Мне не нужно было повышать голоса, она и так меня услышала. Моя чашка кофе на тот момент так и осталась нетронутой.
– Спасибо, – отозвался юрист и положил на стол кожаную папку, цепляясь взглядом за мои руки. – Вы помните.
Я кивнул.
– Должен же я знать, как вас задобрить, чтобы вы долго не мучили меня вопросами.
Грей хохотнул, по-прежнему не отрывая взгляда от моих кистей, лежащих на столе.
– Что у вас с руками?
– Так, недоразумение, – небрежно бросил я, стараясь ответить как можно естественней. – Ничего страшного.
Грей вздохнул. Наверное, он думает, что я вены резал… Или по пьяни со сцены на концерте свалился.
Как только ему подали кофе, он расстегнул папку тремя отточенными движениями.
Я ощущал пристальный взгляд официантки в затылок.
– Мне стало известно, что вы приобрели старинный музыкальный инструмент начала восемнадцатого века, и…
Я издал страдальческий стон, уронив голову на подставленную руку, закрыв лицо.
Истолковав по-своему мою реакцию, мистер Грей продолжал:
– …вы знаете, что в мои обязанности входит ведение учета всех ваших финансовых операций во избежание различного рода инцидентов. Мне все равно, на что вы тратите свои деньги, – он внимательно посмотрел мне в глаза, стараясь понять, слушаю ли я его. – Однако то, какой именно инструмент вы приобрели, вызвало у меня недоумение.
Я приподнял бровь. Грей, очевидно, ожидал, что я как-то прокомментирую его реплику… Или ожидал иной реакции.
Я молчал.
– Мне стоит напомнить историю вашей семьи, мистер Райхенберг?
Я и без него все помню. Только какое это имеет значение? Неужели, он тоже собирается рассказывать сказки про волшебную скрипку моих предков?
Я поджал губы.
– У меня есть все основания считать, что скрипка…
– Принадлежала графу Владану, моему дальнему родственнику из Восточной Европы, – закончил я за него, разочарованно отклоняясь на спинку дивана.
Юрист кивнул.
– Да, мистер Райхенберг. Фон Райхенберги – единственные наследники графа Владана. Скрипка – часть вашего наследства.
Я хлопнул ладонями по бедрам от досады, боль отозвалась в руках. Красивая небылица про редкую пропавшую скрипку – не более того. Даже Бафомет подтвердил, что приобретал инструмент, чтобы играть, а не показывать фокусы!
О родах с громкими фамилиями, в современности упраздненными титулами уже без приставки «фон», испокон веков сочиняли фантастические истории. На протяжении последних лет меня и так пичкали этой религиозной чушью про Вселенную Расщепленной Звезды, а теперь еще и эта скрипка Архитектора…
Другая легенда гласит, что граф в замке изучал алхимию – мне и в это верить? Если бы он не занимался ерундой, то странствующий архитектор, гостивший в его владениях, не украл бы скрипку.
– …документы, подтверждающие мои слова, и покупку придется оспорить. Однако это не просто скрипка, мистер Райхенберг, это особенная скрипка – все, что уже произошло, имеет смысл. Тот, кто украл скрипку, был талантливым музыкантом, он…
– Да, я знаю, скрипка была волшебная, и она очень понравилась архитектору… – я перебил Грея и насмешливо скривился. – Архитектор хотел стать архитектором. Я помню эту историю. В детстве я не раз слышал все это.
Детством я называл пятнадцатилетний возраст.
– Тогда вы должны понимать, скрипка попала к вам в руки не просто так! Вы единственный наследник инструмента. Я вижу, вы настроены скептически и не желаете меня слышать, но…
Он вдруг замолчал, опасливо оглядываясь по сторонам. Чуть наклонившись вперед, юрист сказал на полтона тише:
– Все, что говорят о скрипке, правда. Она, как и Звезда, в каждой мультивариантной вселенной, она позволяет постигнуть задумку Архитектора, показывает инварианты – чтобы игрок мог знать свою судьбу. Замок графа Владана был единственным местом, где можно пользоваться скрипкой – потому что в замке ничего не происходит. С тех пор ваша семья владела скрипкой в течение столетий, постигала правила игры, и демоны служили им…
Да он, оказывается, сектант! Челюсть ощутила силу гравитации.
– Мистер Грей, я никак не мог ожидать от вас уверования в Расщепленную Звезду, вы меня приятно удивили, но позвольте узнать, зачем вы мне об этом напоминаете?
Словно пожалев о своих словах, собеседник поспешно застегнул папку.
– Это все глупости, мистер Райхенберг. Не берите в голову. Ваша покупка скрипки – я подчеркиваю, покупка – была лишней. Я все сделаю, как полагается, скрипка ваша по праву наследования, сделка будет оспорена, деньги будут возвращены.
Я хотел возразить, но мистер Грей уже встал и протягивал руку для прощального рукопожатия. Как только он покинул кафе, я залпом осушил давно остывший кофе и попытался привести мысли в порядок.
Это был абсолютно бессмысленный разговор, не принесший ничего, кроме новых вопросов.
Я не желал признавать скрипку своей. Она мне не нужна, пусть служит Бафомету, и пусть демонами повелевает он, а не я.
10. Демоны
В коридоре на меня налетели двое: козлиная голова на месте человеческой выдавала Кафца, а его спутником оказался басист Белиал – с волчьей мордой с рубиновыми глазами, сверкающими в полумраке – его привычным сценическим образом. Мужчины в масках сунули мне в руки бутылку с водой, что-то невнятно пробормотали и торопливо ускользнули в противоположную сторону.
Ни одно музыкальное мероприятие не начинается вовремя. До выхода – полчаса… Главное, чтобы вернулись – и желательно трезвые.
Мефистофель – клавишник и диджей – увлеченно читал художественный роман известного автора, сидя на стуле, вытянув ноги поперек гримерной. Он кивнул мне рассеянно, не отрываясь от книжного сюжета, я перешагнул через его ступни.
В детстве и подростковом возрасте книги были чуть ли не единственной отрадой: я проглатывал от корки до корки все, что попадалось в руки – и английскую классику, и глупые бульварные романы, и исторические справки и географические атласы, – не имело значения. Я давно уже ничего не читал.
Спустя пару минут вошел ритм-гитарист Асмодей – и, прихватив с собой инструмент и медвежью голову-маску, тут же покинул комнату, даже не поздоровавшись. Мефистофель не оторвался от чтения, лишь перелистнул страницу. Мне вдруг стало завидно: я тоже был не прочь сбежать от тусклой обыденности.
Я не успел присесть ни на одну горизонтальную поверхность в захламленной в гримерке – в дверь с гоготом ввалились Бафомет и барабанщик Вельзевул. Продолжая визгливо хохотать над шуткой, известной только им двоим, они начали ходить кругами по комнате.
Мефистофель не обратил на их появление внимания.
– Что ищете? – поинтересовался я, отступая в сторону, наблюдая, как они наклоняются и заглядывают под стул с неподвижно сидящим книголюбом.
– Наушник потерял…
Вельзевул заржал, как только в поле зрения ему попал хихикающий Мет.
– Я говорил тебе: всегда нужно играть с метрономом – тогда бы наушник не исчез! – прохрипел Бафомет, давясь от хохота. – Когда гитаристы лажают, у них тоже исчезают медиаторы – я клянусь!
Он знает, где мониторный наушник. Я не разделял их веселья от фокусов с исчезновением предметов, подобный трюк Бафомет проделывал часто и со всеми, кроме меня.
Поиски не увенчались успехом, Вельзевул фыркнул, подхватил стоящую в углу на полке кабанью голову и направился к двери. Уже протягивая руку, чтобы открыть створку и демонстративно выйти, он обернулся ко мне.
– О, а вот это мне пригодится!
Он указал на бутылку с водой у меня в руках – и несколько секунд спустя уже выливал содержимое себе на бритую голову.
Когда барабанщик покинул гримерку, вернув мне полупустую бутылку, подал голос Мефистофель:
– Господа демоны, нам пора.
И он, надев на себя голову-маску плешивого зайца, кивнул нам, приглашая следовать за ним.
Я поймал Бафомета за рукав, испачканный канифолью.
– Это ты взял наушник? Когда же ты прекратишь?
Он осуждающе поцокал, как будто я в чем-то виноват. Я развел руками, чуть не пролив остаток жидкости из открытой бутылки. Бафомет надел на голову морду гигантского кота, поеденного молью, и вышел из комнаты.
Перед тем как выключить свет и покинуть гримерную, я вынул из ящика свою маску.
Семь демонов снова будут играть под дьявольский аккомпанемент скрипки.
11. Она моя
Мне снились ее темные глаза и бледное лицо. Я не мог прикоснуться к ней, но она была близко, я чувствовал ее теплое дыхание. Она не произнесла ни слова, в них и не было нужды – я мог понимать без слов.
Мне казалось, что я всегда понимал ее без слов.
Ее руки тянулись ко мне, ее глаза были печальными и ласковыми, но нас словно разделяла невидимая стена, и нам просто не суждено было встретиться. Просто не суждено. Я это понимал.
Я уговаривал себя терпеть, я сдерживался, чтобы не кричать от безысходности, я ждал, что сейчас эта невидимая преграда исчезнет, и я смогу заключить ее в объятия, вдохнуть аромат ее волос.
Почему-то мне казалось, что я знаю, как пахнут ее волосы – солью для ванн и ванилью, какими-то колдовскими травами. Я ждал, вглядываясь в ее красивое лицо, и дышал только для того, чтобы дождаться.
Вдруг черная тень, появившаяся из-за ее спины, закрыла весь свет, и желтые глаза заслонили мир, прожигая тьму. Тень окутала ее, и длинные руки в черных перчатках обхватили за плечи – как будто хотели сделать ее частью себя. Клубы мрака, оплетая мои ноги и ее ноги, как длинный и широкий плащ, струились вокруг высокого черного силуэта.
Желтые глаза торжествующе сощурились, и он притянул ее к себе, уводя прочь. Я не мог пошевелиться, я не мог помешать ему забрать ее у меня – тело сковал мертвенный холод. Я кричал ей, умоляя не поддаваться ему, но она лишь виновато посмотрела на меня и сделала шаг назад.
Черная тень увлекала ее все дальше и дальше. Я бился о невидимую преграду руками, срывая голос, но мои истошные вопли тонули в нарастающей мелодии траурной мессы – странной, незнакомой и одновременно знакомой. Чем яростней я старался сломать стену, тем громче звучала дьявольская скрипка. Тень хохотала надо мной, и от его издевательского, злобного смеха было больно.
Я должен помешать ему… Она моя, моя!..
Я догнал их – они стояли передо мной. Его фигура – фигура черного человека без лица – возвышалась над нами, и тело, которое он обнимал черными щупальцами, казалось хрупкой фарфоровой статуэткой.
Я протянул к ней руки – чтобы защитить от этой тени, – но они тут же оказались далеко впереди. Он играл со мной, посылая одну иллюзию за другой. Его леденящий душу хохот снова прорезал звенящую тишину.
Развернув ее лицо к себе, держа за подбородок черными длинными пальцами, он приблизился к ней. Он знает, что мне не достать их, он знает, и я проиграл…
Он наклонился к ее губам и запечатлел на них поцелуй. Густая тень окутала их, и все исчезло.
Проснувшись от собственного крика, я сел на кровати, хватая ртом воздух.
12. Осенняя безысходность
Желтые и коричневые сгустки масляной краски складывались в неровные, грубые слои и стекали по холсту вниз. У меня было впечатление, что я нахожусь не в галерее, а в общественном туалете.
Я оторвался от созерцания картины под названием «Осенняя безысходность», от безысходности никуда не деться. Мне почему-то все время хотелось вымыть руки, выставка «Искусство отчаяния» в новом музее современного искусства на Бауэри оказалась не такой, как я ожидал.
Мое отчаяние, как правило, черно-белое… Я без сожаления отступил на два шага назад, и толпа незамедлительно протиснулась на мое место. Все желали поглазеть на безысходность, а я недоумевал, почему люди так похожи на слетающихся мух.
Я покинул зал в надежде, что в следующем помещении мне повезет больше – однако и там ожидало разочарование и прежние мотивы. Даже кошки – беспроигрышный вариант – были в оттенках коричневого. Жаль, что я не могу предложить свою версию: как кошка, следуя лейтмотиву выставки, сошла с ума от осенней безысходности, перепутав миску с туалетом!
Возможно, я просто отстал от жизни.
– Как он тут оказался?
Чей-то голос вторгся в мои размышления. В углу зала, лишенном оживленности, где мне удалось притаиться, чтобы отдохнуть от давящей темы безысходности, обнаружилась собеседница. Возраст ее колебался от пятидесяти до бесконечности, но она была из тех, кто носит Прада и со снисхождением смотрит на новое поколение богемной тусовки.
– Удачно поймал волну, – отозвался я.
И чуть не добавил: «Из канализации».
Я не разбирался в современных художниках, Нед Эверглейд2 с его «Жизнь боль, а после нее смерть», несмотря на громкое название – как и у всякого концептуального искусства – висел на стене будто бы не к месту.
От него единственного не было ощущения тотальной безысходности.
– И потому он справедливо висит в углу, – покачала женщина головой.
Она сказала это без огорчения.
– Он подражатель? – догадался я.
– Да, причем такой, который понимает, что делает.
– Зачем?
Она глядела на меня снизу вверх – я был на голову выше нее.
– Искусство отчаяния об искусстве продавать свою боль за деньги и славу.
– У него же ничего не болит.
– Можно симулировать.
– Почему не рисовать котов?
– Депрессия в моде.
– Срущих котов.
– Чтобы разбавить тягостные мотивы. Развеять обстановку.
Так, с серьезными лицами и высокопарными эпитетами обычно обсуждают «Весну» Боттичелли в Уффици… Мы же обсуждали подражателя в галерее Бауэри – и творения его коллег.
Женщина представилась как Марта Томпсон. Она иронично поддерживала мои насмешки, я комментировал объекты на выставке, предлагая варианты их размещения так, чтобы самые уродливые образцы висели в неосвещенных частях зала. Она внимательно слушала.
Единственным ценным, что я отметил, были работы художника не с визуальными образами, а с текстами, хлесткими и лаконичными фразами. «Я просто хотел жить и сделать что-то важное» – нервным почерком, черным баллончиком краски, «Не могу сделать выбор, потому просто жду» – терпеливыми, ровными буквами.
Узнав, что я музыкант, миссис Томпсон одобрительно всплеснула руками. Я никогда не знал, как в подобных ситуациях реагировать: то, что мы делали на сцене, нравилось не всем, эпатаж не по вкусу зрителям, привыкшим к вечерам струнных квартетов.
А еще она назвала меня байроническим героем. Я не стал спорить.
В Нижнем Ист-Сайде нас ждала осенняя безысходность сырого и прохладного октября. Мы вышли на улицу, разговоры не заканчивались, я пригласил собеседницу на кофе.
Марта Томпсон не пила кофе, она пила зеленый чай. Марта Томпсон оказалась владелицей крупной дизайн-студии интерьеров, а некоторых художников, чьи работы были выставлены в галерее, она знала лично. Будто бы невзначай она пожаловалась, что не так давно ей пришлось уволить некоторых сотрудников – потому что они друг другу бездарно подражали.
– Я думала, вы изучаете искусство, – протянула она, услышав, что я вовсе не студент и не художник. – Чем вы занимаетесь кроме музыки?
Я пожал плечами. Пью, думаю, потом стараюсь не думать.
– Ничем. Я скучный, – ответил я, после паузы.
Миссис Томпсон, вероятно, ожидала иного ответа.
– Вы не похожи на своих сверстников, – продолжила она. – Вам двадцать два…
Она запомнила мой возраст. Она убеждала меня, что не так много молодых людей знают об истории немого кино, тенебризме и декадентских поэтах. Я бы тоже не знал – если бы не случайное стечение обстоятельств.
Я не мог отделаться от мысли, что у нее на меня какие-то планы.
– …а рассуждаете как старик.
Молодые люди моего возраста курят травку и зависают в клубах и барах, или, в лучшем случае, стоят на кассе ресторана фастфуда… Единственное мое отличие в том, что я не доставляю пиццу и не продаю куриные стрипсы.
– Я просто живу не в ту эпоху, – вырвалось у меня, и я мрачно уставился в свою чашку.
Когда я поднял взгляд, миссис Томпсон внимательно меня изучала – как полотна в галерее.
– Вы мне напоминаете мою племянницу – она будто сошла со страниц сентиментального романа девятнадцатого века. Маргарет хочет быть искусствоведом – но с ее вовлеченностью в процесс она скорее станет куратором библиотеки Каппони.
Она что-то еще говорила, расписывала мне все достоинства Маргарет, и я, наконец, понял.
– Ну не правда ли она красавица!
Миссис Томпсон уже достала из клатча мобильный телефон и несколько мгновений спустя развернула в мою сторону фото: симпатичная девушка с медно-каштановыми волосами, улыбка с ямочками на щеках, веснушки, книга в руках… Миссис Томпсон знает, о чем говорит.
– Она вся в своих книгах, как окончила университет, никуда не ходит, – продолжала миссис Томпсон. – Лишь на концерты классической музыки и в театр. Я такой не была.
Маргарет в их семье как цветок из оранжереи.
– Если вы сходите с ней на свидание, я буду вам очень благодарна.
Я опешил.
– Я думал, это происходит немного не так, – усмехнулся я. – Она меня не знает. И вы меня совсем не знаете.
Миссис Томпсон склонила голову набок. Я бы скорее поверил в то, что я понравился самой миссис Томпсон.
– Мне кажется, вы – герой ее романа.
Я закрыл лицо рукой. Если Маргарет это Гретхен, то я, очевидно, старый дурак Фауст.
Жаль, миссис Томпсон не слышала, что играют семеро демонов в Хэллоуинскую ночь. Сомневаюсь, что Маргарет нужен восставший из могилы мертвец или рычащий монстр – если, конечно, она не увлекается готическими романами.
Образ Маргарет, описанный миссис Томпсон, откликался моему избирательному вкусу, номер телефона, так настойчиво предложенный, я взял покорно. Я оставил на копии ее визитки свой телефон, мы обменялись карточками и решили оставаться на связи.
Уже вечером, ложась спать, я вспомнил про номер телефона Маргарет, написанный на обороте визитки новой знакомой. Перед глазами предстал облик улыбающейся рыжеволосой девушки, которая мечтает о прекрасном принце. Я не принц… Я нашел в полумраке зажигалку на тумбочке и щелкнул затвором, пламя выхватило из темноты буквы логотипа дизайн-студии Марты Томпсон. Вскоре лист бумаги поглотил рыжий огонь.
Когда пальцам стало горячо, и огонь начал лизать руку, я оставил визитку догорать в пепельнице, а сам закрыл глаза, откинувшись на подушку, сложив ладони на груди. Сквозь полудрему я слышал, как гудят нетерпеливые машины под окнами, как капает осенний дождь в сбивчивом ритме, понятном только ему одному.
Мне не было жаль. Искусство отчаяния обращается в ремесло, осенняя безысходность проходит к зиме.
Я знал, что когда-нибудь будет легче.
13. День рождения
– С днем рождения! – загудел зал.
Я чуть не оглох от какофонии звуков.
Кто-то уже тащил меня в центр, я не сразу понял, что десятки пар глаз уставились на меня, что поздравление адресуется мне.
– Да вы посмотрите на него! Он забыл, что у него сегодня день рождения! – заржал Кафц, и по клубу вновь прошелся гул одобрения.
– Я, правда, забыл, – ответил я, пытаясь выдернуть предплечье из цепкого хвата демона.
– Ничего не хотим слушать. Вспоминай! Сегодня твой особенный день!
…Мы пили много. Приятели, сотрудники клуба, знакомые и незнакомые лица, чьи-то прикосновения – дружеские, саднящие, жадные, – к которым спустя какое-то время я уже привык. Демоны переделывали песни нашего репертуара, меняя слова, я без стеснения визжал от хохота, так, что казалось, еще немного – и я не только сорву голос и охрипну, но и умру от смеха в свой двадцать третий день рождения.
Такого у меня давно не было… Вообще никогда не было. Так вот оно какое – ощущение, что тебя где-то ждут, ощущение, что тебе где-то хорошо.
Бармен Винсент обыграл в покер Белиала и Кафца, а потом я обыграл Винсента. Был уже поздний вечер, переваливший за полночь, когда я решил выползти из Гуд-Рума на задний двор подышать свежим воздухом. Я насквозь пропах травой, кальяном, выпивкой и сигаретами, я пробирался по темным коридорам клуба, с удовлетворением отмечая, что публика, наконец, успокаивается – и мне не нужно больше пытаться быть везде и со всеми, я снова могу побыть один.
Праздник удался. Уже не слышались выкрики из разных углов, никто не выскакивал навстречу, никто не помешает дойти до запасного выхода.
Мне был очень нужен свежий воздух.
Прислонившись спиной к закрытой двери, я жадно глотал прохладу. Ночь была ясной, и темное небо, сверкающее далекими звездами, было похоже на бесконечный шатер.
Мне хотелось пойти домой – лечь в кровать, упасть в нее, не раздеваясь, прямо в ботинках. Развалиться и уснуть, забыть, что у меня день рождения. Я устал… Я будто отработал этот вечер – не для себя, а для других.
Я не стал никому сообщать об уходе, я ушел не прощаясь.
Я не мог вспомнить, как добрался до дома – с моей дурной привычкой садиться пьяным за руль, – я отпирал дверь, не с первой попытки вставив ключ в замок. Опираясь на дверь плечом, я в нетерпении ругался сквозь зубы.
В конце концов, я ввалился в прихожую, чуть не уронив торшер.
Обозвав хозяина квартиры кретином, который не знает, что торшеры имеют свойство падать, и потому их не стоит располагать на входе, я вспомнил, что сам его туда поставил… Обреченно вздыхая, я присел на корточки, чтобы разуться. Глаза слипались, и я недоумевал, почему ботинки не могут сняться сами.
Их же можно не снимать.
Сонный взгляд упал на разбросанные по полу газеты – которые я собирал в стопку и никак не мог выбросить. Утром надо прибрать беспорядок… Я вновь зачем-то принялся расшнуровывать ботинок.
Из черноты, наконец, стали проступать очертания предметов, раскиданных вещей – крупнее газет и бумаг. Я насторожился. Чутье не дремало, тревога звенела в ушах даже через пелену опьянения. Я попытался встать, но лишь оперся на колено.
– Где она?
Странный голос полоснул по обнаженным нервам. Сердце моментально ускорило темп: творится что-то неладное, прямо у меня перед носом, а я этого не вижу…
Я резко поднял голову, оставаясь по-прежнему на корточках, опираясь руками в пол, ожидая увидеть лишь окна комнаты и дверной проем из прихожей, но передо мной была черная тень – черная, как зияющая пустота. Горло перехватило невидимой рукой ужаса, я не мог пошевелиться, сердце колотилось где-то в животе.
Я не мог даже заорать, чтобы прогнать это жуткое видение.
Но было ли это видением?
– Убирайся к черту, – наконец выдавил я.
Я видел только сгусток мрака, поднявшийся напротив меня. Он казался бесплотным, но это впечатление обманчиво…
– Где она? – повторил он.
Я не мог сказать, был ли его голос реален – он словно раздавался у меня в голове. Голос был странным – противоречиво естественным, не подходящим к пугающему облику. У столба тени загорелись желтые, прожигающие насквозь глаза.
Ладони вспотели. Он не настоящий… Я просто поймал интоксикационный психоз. Все было нереально – словно я очутился в страшном сне.
Я очень надеялся, что вот-вот проснусь, и этого монстра передо мной не будет. Я поднялся на ноги, противостоя головокружению.
– Говори, куда ты ее спрятал?
Теперь его голос был похож на раскаты грома.
– Кого «ее»? Я не понимаю…
Наступив на собственный шнурок, не договорив, я чуть не свалился на пол. Тело меня слушаться отказывалось.
– Ты не заслуживаешь ее, – бросил он.
Плащ колыхался в полумраке.
– А ну проваливай из моей квартиры! Я не верю в чудовищ – значит, их нет!
– Почему нет? – он расхохотался, гротескно, как театральный злодей, потом прервал сам себя и произнес: – В последний раз спрашиваю: где моя скрипка?
Что? Скрипка?!
– Какая нахрен скрипка?! – взвизгнул я, шарахнувшись в сторону, вновь чуть не уронив торшер.
Он прищурил желтые глаза и стал медленно приближаться. Он словно плыл по воздуху: я не слышал его плавных шагов, черная фигура скользила по полу. Тень подошла близко и склонилась надо мной.
Он был выше меня, выше шести футов, черная рука с длинным пальцами потянулась к моему горлу, и я судорожно сглотнул. Я не мог пошевелиться – я ненавидел себя за это, но я не мог ничего сделать.
Вдруг он отдернул руку, и я вжался в стену еще сильней, лихорадочно соображая, что сделать, чтобы этот кошмар закончился. Гость молча смотрел на меня, и от его взгляда мысли путались.
Он говорил что-то про скрипку. Черт возьми, да пусть забирает – если это действительно так, и он пришел за ней, то нужно отдать инструмент этому монстру. Давно уже пора избавиться от жуткой скрипки – она ему как раз под стать…
– Да забирай ты ее, она мне не нужна!.. – выпалил я. – Будьте вы прокляты, ты и твоя скрипка!
Он смотрел на меня, мне казалось, что я вижу кривую усмешку. Доигрался с демонами.
– Ну так отдай ее мне, – произнес он и протянул руки с длинными пальцами вперед.
Только тогда я осознал, что у меня нет скрипки. Она у Бафомета. Если бы я знал, я бы отдал ему ее еще тогда, в переулке… Картинка, наконец, сложилась: это он напал на Мета, он хотел задушить меня, потому что думал, что скрипка у меня. Он думал, что Бафомет купил ее мне, кредитка была моя… Все оказалось так просто!
– Я верну тебе ее – она мне не нужна, – сказал я. – Но у меня ее сейчас нет.
– Нет?.. – выдохнул он, и мне показалось, это первая человеческая эмоция, которую он проявил.
Он изображал демона, и я сперва поверил ему – но он не демон, он просто человек.
Просто человек, который забрался ко мне в квартиру и угрожает мне. В мой день рождения.
– У тебя один день. Завтра я приду и заберу ее, – сказал он бесцветным голосом – неожиданно без угрозы.
Черная тень растворилась, всколыхнув воздух. Мгновение спустя в квартире остался только я.
14. Офис
Искусственный свет потолочных ламп просторного холла резал глаза. Стажеры заполняли анкеты на низких квадратных диванах напротив ресепшена, кадровый менеджер дизайн-студии, присматривающий за ними, был похож на охранника. Я морщился от гудящей головной боли похмелья каждый раз, когда кто-то повышал голос, чтобы задать дурацкий вопрос.
– Какое сегодня число?
– Двадцать третье, – буркнул я, не оборачиваясь, инстинктивно прижимая к груди футляр со скрипкой.
Я уже успел заехать в клуб. Я незаметно пробирался по коридорам, чтобы забрать из гримерки скрипку Бафомета, и вовсе не испытывал угрызений совести. Оставшиеся после вечеринки тела даже не проснулись.
