры мышления. И пишется легко. Ощущение такое, будто я плыву по воде, гладкой и неоглядной, но вода не вода, а мои тексты. Я плохо владею способностью строить совершенную структуру текста, и часто возникает чувство, будто я перепрыгиваю с камня на камень, с одного слова на другое, или что-то сродни скачке на лошади по пересечённой местности.
– Вы читаете?
– Да. Много.
– Я слышал, что в пожилом возрасте многие перестают любить чтение. Вроде как, перенасыщенность впечатлениями жизни и глубокий скепсис в отношении всего того, о чём и пишут книги. Какую литературу предпочитаете вы?
– Всякую. Главное, чтобы автор имел талант. А талант это как свет. Свет украшает и бедную, даже полупустую комнату. А если света нет, то изобилие предметов, даже самых затейливых, не спасает. Будешь ходить, да спотыкаться на каждом шагу, чертыхаясь на углы и бесполезную резьбу, коли уж без света она и ни к чему. Так что, предпочтений особых нет. Особенно не люблю два жанра из всех существующих. Когда пишут мудрилы или мудилы. Часто они совмещаются в одном лице. Жизнь глубока, сложна, но проста в своих проявлениях. А у них наоборот. Затейливый узор скрывает пустоту чувств и души. Это такая прослойка среди людей, не обязательно и писателей.
Тут доктор посмотрел вверх, и Антон, перехватив его взгляд, увидел Венда, стоящего на вершине косогора.
– Им всё кажется, что они невероятно сложны и над всеми вознесены, что им всё позволено, – продолжил доктор, явно забрасывая посыл, что «мудрила» он же «мудила» стоит на макушке холма. – Сверху на всех сморкаться. Только вот кем позволено? Овладев виртуозностью в том или ином жанре жизни, они мнят себя, как и здешние, аристократами духа. Нет никаких аристократов духа. Поверьте как врачу. Есть разумные, добрые, устойчивые психически. Талантливые, но чувствительные и неустойчивые эмоционально. Равнодушные и эмоционально бесцветные. Изворотливые лживые и чёрствые, и наконец, откровенно злые, жестокие, недоразвитые чурбаны. Вот и всё, в общем-то, деление.
– А у злыдней нарушение работы зеркальных нейронов? Как у аутистов – слепота мозга?
– Не совсем так уж и однозначно…
– Нарушение функционирования мозжечковой миндалины?
– Не всё так просто, – доктор отмахнулся от него, не желая читать лекции в столь благодатный час отдыха, – Не пытайся блеснуть тем, в чём не смыслишь.
– Доктор, почему вы не любите Рудольфа?
– Он дисгармоничен, потому и общаться с ним не тянет.
– Разве не прямая ваша обязанность исцелять психопатов?
– Разве я такое сказал?! – тут доктор нахмурил чёрные брови козырьком над усмешливыми глазами, чтобы скрыть своё истинное отношение к замечанию Антона. – Ты с диагнозом поспешил, ботаник! Он соблюдает сам и поддерживает безупречную дисциплину среди весьма непростых ребят космодесантного корпуса. Поднимает также уровень их наличного развития, а среди них, чтобы ты знал, есть и такие, которые подобны медяшкам никчемным по своей человеческой стоимости если. И тут Рудольф прав, когда ругается, что нашу базу превратили в какой-то кошель нищего, куда сбрасывают эту самую никчемную медь…
– Какую медь? – не понял его историзма Антон.
– Милостыня как бы, когда отдают то, что самим не жалко. Вот он их и зовёт медными чушками, из которых ему ставят в обязанность выплавить титановые образцы. Титанов духа, так сказать. Или ты думаешь, что сюда шлют ребят с условно золотой или серебряной аттестацией? Пожалуй, у одного Венда золотой диплом был на момент его присылки сюда. Да ещё у тебя серебряный, но вы ж из тех, кто добровольно сюда прибыли, даже конкурс прошли как одни из лучших…
– Вот почему он обзывает Сурепина Глеба «медяком», – сказал Антон. – И многих, когда ругается. «Медяшки окисленные, я вам начищу ваши медные лбы, чтоб они сияли»! – Антон повторил слова Рудольфа и засмеялся, – А я всё удивлялся. Ладно Глеб, он реально рыжей масти, а другие то вовсе нет. А вот Олега он, хотя и не любит, никогда не обзывает.
– С чего взял, что он Олега не любит? Как раз наоборот. Жалеет его как отец родной.
– Ничего себе жалостливый! – присвистнул Антон. – Так вдарил, что челюсть ему сломал. Ребята говорили, лучше бы отправил на дальний объект до конца срока исправления, чем так…
– А ты в курсе о наличии секретного пункта, что убийц, появись они тут, необходимо ликвидировать?
Антон разинул рот, – Откуда ж… если секретный… неужели, такое тут когда и было? Чтобы свои своих же землян ликвидировали…
– «Свои своих» – пробурчал доктор. – А преступления самих землян против местных уже за таковые не считаются?
– Всё равно. Самодисциплина у Венда не на высоте, в таком случае…
– Самодисциплина у него такова, что всякий позавидует. И не бросайся определениями, если не знаешь их смысла. Тут сам социум патологический, и все живущие здесь в той или иной степени люди искорёженные. К тому же Венд ко мне за психологической помощью не обращался ни разу, и даже обратись он, я бы тебе его диагноза не озвучил! – Франк помрачнел. То ли задел его Антон своей недобрым замечанием в адрес Венда, то ли сама затронутая тема ему не казалась уместной. И вовсе не из-за нелюбви к Венду, доктор угасил свою лучезарную улыбку. Он вообще не любил критиканов в адрес своих же ближних. – У тебя с ним какие-то личные трения? – спросил он.
– С чего бы? – уклонился Антон. Доктор искоса и зорко глянул на тонко выточенный и насупившийся профиль младшего коллеги наземного труженика Рахманова, явно что-то уяснив для себя.
– Арсений тобой не нахвалится, – с Арсением Тимуровичем доктор пребывал в дружеском общении, в том числе сойдясь и на почве садоводческих экспериментов, и уже не желая развивать тему Венда, принялся созерцать Нэю.
Она, стоя на мелководье, играла с чьим-то ребёнком. Нагнувшись, бесстыдно-наивная, как и окружающие её дети, она всё же не была ребёнком. Мокрая юбчонка натянулась на упругих ягодицах, став совсем прозрачной от воды. Антон отвернулся, невольно разглядев, что под тканью на ней ничего нет. Он ощутил волнение, но сам же себя встряхнул, вводя в целомудренные рамки. Она настолько заигралась и очевидно не осознавала, что открывает себя взорам мимо проходящих троллей, и Антон решил немедленно отвлечь её от игры, защитить от инфлюаций недоброго окружающего мира…
Он издал художественный свист, птичью трель, и она распрямилась, повернулась в его сторону, сразу поняв, кто подаёт ей столь странный сигнал, и вовсе не птица. Ведь Антон сам же передразнивал птиц, сидя за столиком в её цветниках, когда отдыхал после утренней пробежки, поражая её своим умением имитировать голоса пернатых.
Оставив в покое малыша, тут же забыв про своё же баловство, она замахала Антону рукой, обрадовалась и засмеялась. Но и впереди юбчонка не могла скрыть очертаний её очень красивого живота и тёмного лобка. На Земле никто бы и не обратил внимания на такую вот открытость женского тела, да ещё на пляже, но ведь здесь всё было иначе устроено. Нэя как-то просчиталась с выбором ткани. Слишком тонкой та оказалась. Она обладала завидно пышной грудью, с учётом миниатюрной и хрупкой фигуры, так что возникало впечатление некоторой диспропорции в её формах. Антону такая её особенность не нравилась, – он предпочитал девушек высоких и соразмерных, спортивных, – земных, одним словом, а здешние его не впечатляли, если только лицами иногда.
Затейливая одежда, в которую она и обряжалась обычно, рождала иллюзию её, фее подобной, воздушности, едва ли не бесплотности, которую возможно наделить любыми и самыми совершенными очертаниями, а тут… На данный момент Антон сравнил бы её с посиневшей птичкой с ощипанными пёрышками, поскольку слишком бледное тело уж точно не может быть источником настолько уж и непреодолимого очарования. Заметная одержимость Венда сей местной птахой и прежде его озадачивала. Но как намекала сама Нэя, их чувства имели глубокую уже корневую систему, а в своей юности она могла быть и потрясающей красавицей, хотя и теперь выделялась.
Антон тут же отрефлексировал сам себя, – он отвергал её потому, что она его сильно взволновала в данный момент. Эта женщина обладала удивительной притягательностью, не объяснимой рационально. В одежде пленяла зрение, почти без таковой вызвала неуместную сексуальную тягу…
Франк жадно впитывал её в себя ставшими плотоядными глазами, подтверждая свой тезис о не стареющих желаниях старцев. И всё это нисколько не отменяло его возвышенного отношения к местной «цветочной фее», как обзывал её Рудольф, – Она будто хрустальное изделие, Снегурочка…
– А всё же, у неё заметно выражены диспропорции в сложении фигуры, – произнёс опешивший Антон, чтобы скрыть собственное смущение, возникшее при виде бурно проявленной чувственности старика.
Нэя откинула волосы и подняла их вверх, оголив точёные шею и плечи, – в этом смысле она была безупречна.
– Она чудо! И какие лучистые, добрейшие глаза, какой мелодичный голос. Она волшебная женщина. Природный шедевр. Встреть я такую в своей молодости, ноготки бы её целовал…
Антон было подумал, не напекло ли старому голову? Но тот был в шапочке, разумно предохраняя себя от перегрева. Франк осёкся, поняв, что увлёкся.
– Искренность, даже чрезмерная, неумная, Антон, это верное средство никогда не заболеть тем самым, что ты и назвал психопатией. Открытая душа не заболевает даже в неблагоприятных условиях. Именно потому, что токи Вселенной беспрепятственно питают её… – он вскочил, легкий как юноша, и, прикоснувшись к плечу Антона, поспешил в сторону озера, застеснявшись прорыва своего чувства наружу.
Нэя плескалась уже одна на прибрежном мелководье, сидя на песчаном дне и смеясь или окружающим детям, или своей игре, не придавая никакого значения тому, что Антон не сводит с неё глаз. Какая-то маленькая голенькая девочка осыпала вдруг песком плечи Нэи, но она засмеялась и сделала попытку прижать девочку к себе, чтобы поиграть. Антон слегка повернул голову, улавливая присутствие Венда сбоку от себя. Они напоминали точки равнобедренного треугольника, где вершиной была купающаяся внизу Нэя, визжащая, когда дети окатывали её брызгами. Она опять взмахнула рукой, посылая приветствие Антону, вышла из воды и поднялась к нему на боковину высокого, но и пологого холма, неся в руках платье и туфельки, захваченные с того места, где она разделась для купания. Бросив платье и туфли, она, продолжая радоваться, села на траву рядом с ним. Сбоку росло молодое деревце, давая приличную ажурную тень, розоватую на траве своеобразно-голубоватого цвета. Очень мягкой траве, высаженной, по-видимому, местными озеленителями-декораторами окружающих ландшафтов. Хотя слово «озеленители» не совсем было и то. Травы, как и растительность Паралеи, имели настолько многообразные оттенки, что в первое время жизни здесь ошеломляли Антона своим видом.
– Вода настолько тёплая… – при улыбке её губы становились похожими на идеальный полумесяц с ямочками в уголках. Искренняя доброта придавала её облику нечто трогательное и ребячливое, и Антон поймал себя на явственном желании прикоснуться своими губами к её губам, как будто имел на это право, – Она ласковая, будто живая.
