Впрочем, в вентиляционные щели двери могут поднапустить газовой отравы. Тогда никакой хрупкий спичечный коробочек не спасёт. Взломают и выпотрошат всё купе, как это случилось год назад со знакомыми ювелирами. Главное, чтоб не лишили жизни, моральные уроды, остальное всё наживаемо. Ювелиры после грабежа в поезде и довольно тяжёлых травм выжили, продолжили свой небезопасный бизнес, но уже в эмиграции, в Германии.
Слишком впечатлительный, Фёдор Ипатьев тяжко вздохнул своим унылым, тягостным мыслям. По глубокому противоречию многогранной человеческой души он всё же сожалел, что фигуристая брюнетка в благоухании дорогих духов не осталась рядом в купе. О любовных утехах он, разумеется, не помышлял. С брезгливостью вспомнил свой единственный неудачный опыт с сокурсницей в подобных, стеснённых, вагонных обстоятельствах, при неожиданной совместной командировке. Судорожные, потные объятия скорее напоминали встречу и расставание при минутной остановке поезда на далёком сибирском полустанке, когда безнадёжно влюблённый сельский механизатор встретил на минуточку свою давнюю школьную любовь, которая, по беременности, вынужденно вышла замуж за среднеазиатского военного и проживала нынче, скажем, в далёкой южной Кушке.
Как там говаривали на военных сборах опытные «деды», отслужившие в армии перед поступлением в институт? Есть в Союзе три дыры: Эмба15, Кушка16 и Мары17.
Неудачника и скромнягу Фёдора, без сомнения, заинтриговала неукротимая натура брюнетки, за которой угадывалась незаурядная биография. Теперь же ему была гарантирована бессонная ночь, полная мучений и разочарований своими поспешными решениями. Первыми же своими откровенными поступками и фразами брюнетистая стерва подогрела интерес и любопытство скромного холостяка.
Похоже, впервые в жизни Фёдору начинало везти на поприще любовных авантюр. И поплеваться бы через левое плечо, чтобы не сглазить и ни накаркать чего-либо худого.
Минут через двадцать после ухода брюнетки, когда, казалось, всё тихо и мирно разрешилось, дверь с грохотом отодвинуло в сторону. В купе выперло огромную тётку в искрящемся розовом синтетическом халате с потрясающим утесом грудей. Этакую Наталью Крачковскую кавказского происхождения. Из недр её необъятной, разъярённой утробы прохрипело:
– Какого хрена вы подсунули мне эту стерву! Эту лярву! Эту курву! Эту шлюху!
Приятно, когда столько сочных эпитетов и все совпадают с одной брюнеткой. Бедный толстяк, научный работник прикидывался спящим, скукожился под одеялом в калачик, подтянул коленки к подбородку и затаил дыхание, хотя именно к нему обращалась мощная дама, в поведении которой угадывалась необузданная любовница, к примеру, директриса мясного торгового павильона на рынке или владелица частного продуктового магазинчика.
– Или вы заберёте свою бэ обратно, – обратилась она к Фёдору, – или сами ступайте к ней в наше купе. Иначе я не успокоюсь и закачу скандал на всю ночь!
– Свою?! С каких это пор «мою»?! Послушайте, – попытался Фёдор урезонить толстенную фурию, – третий час ночи! Мне завтра на работу к восьми утра! – и решил сделать неловкий комплемент:
– Неужели две воспитанные, культурные женщины не могут, молча и спокойно, лечь спать в две разные постели?
– Эта паразитка меня оскорбила! – заявила расстроенная толстуха, грузно и решительно уселась на постель Фёдора, не собираясь уходить. Матрас под Фёдором вспучило. Его подбросило, по принципу сообщающихся сосудов. Он треснулся затылком о полочку на стенке.
– Я ей культурно намекнула, чтоб вернулась в своё купе… – захныкала тетя. – А она… она!.. Мерзкая тварь назвала меня бэ! Меня, мать троих детей?!
– Значит, уходить надо мне, – догадался Фёдор.
Толстуха не отрывала горящего взора от трясущегося под одеялом толстячка. Выбора не оставалось. С готовностью, с позорной, затаённой радостью Фёдор потащил свою дорожную сумку, клетчатый, клеёнчатый баул и верхнюю одежду в дальнее купе перед туалетом, где ожидала именно его появления свирепая, но великолепная в своей чёрной ярости брюнетка. Она сидела на полке в позе киргиза у костра, сложив ножки крестиком, успев переодеться в фирменный спортивный костюмчик «Reebok»18 нежно розового цвета. Свои импортные шмотки, насквозь пропахшие дорогой парфюмерией, но с иным, резким и удушающим запахом, чем брюнеткины, мягкие и запашистые духи, толстая дама забирала сама и прошипела на прощание:
– Сама – «бэ»!
– Этоя – «бэ»?! – взвилась неизбежная попутчица Фёдора. – Это ты – самое большое «Бэ»!
– Это я-то – самое большое «Бэ»?
– Да-да! Ты! – заорала брюнетка. – Самое агроменное!..
– Молчать! Обе! – гаркнул Фёдор. Скандальные дамы приятно удивились его грозному и громкому баритону. Впервые, со времени отправления поезда, разглядели в тщедушном, худосочном пассажире не юношу, но – мужчину. Фёдор задвинул дверь в купе, решительно вытеснив тощей грудью мощный бюст толстой дамы в коридор.
– Дамы, всем – отбой!
Только женщины умеют вести столь содержательные беседы до бесконечности, пока не вцепились бы друг другу в волосы.
– Только без лишнего базара, девушка! Хочу одного и один – спать, спать и спать, – предупредил Фёдор пыхтящую от злобы, раскрасневшуюся брюнетку и улёгся в чужую развороченную постель.
– Быстро же ты, согласился, мент! – подогревала сама себя до кипения попутчица.
– Послушай, детка, ты можешь булькать от ярости сколько угодно, только молча! Молча, я прошу! Если зла на весь мир, – выйди в тамбур и остудись! А лучше – выстави головку в окошко, проветрись. Пожелай дяде спокойной ночи. Можешь звать меня дядя Ферапонт, – пошутил Фёдор.
– Ферапонт взял на понт?! – принужденно захохотала брюнетка. – Окэ! Ферапонтик – мусор из деревни! Лимитчик! Я так и поняла!
Если бы Фёдор вспылил, заорал, принялся объяснять, что, дорогие его родители – беспросветные старики-романтики, пожизненные учителя начальной школы, назвали сына Фёдором, конечно же, в честь писателя Достоевского, – ругаться им пришлось бы до прибытия поезда в Петербург. Фёдор благоразумно промолчал, подавил вспышку гнева, спокойно раскрыл походную сумку, достал бутерброды с высохшим, грустным сыром в слезах. За всеми этими дорожными знакомствами, руганью и недоразумениями он зверски проголодался и не смог бы дожить до утра из-за дикого урчания в желудке.
– Успокойся, детка. Хочешь перекусить?
– Хочу!.. хочу перекусить кому-нибудь горло! – продолжала сочиться ядовитой злобой брюнетка.
– Эк тебя корежит? Казанская сирота, что ли?
Ожидая очередного выброса энергии, Фёдор приподнялся, чтобы сходить за чаем, но брюнетка вдруг жалобно всхлипнула и отвернулась к окну, где проносились кометами, будто в подземном тоннеле метрополитена, холодные ночные станционные огни.
– Выскажись, дочь моя. Облегчи пред звёздами свою грешную, мятущуюся душу. Но без меня. Схожу за чаем…
– Священник Фера нашёлся, с понтом! – буркнула брюнетка вполне дружелюбно. Она поджала острые коленки к подбородку. Ступни её ножек оказались изящными, с маленькими пальчиками с розовым педикюром. Глазки на кукольном личике – большие, чёрные, в обрамлении огромных ресниц, очень привлекательные томной своей глубиной, с дерзким взглядом сильно обиженной, но умеющей постоять за себя жрицы свободной любви. Брови чёрные – вразлёт. Справа, в уголочке рта – крохотная родинка – «мушка».
Как помнилось Фёдору, по рассказам матушки, подобные «мушки» дамы «высшего света» в пушкинские времена навешивали специально, чтобы казаться более соблазнительными.
Фёдор вышел из купе за чаем.
В коридоре приглушили до туманной желтизны свет. Проносящиеся за окнами огни, будто фотовспышки, выхватывали из сумерек то кранную ручку стоп – сигнала, то бляху номера купе, что невольно впечатывалось в сознание растревоженного, уставшего Фёдора. Спальное купе проводников оказалось запертым. На столике служебного купе позвякивал взвод пустых стаканов. Рядом лежали в навал пакетики чая. Чем Фёдор и воспользовался с благодарностью.
В интимной полутьме купе брюнетка встретила попутчика сверкающим, загадочным взглядом. Её волосы, будто вороньи крылья, разлеглись по плечам, красивым ореолом подсвечивались жёлтым светильником в изголовье. Вагон мягко покачивался, слабо откликаясь туканьем на стыки рельс.
– Явился – не запылился, наконец, отче наш, – приветливо раскрыла влажные губки брюнетка. – Я уж заждалась, думала, сбежал в вагон – ресторан.
– Ресторан закрыт. Проводники спят. Самообслуживание. Кстати, про отче… Дедушка мой был иконописцем во втором поколении, – присочинил Фёдор, хотя дед по маме был всего лишь художником – авангардистом.
Такой уж был Ипатьев присочинитель, астрофизик по образованию и программист с торговым уклоном по жизни. Он неловко поставил два стакана в гремящих подстаканниках, расплескал кипяток на белую скатерку.
– Окэ! – восхитилась брюнетка и продолжала задираться. – Врублёв, значится, с понтом! Похоже, на поколение духовенства совковый внучок поставил большой ментовский крест.
– Кого имеете в виду, сударыня, Рублёва или Врубеля?
– Пофиг! – отрезала брюнетка. – Кого имею, того и введу.
Фёдор прогудел мелодию из телевизионной рекламы «Нескафе», вспомнил, что у него с собой была походная баночка кофе.
– Встречали её у фанерной дачки пять радостных дебилов, один краше другого. И все неистово желали халявного кофе, – пошутил он. Впрочем, неловкую шутку о расхожем рекламном телеролике не оценили.
– Кофе или чай?! – спросил Фёдор, выложил на столик пакетики чая и выставил баночку кофе.
– Пофиг! – с благодарностью отозвалась попутчица, решительно сыпанула из баночки через край в свой стакан кофе, громко зазвенела ложечкой, перемешивая напиток. – Чё ж в ментовку занесло такого образованного, культурного интеля? – вновь принялась задираться брюнетка. Она с шумом втянула через трубочку пухлых губ несладкий кофе, отставила стакан в гремящем подстаканнике, заползла под одеяло и сладко, с хрустом в косточках потянулась. Взгляд её тёмных глаз казался, при ближайшем рассмотрении, игрив, задирист и настраивал на долгую, интересную беседу.
– Почему в менты подался? – настаивала брюнетка.
– В армии отслужил. Сверхсрочник. Поэтому и переход армейского старшины в «ментовское», как вы изволите выражаться, ведомство, – продолжал сочинять Фёдор, нагло приписывая самому себе биографию своего одноклассника, добрейшего капитана Поршева.
– Инерция советского дебилизма! Понятно. Признаюсь по секрету, я – последняя шлюха Совейского Союза! – весело заявила брюнетка. – Под Новый год сваливала за Океан, думала, – навсегда. Бродила по «дьюти-фри» перед посадкой в самолёт, тут по радио объявили, что СэСэСэРа не стало19. Развалился могучий наш Совок! Так что, выходит, проходила я границу и погранзону уже последней – распоследней… Понимаю, глупо, но забавно! Горжусь!
Фёдор благоразумно удержался от саркастических замечаний по этому поводу, расслабленно уставился в чёрное, зеркальное оконце поезда, где в чернильном пространстве проносились белыми кометами огни.
Брюнетка долго бубнила о своих приключениях, как улетела сначала в Аргентину со своим любовником – бандитом по имени Эдуард, по прозвищу Штырь. Как Штырь обокрал её и бросил в Буэнос-Айресе без денег. Как приютили её пожилые эмигранты из России, той, первой белогвардейской волны. Как год она собирала средства для возвращения на Родину, работая официанткой и танцовщицей в ночном стрип-баре. Как застряла в Польше и сожительствовала со старичком – ювелиром…
На этом брюнетка замедлила свой бодрый сказ, прикрыла глаза и безмятежно уснула, даже не накрывшись одеялом.
Кошмар
Когда попутчица вскрикнула во сне и проснулась, Фёдор ещё и кофе не допил. Брюнетка уставилась на него стеклянными, сонными глазами, спросила хрипло:
– Давно едем?
– Часа два.
– Окэ. Как зовут?
– Фёдор.
– Вероника.
– Неплохо, Вера и Победа – в одном лице.
– Окэ. Федя, значит! Оч приятно. Приёем тут «победа»?
– Ника – богиня Победы!
– А-а, лёгкой победы хочете, гражданин начальник!
– Отдыхай, хватит приключений! – попросил Фёдор. – Отворачивайся к стеночке и давай спать.
– Не собираюсь с тобой спать! – пробурчала брюнетка.
– Никто и не просит. Засыпай!
– Не-е-ет, ты не мент! – сладко зевнула Вероника. – Точно! Немент. Слишком культурный, терпеливый, образованный. Ты – терпила, по понятиям зоны.
– А ты, значит, в свои… надцать лет уже по зонам потаскалась?
– Нет, – весело откликнулась брюнетка. – Но знакомых за колючкой полно!
– На счёт терпилы – не знаю. Я – кандидат наук, судмедэксперт.
– Годится, – промурлыкала Вероника и вновь сладко, с хрустом в косточках потянулась. – Начинай ухаживать. Я на всё согласная.
Фёдор передёрнулся от ненужного волнения, сплюнул от возмущения, чисто символически сплюнул через левое плечо, и вышел из купе, успокоиться.
Колёса поезда мерно отстукивали глубокую ночь.
Фёдор готов был вздремнуть в коридоре на откидном стуле. В эту ночь ему стало совсем тяжко, как мужчине. Никогда он не был так близок к аморальному падению, как сейчас, рядом с этой великолепной и доступной шлюхой.
– Держись, – уговаривал сам себя Фёдор и сделал шаг в сторону туалета. Но оглянулся на громкий перестук дверец титана для нагрева воды.
При очередной вспышке станционных огней за окнами вагона, в дальнем конце коридора Фёдор успел разглядеть двух мужчин, двух тёмных личностей. Они поспешили исчезнуть в противоположном тамбуре. Этих двух типов в тёмных одеждах Фёдор заметил мельком и не придал тому значения. Громко хлопала от покачивания вагона дверца титана, в котором проводница кипятила воду. Вагон мирно и мерно покачивался. Угомонились пассажиры.
Не зря, однако, несчастный толстяк, которому, похоже, всю ночь не позволит заснуть тётя из торгсина, предлагал Фёдору спичечный коробок. Бродили по вагонам всякие, тёмные уроды, бродили, не смотря на поездные бригады милиции.
На чистом, как длинное, туалетное полотенце, половике вагона отпечатались грязные рифлёные подошвы ботинок. Фёдор забыл о своих естественных надобностях. В нём проснулся литературный герой Фенимора Купера – Следопыт.
– Так-так-так. Отпечатки двух пар ботинок. Размер сорок три и, примерно, сорок пять, – он примерился своим тапком к самому большому отпечатку на половике. – Ботинки походные, туристические, – рассуждал сонный Фёдор, продолжил своё шуточное расследование. Наклонился, рассмотрел поближе нечеткий, смазанный рисунок протекторов подошвы, что могло говорить о забившейся грязи или о старых, ношеных ботинках пришельцев. – Байдарочники или туристы. Идут в ресторан… или из ресторана, – легкомысленно размышлял он, хотя тут же себе и противоречил. – Почему так поздно? Почему следы в одну сторону? Может, возвращались из вагона-ресторана и где-то вляпались в угольную пыль?
Он умышленно оттягивал время, раздумывая, как и когда возвращаться в купе, угомонится ли соседка, будет ли продолжать свои заигрывания до утра или придётся лезть к ней под одеяло, согреваться вместе. Обратил внимание Фёдор ещё на одну особенность отпечатков подошв ночных шатунов по вагонам. Отпечатки с туристическими рифлёными протекторами были неодинаковыми. Левый отпечатывался на половике полностью, от каблука до носка. У правого ботинка отпечатывалась только носочная часть. Такое впечатление, человек или крался, или хромал, берёг, скажем, травмированную правую ногу.
При ближайшем рассмотрении, отпечатки подошв ботинок на половике оказались не от грязи, от угольной пыли. Это было более чем странно. Титаны в таких, пусть даже не совсем фирменных поездах с вагонами «СВ», топились уже давно электрическим способом, без угля. Фёдор сразу же прикинул, если набрать образец угольной пыли, можно будет провести спектральный анализ в лаборатории своего бывшего института и выяснить, откуда уголь, из какого региона страны. Так, ради прикола, любопытства и поддержания навыков первой профессии. В спортивных бриджах оказался носовой платок, подложенный в карманы заботливой мамой. Фёдор мазнул чистой материей по самому густому угольному следу. Аккуратно сложил платочек и спрятал в карман.
В том месте, где отпечатки ботинок смешались в единое грязное пятно, Фёдор заметил лежащий вдоль стенки небольшой баллончик серого цвета, будто от женского лака для волос, но без наклеек и надписей. От баллона тянулась полупрозрачная гибкая трубка в вентиляционную щель в нижней части купейной двери. Сама дверь была чуть приоткрыта, с лёгким стуком сотрясалась в такт раскачиванию вагона.
У Фёдора неприятно захолонуло в груди и кольнуло под сердце, когда он взглянул на номер купе. «VI». Именно в это купе был куплен у него билет.
Шагом перепуганной утки, в полуприсяди он подкрался к купе, обнаружил на полозьях двери крошево… спичечного коробка.
С другого конца коридора его громко окликнула нетерпеливая попутчица:
– Эй! Фёдор Придуркович! Чё ты там ползаешь?! Окурки собираешь?!
Будто у тряпичной куклы, растрепанная головка брюнетки моталась в проходе и зазывно скалилась синими фарфоровыми зубками.
Невольный, ночной следователь долго соображал, почему на полу валяется аэрозольный баллончик с трубкой. Фёдор находился близко у приоткрытой двери купе. Его ноздри начало неприятно пощипывать, заслезились глаза.
– Фе-дя! Вернись! – зазывала беспечная попутчица. Её перевёрнутая головка маячила в проходе, подметала чёрными волосиками испачканное полотенце половика.
Обескураженный Фёдор сидел в некоем бессилии на корточках, не в состоянии подняться, оперся плечом о стенку купе качающегося вагона. Ощутив жжение в гортани и ноздрях, он опомнился, ринулся на карачках в сторону купе с беспечной брюнеткой. Попутчица сидела на одеяле полуголая, кривлялась, призывно манила длинными пальцами рук с кровавым маникюром.
– Дура! – зашипел Фёдор в ярости. – Закройся!
Брюнетка впервые испуганно округлила глаза и натянула на голые коленки одеяло.
Внутренности Фёдора содрогнулись от ужаса с опозданием, не понятно, отчего его затрясло: от брезгливости пред этой потной, похотливой, смуглой, розовой пупсой или вида торчащей трубки в щели двери купе и баллончика, из которого сочился газ, мешающий ему до сих пор видеть и дышать. Глаза слезились. Горло драло, будто при ангине.
Фёдор бросился в туалет, благо отсек находился за стенкой купе. Промыл глаза, прополоскал ноздри и рот. Когда вернулся, повторил для притихшей попутчицы гораздо тише, зловещим шепотом:
– Теперь слушай сюда, идиотка, – осторожно задвинул дверцу купе, пробормотал нервно, срываясь на хрип:
– Там, в нашем купе номер «шесть»… К-кажется, усыпили… г-газом этих н-наших… с кем м-мы поменялись местами.
Фёдору не хотелось верить, что баллончик предназначен не только для ограбления. Перепуганная неожиданным переходом в настроении спокойного, уравновешенного попутчика, Вероника испуганно раздувала мокрые губы, моргала в недоумении глазами.
– Одевайся быстро! Похоже, я видел тех типов. Они видели меня!.. Думаю, могут вернуться и замочить нас! Как свидетелей! То ли ограбить они хотели тех двоих, с кем мы поменялись купе, то ли… не знаю…
– Что? – заныла Вероника. – Что случилось? Не понимаю!
Больное воображение Фёдора разыгралось не на шутку. Он запаниковал, судорожно запер дверь на защёлки, принялся подвязывать ручку двери полотенцем к вешалке для брюк и тупо твердил:
– Ё мое! Вдруг там убийство?! Вот эт-то вляпались!
Дробный стук колёс казался топотом ног людей, в панике бегающих по коридору вагона.
На удивление, Вероника быстро приоделась в розовый костюмчик, белые кроссовки, упаковала юбчонку, блузку и сапоги в яркий жёлтый пакет «Holiday». Похоже, жизнь научила перепуганную девицу ценить время. Фёдор напялил кроссовки на босую ногу, мялся в нерешительности, выставив багаж на постельное белье для бегства.
– Ну? Что? – прошептала Вероника. – Валим в другой вагон или спрыгнем на ходу?
– Дёрнем стоп-кран… А! – вскрикнул Федор от неожиданности. В зеркале купейной двери в отражении выглядывала из-за его плеча уже не брюнетка, а блондинка с чёрными глазами. Вероника успела нахлобучить блондинистый парик и теперь пялилась, перепуганная ещё и его воплем.
– Чё ты орёшь?! – спросила она.
– Над-до раз-збудить проводницу, пусть сообщит бригадиру, что тут баллончик… с газом… и трубку вставили. И раскрошили коробок…
– К-какой б-баллончик?! – заикалась от страха и попутчица.
– Вонючий.
– Может, так оно и было?
– Что было?
– Ну, это… баллончик!.. Да какой баллончик? Какая трубка?! Какой коробок?! Чё ты несёшь?!
На минуту Фёдор засомневался в правильности своего предположения, но вспомнил мерзкое ощущение на слизистой оболочке гортани и носа от газа, что явно сочился из купе.
– Воняет там паршиво… Баллончик – серый… и трубка торчит из двери того купе, где мы были…
Через полчаса Фёдор отважился выглянуть в пустой коридор. Мерно хлопала в другом конце коридора дверца титана. Вероника вышла следом, держась сзади за его куртку. Они со страхом обошли баллончик, что по-прежнему лежал вдоль стенки купе. И пока Фёдор стучал кулаком в спальное купе проводницы, бывшая брюнетка успела тронуть ногой трубку, и та выдернулась из щели. Вероника в тихом ужасе отскочила, убежала обратно в дальнее купе.
– Чо?! Чо надо?! – гаркнули из закрытого купе проводников хриплым мужским голосом. При отправлении поезда на платформе толкались у входа в вагон две женщины в форменных шинелях, проверяя билеты входящих пассажиров. Голос из купе доносился мужской.
– В двери купе номер «шесть» воткнули какой-то баллон, – промямлил Федор. – Надо бы милицию вызвать…
– Да пошел ты! – отозвался мужчина. – Не мешай!
– Ты сейчас, козёл, откроешь, или я взломаю дверь с уголовкой, и выдерну тебя за шкирняк! – дико заорал Фёдор, тут же испугался собственной смелости и громкости своего голоса.
В тёмной щели отодвинутой двери сверкнул выпуклый бычий глаз. Фёдор приложил к щели свой читательский билет в красных корочках, что так и оставался в нагрудном кармане спортивной куртки.
– Капитан Ипатьев! Питерское УГРО! Срочно вызывай, Маруся, поездную бригаду на место происшествия!
– Есть! Слухаю, товарищ капитан, – испуганно прохрипел мужчина. – Светик, тут Марусю спрашивают!
Паника
Минут через десять щекастая проводница Светик, босая, в чёрной комбинашке, обтягивающей бугристые телеса, вызывала по рации бригадира и наряд милиции. Кривоносый ухажёр неопределенной национальности, с полосатых трусах и майке, трусливо улыбаясь, заблаговременно сбежал в третье купе, закрылся на все запоры.
Проводница Светик замаскировалась домашним байковым халатом у хрипящей матом радиостанции и ныла, чтоб Фёдор не проболтался о её любовных утехах.
– Ага, – дрожал Фёдор от страха и перевозбуждения, – придут органы, а я, значит, должен молчать как рыба?
В вагон с грохотом тамбурных дверей ввалились две перекошенные багровые рожи в милицейских фуражках. Фёдор успокоился и повеселел. Наши. Родные. Которые стерегут и берегут. Но «наши» повели себя странно, а именно – никак не повели, стояли и тупо спрашивали Светика:
– Осталось у тя? Осталось?
Рыжая небритая ряха под серой форменной фуражкой бригадира поезда выползла из тамбура со значительным опозданием и долго материла Светика, умирающую от испуга. Старший из багровых, тоже сильно нетрезвый младший сержант, наконец, обернулся к свидетелю Фёдору, принялся уточнять факты его биографии: год и место рождения. Несколько раз переспрашивал фамилию, хотя она была, как пень, проста – Ипатьев. Для таких суровых и тупых персонажей у Фёдора даже актёрских сравнений из кинематографа на тот волнительный момент не нашлось. Когда Фёдор дотащил не вполне трезвых милиционеров до баллончика у стенки купе, они изумленно успокоились. За то ещё раз разволновался сам Федор. Вспомнил, как в это самое купе под римским номером «VI» он входил, уставший, но вполне счастливый, что скоро вернётся домой.
Проводница Светик достала спецключ, хотя дверь купе было приоткрыто, принялась нервно тыкать им в замочное отверстие. Рыжий бригадир Лёха Петрович потянул волосатую руку к ручке двери, но Фёдор его удержал.
– Не открывайте! Там чем-то резким, мер воняет! Какой-то отравой. Надо вытяжную вентиляцию включить. Или у вас только приточная?
На сложные вопросы пассажира бригадир поезда неопределённо дёрнул плечами, повелительно кивнул своей подчинённой. Проводница Светик убежала в служебное купе включать вентиляцию.
Через некоторое время рыжий Лёха-бригадир не выдержал стояния в бездействии, решительно откатил дверь купе.
На всякий случай Фёдор отступил подальше, но вытянул шею, пытаясь разглядеть, что же там случилось в купе под номером «VI».
Саркофаг купе, мигающий от пробегающих станционных огней, проявился в синем призрачном свете дежурного освещения скомканными простынями и тёмным горбами по обе стороны от мирного столика с яркими пакетиками дорожной снеди. Из-под простыни развалились колени в сине-лиловых кальсонах. Из-под другого – безжизненно свешивалась и моталась в такт движению поезда пухлая женская рука с перстнями и кольцами на толстых пальцах.
Зажгли общее освещение в вагоне и купе. Фёдора болезненно ярко полоснуло светом по глазам, будто вспышкой электросварки. После дикого вопля проводницы и хриплого ругательства бригадира, ему стало плохо от жуткого вида жёлтой, вспученной пены на синюшных губах несчастного толстяка, что лежал неподвижно со стеклянными выпученными глазами. Фёдор развернулся в сторону коридорных окон, отвалился лбом к прохладному пластику, под которым пряталось расписание движения поезда. Заскрежетали, зашипели милицейские рации, уточняя причину истерических воплей наряда.
Через полчаса Фёдора уже расспрашивал в купе юный прыщавый лейтенантик в помятой форме, быстро чирикал по бумажке шариковой ручкой, записывал его медлительные и невразумительные ответы.
– …д-двое, в тёмном, лиц не разглядел… Часа в четыре ночи… – мямлил Фёдор. – В-вышел за кипятком и заметил… Потом следы…
– Двое, свидетель? Вы точно разглядели? Може, было три али один? Точно было двое? – переспрашивал лейтенантик.
– Двое, – тупо повторил Фёдор, сознание будто прояснилось, вспомнились до мелочей тёмные фигуры у дверей купе номер «шесть». – Один был в натянутой по уши лыжной шапочке, другой – коротко стриженый. Под Керенского20…
– Под кого?! – удивился лейтенантик.
– Не важно, – просипел Фёдор.
– Сами ж говорили: было темно… Мелькали огни… Как же вы рассмотрели стрижку издалека?!
– Зрение обострилось от страха … А сейчас будто сознание прояснилось, – признался Фёдор. – Будто при вспышке фотоаппарата. Вот и запомнил.
Как главный свидетель, он расписался под протоколом, забрал со столика свой смешной, для данных обстоятельств, читательский билет. Как только назойливый и нудный лейтенантик удалился, оставил его в покое, выскочив в коридор на командный призыв начальства, Фёдор с изумлением огляделся. Следов присутствия попутчицы в купе не обнаружил. Вместе с брюнеткой исчезла его дорожная сумка, пухлый от сложенной теплой куртки и плаща клеенчатый баул и его джинсовая верхняя куртка. На дворе – октябрь, совсем не тепло. По сводкам погоды, Петербург завесило холодными дождями и усыпало «мокрым снегом». Фёдора всегда удивляли подобные сообщения в новостях. Разве может снег при дожде быть сухим, а не мокрым? На выходные синоптики обещали похолодание до минус трёх.
Растерянный Фёдор пересмотрел багажные отделения в купе, легонько пнул под столом клеёнчатую сумку попутчицы, чуть меньшего размера, с меньшим содержимым по объёму, чем его такой же «челночный» баул с плащом и тёплой курткой, открывать не стал, расстроился, отказываясь что-либо понимать. Похоже, эта брюнетистая гнусь перепутала их сумки. Так он и задремал, сидя, переутомлённый бурными событиями ночи, отвалившись спиной в уголок между отодвинутой дверцей купе и стенкой. Разбудили его вполне вежливо, деликатно потрепали по плечу. Над ним склонился в милицейском кителе пожилой лейтенант, но с большими звёздами на погонах. Так, во всяком случае, показалось Фёдору со сна в замутнённом сознании. Пожилой напоминал доброго и усталого актера Басилашвили. Он печально и участливо созерцал Фёдора круглыми глазами, покрасневшими от недосыпа и беспокойной старости, прокашлялся с нутряными хрипами заядлого курильщика:
– Гражданин Ипатьев, вам придётся сойти на станции Бологое, помочь в расследовании, по горячим, та сазать, следам.
– Уж-же г-гражданин? – заикаясь, прошептал Фёдор. Пожилой не обратил внимания на его реплику. Он тяжело присел напротив, принялся рассуждать, спокойным, отеческим тоном со своей характерной присказкой «та сазать»:
– Что мы имеем на данный момент, та сазать… Нашими сотрудниками… с вашей помощью, обнаружены в купе номер «шесть» два трупа. По предварительной версии: отравление газом неизвестного свойства. Экспертиза установит природу отравляющего вещества, что привело к смертельному исходу двух человек. Мужчина и женщина, примерно, сорока – сорока пяти лет обои. Личности устанавливаются. Документы имеются. Одевайтесь, гражданин Ипатьев. Скоро станция.
Лейтенант с большими звёздами на погонах вышел из купе, но мимо него скользнул ужом и уселся напротив прыщавый лейтенантик с маленькими звёздочками на погонах. Не подумайте, что усталый и сонный Фёдор придуривался. Именно так в его замутнённом сознании всё и выглядело в ту кошмарную ночь, как дурной сон и жуткое наваждение.
– Ну? – сказал лейтенантик.
– О чём «ну»?
– Вам было приказано: одевайтесь, гражданин Ипатьев. Станция Бологое через три минуты.
– Опять гражданин? – обречённо вздохнул Фёдор, вытащил из-под столика клетчатый баул своей бывшей попутчицы. Снова, для верности, убедился, что чужая «челночная» сумка, была, как и у него, но чуть меньшего объёма. Не может такого быть, чтоб бурная брюнетка перепутала багаж!
Фёдор распустил замок-молнию, деловито порылся в чужой сумке, будто разыскивал что-то, перебрал женское барахло: платочки, кухонные полотенчики в целлофановой упаковке и мелочь, типа, косметики, коробочки с парфюмерией и, похоже, подарочные сувениры. Вскрыл плотный, чёрный, полиэтиленовый пакет, заклеенный скотчем, внутри вскрыл ещё один из плотной бумаги, так же смело оторвав полоски скотча. Обнаружил коробочки с сувенирами. Сначала расстроился. Но тут заметил, что его слегка развеселило, но не сильно обрадовало такому обмену: за спиной лейтенанта на спальном месте у окошка лежал пушистый комок смятой песцовой шубки попутчицы. На всякий случай, Фёдор ещё раз приподнял обе постели, приподнял и лейтенанта, заглянул в багажные отделения под сидениями, в надежде, что найдётся его спортивная сумка на «молниях», его клетчатый баул и джинсовая куртка с паспортом и деньгами. Пустоту под местом, где присел лейтенант, Фёдор высматривал особенно долго и тупо, словно размышляя, отчего там так пусто и неуютно.
– Чо? – спросил лейтенантик с прыщиками на щеках юношеского недомогания, выглянул из-под мышки пассажира.
– Ни – че – го, – грустно ответил Фёдор. – Пус – то – та.
Брюнетисто-блондинистая тварь удрала со всеми его вещами. Пришлось забирать сумку попутчицы, надевать её шубу, что вызвало у лейтенанта немой восторг.
– Ах, блин, а косил под капитана! – возмутился он. – Транс-с-свистит, что ли?!
– Не свистит, но – дилер21, – нашёл в себе силы пошутить Фёдор.
– Киллер?! – откачнулся лейтенантик к двери, в готовности бежать за подмогой.
– Дилер, дубина, – коммерсант!
Этот набор слов стал для лейтенантика непреодолимым для восприятия.
– Дилер. Дубина. Коммерсант, – задумчиво повторил он, туго размышляя над сложными определениями. Похоже, его достали из очень глубокого сна или из дальней провинции.
Поезд начал замедлять ход.
– А-а-а! Так шутишь?! – сообразил, наконец, лейтенантик, тут же нахмурился, покраснел всеми юношескими прыщами на впалых щеках. – А за дубину, – он погрозил мальчишечьим кулачком, – да ещё при исполнении… нарвётесь на трое суток, гражданин.
– И с уток получу, и с индюков, – обречённо вздохнул Фёдор. – Выходим, лейт, в открытый космос! А то я тут задыхаюсь…
Дознание
Задержанного привели в станционное отделение милиции. В неухоженном помещении пахло тухлыми пищевыми отходами и кирзовыми сапогами, что провоняли немытыми ногами и нестиранными портянками в армейских казармах времён срочной службы. По синим, крашеным, как в общественном туалете, стенам висели плакаты «пожарных расчётов», «их разыскивает милиция» и тому подобное. Само помещение скудно освещалось жёлтой лампочкой под потолком, что светилась как одуванчик в сигаретно-папиросном тумане. Ярким конусом света настольной лампы у письменного стола перечёркивалось пространство между зарешёченными окнами.
Прыщавый лейтенант доложил старшему по званию:
– Гражданин Ипатьев доставлен, товарищ подполковник. В женской шубе…
– Вижу, что в женской, – проворчал из-за стола седой подполковник. С чёрными от недомогания глазницами, он выглядел мрачным римским судиёй, если не самим Понтием Пилатом из булгаковского романа. Четверо тёмных, мрачных, милицейских личностей в формах громоздились на табуретах, как сычи на насестах в курятнике. Присяжные и заседатели.
У дверей при входе громоздился на тумбочке алюминиевый бак с надписью «Питевая вода». Именно так, без «мягкого» знака. Фёдор обрадовался, приложился и высосал литр тёплой, ржавой жидкости из краника, но тухлая смесь не дошла до желудка, тут же выплеснулась обратно, в угол помещения, на висящие форменные шинели.
– Мля-а-а-а! – прохрипел один из местных милиционеров. – Всё уделал, зараза! Вот же доходяга…
– Переживает товарищ, – пояснил усталый и добродушный подполковник на угрожающее, утробное рычание хозяев шинелей. – Что, не приходилось попадать в такие переплёты, товарищ Ипатьев?
– Спасибо, что товарищ, – просипел несчастный задержанный. После промывки желудка он ощущал себя вывернутой наизнанку резиновой рыбой.
– Присаживайтесь, та сазать, – предложил подполковник. Садиться не предлагаем. Пока.
Местные милиционеры почтительно похмыкали, оценив чувство юмора старшего по званию.
В синей мгле сумерек за окном маячили на мокрой платформе чёрные тени пассажиров. Под фонарными столбами жёлтым киселем высвечивались лица ожидающих и провожающих, будто размытые мелкой моросью. Медленно проплыла, искривляясь неровным, двойным стеклом окна, оранжевая багажная тележка с… четырьмя белыми мумиями. Фёдор запаниковал, что начинаются галлюцинации, подскочил со стула, жарко зашептал, указывая на окно, чувствуя, что теряет сознание от слабости:
– Что там?!.. Там! Что?! Не два?! Четыре трупа?! Четыре? Это должны были быть мы! Должны были нас убить с брюнеткой!.. Или с блондинкой!.. Она парик сменила!
– Успокойтесь, товарищ Ипатьев. Присядьте. И давайте по порядку, та сазать, с самого начала, всё подробненько изложите. Проводника, гражданку Власкову Светлану Викторовну, одна тыщ-ща девятьсот семидесятого года рождения, мы уже допросили. Она показала, что вы поменялись, та сазать, своими местами с погибшими. Перешли из купе номер «шесть» в другое купе. Проясните, та сазать, ситуацию.
Пришлось, «та сазать», с самого начала Фёдору, как главному свидетелю, пояснять и рассказывать, как пришла в купе номер «шесть» брюнетка, как поменялись они местами с погибшими. Разумеется, Фёдор во многом приукрасил собственную интеллигентность и воспитанность. Когда его рассказ неврастеника подошёл к обнаружению баллончика с пластиковой трубкой, он вдруг загрустил. И примолк. Ведь рассказывал он в прошлом времени о людях, которые три часа тому назад были живы и здоровы, хотели любовных утех, тихого семейного счастья. И толстая дама, и вежливый «научный работник», которые по нелепой случайности оказались в купе номер «шесть». Но почему по нелепой?! По счастливой… для них с попутчицей.
Если бы в купе под этим проклятым номером остались они с Вероникой, так же в багажной тележке под казенными простынями провезли бы под дождем их мёртвые тела!
От ужаса у несчастного Фёдора сморщилась кожа на макушке. Не слёзы полились из глаз, а сопли из носа. Задержанный нервно и по-детски зашмыгал. Все присутствующие в отделении сотрудники милиции сохраняли вежливое молчание, чем вовсе растрогали Фёдора.
Всегда ему казалось, что официальная, государственная мафия – милиция, особенно в провинции, груба, бескультурна и не воспитана, но оказалось, что эти усталые люди в неказистых, форменных кителях и шинелях могут оставаться внимательными, почти заботливыми людьми.
Фёдору принесли тёплый, прогорклый чай в эмалированной кружке. Хотя такое неординарное поведение станционных милиционеров разъяснилось совсем скоро. Столичный подполковник направлялся тем же поездом в Петербург. Он и услышал сообщение перепуганной проводницы по всему составу, явился следом за бригадиром, упрекнул проводницу за служебную безалаберность: вместо того, чтобы вызвать милицию по служебной связи, проводница устроила панику по всему составу. Проснулись если не все пассажиры в вагонах, то многие. Буквальным текстом перепуганная проводница Светик сообщила в эфир: «Петрович! Срочно – наряд милиции в «третий», у нас в шестом купе… того… два трупа! Всех отравили газом!»
В начале нервного рассказа Фёдора о ночном происшествии подполковник выставил на стол пластмассовый микрофон, производства семидесятых годов, из комплекта отечественных ленточных магнитофонов типа «Комета» или «Весна».
Фёдор с грустью усмехнулся технической допотопности, оснащённости провинциальных сыскарей, но удивился оперативности организованной записи. С первым же вопросом – уточнением Фёдор сел в лужу.
– Шуба, товарищ Ипатьев, принадлежит вам или?.. – спросил подполковник.
– Мне… то есть, – или. Чужая, – промямлил Фёдор, понимая, что говорить надо правду, одну только правду и ничего, кроме правды. Но некий внутренний идиот его второго «я», несмотря на серьезность момента, продолжал валять дурака.
– Мы это… случайно поменялись с ней… с попутчицей… Вернее, она взяла мою куртку и удрала…
– Вот и в показаниях, гражданки Власковой мы читаем, – терпеливо разъяснял Фёдору всю меру ответственности за вранье пожилой подполковник. – «Гражданка Фролова Надежда Александровна…» так – так – так.. Зарубежный паспорт… серия… номер… указаны в проездном документе… приобщённом к делу номер… Вот… «вошла во вверенный мне и моей сменщице Степановой Г.П. вагон»… номер… поезда номер… Так – так – так… Вот, нашёл!.. «в песцовой шубе, возможно, чернобурке, повела себя вызывающе грубо ещё у тамбуре на входе…» «У тамбуре», – иронично повторил через «у» подполковник. – Вы же не будете отрицать, товарищ Ипатьев, что шуба принадлежит гражданке Фроловой Н. А.?
– Буду… То есть, нет, конечно. Шуба её. Но, получается, она оставила шубу и забрала мою джинсовую куртку. Извините, вы сказали, Надежда Александровна, товарищ подполковник? Надежда? Странно. В купе назвалась Вероникой. Извините, так сильно спать хочется, что мозги заплетаются. Эта стерва, – не сдержался Фёдор, – забрала так же мою сумку, куртку джинсовую… три, – повторился он серьёзно, ни к месту вспомнил реплику зубного врача Шпака – персонажа актёра Этуша из гайдаевского фильма «Иван Васильевич меняет профессию». – И… и ещё забрала плащ, сложенный в сумке, а там в карманах были документы и деньги в количестве четырехсот… – он поперхнулся. – …условных единиц… и-и рублей, несколько тысяч. Не помню точно сколько. После командировки осталось. Родителям вёз.
– Вот мы и подошли, та сазать, к одному из важных пунктов, – устало пробормотал подполковник.
Фёдора поражало терпение пожилого, седовласого подполковника. Местные милиционеры вставали из-за стола, продолжали нести нелёгкую службу, обвыклись, без разрешения старшего по званию разговаривали по телефону, выходили в соседнее помещение, уходили на перрон, возвращались обратно. Трещали многоголосые рации. Хрипел пульт дежурного. Трезвонили старые коробки телефонов на столах. Грохотали проходящие составы. Пожилой подполковник терпеливо беседовал с Фёдором, выказывая полную заинтересованность к его показаниям.
– Почему вы представлялись, та сазать, капитаном уголовного розыска, предъявляли, в качестве служебного удостоверения сотрудника милиции, читательский билет библиотеки имени товарища Ленина? – спросил подполковник.
– Почему товарища Ленина? Уже переименовали? Когда уезжал, было ещё просто имени Владимира Ильича, а не его товарища, – отвечал утомлённый Фёдор, скорее по дурной привычке всё высмеивать. Он немного пришёл в себя, обвыкся со положением подследственного, успокоился, что его не будут пока бить и не запрут в зарешечённом «обезьяннике» с бомжами и грабителями.
Если бы подполковник оказался обычным кабинетным служакой из провинции, скорее всего, он дал бы волю страстям, приказал местным, мордастым волкодавам в погонах, перекошенным со сна, попинать Фёдора кирзовыми сапогами где-нибудь в вонючей камере. Он бы признался в чём угодно. Но подполковник упорно настраивал Фёдора на добровольное сотрудничество.
За окном растуманилось мерзкое белёсое утро. Пожилому, уставшему человеку тоже сильно хотелось спать, о чём говорили его покрасневшие глаза и нездоровый, зеленоватый цвет лица.
