– Почему же, товарищ Ипатьев, вы так пошутили, с присвоением, та сазать, себе незаконного милицейского звания?
– Пошутил, – сознался Фёдор. – Женщин развлекал. Но почему незаконного? Я на самом деле – капитан запаса. Звание лейтенанта присвоили с окончанием института. Была военная кафедра. Сборы. Потом ещё дважды… нет, трижды призывался на военные сборы и учения. Где и присвоили звание капитана РВиА. Ракетных войск и артиллерии. Можете проверить.
– Верю. Дальше. Сумка, что была обнаружена при вас, – ваша? – неожиданно и намеренно строго спросил подполковник.
– М-моя, – упёрся Фёдор.
– Точно?! – настаивал подполковник, хитро прищурился, устроил испытания.
– Абсолютно, – не сдавался Фёдор.
Если эта зараза брюнетка утащила чужой баул с курткой, плащом и подарками для родителей, прихватила чужую дорожную сумку (что уж никак не было ошибкой!), то её багаж Фёдор решил без боя не отдавать. Из принципа компенсации. Хотя бы до тех пор, пока не найдутся его вещи.
– Всё содержимое сумки тоже ваше? – занудствовал подполковник.
– Тоже мое, – упорствовал Фёдор. – Подарки. Куплены для мамы, для маминой мамы, для бывшей жены, для тёщи и… и для девушки. Для девушек. Знакомых. Косметика, парфюм, сувениры всякие там – разные. Да!.. Нижнее женское белье… тоже для девушки.
– Слишком много необычных подарков… чтоб их купил мужчина, – вздохнул подполковник, несколько разочарованно. – Что ж, пройдёмте в соседнее помещение для опознания.
– Предупреждаю, товарищ подполковник: от вида неживых людей могу упасть в обморок, – поспешил признаться Федор.
– …для опознания вещей, – снисходительно закончил подполковник. – Снимите же вы, наконец, эту дурацкую шубу! Что вы, в самом деле?! Вроде серьёзный молодой человек. Лично мне вы, та сазать, симпатичны. Хочется вам, та сазать, верить…
– Холодно было. Знобко. Вот и напялил. Спасибо, товарищ подполковник. Оправдаю доверие. Но и тут холодно, знаете ли… Промозгло.
– Снимайте! – приказал подполковник.
– Есть! – ответил Фёдор.
Пришлось расстаться с тёплой песцовой шубкой, хранящей одурманивающий аромат женского тела и сладковатый запах духов.
Милицейские служащие сделали глупость и не спросили Фёдора прежде, не показывая содержимого, что находится в сумке. Он бы ответил, но с большими ошибками. При беглом осмотре содержимого «челночной» сумки попутчицы в купе при молодом лейтенанте, многое из вещей попутчицы Фёдор попросту не запомнил. То, что было в коробочках в заклеенном пакете, не разглядывал вовсе.
На облезлом дерматине конторского стола в соседней комнате Фёдора ждали аккуратно разложенные вещи сбежавшей попутчицы. Не надо было родиться сыскарем, чтобы понять: сумка принадлежит женщине. Тут были всевозможные тюбики, баночки, бутылочки с мазями, кремами, лосьонами, лаками и дезодорантами. Упакованное в целлофановые пакетики нижнее белье различных расцветок, комбинашки, маечки, пачки трусиков «неделька». Кучками были разложены деревянные сувениры: шкатулочки, матрёшечки, ложки с росписями под Хохлому. Отдельно красовались сувениры, каменные или пластиковые: малахитовые зверьки, шарики и коробочки. Среди сувениров особо выделялось инкрустированное золочёными проволочками пасхальное яйцо молочного цвета на подставочке. При первом рассмотрении – из пластмассы, размером – со страусиное.
– Итак? – строго спросил подполковник, предоставляя задержанному последний шанс на чистосердечное признание. – Ваше?
– Моё! – упёрся Фёдор, принялся с тупой убеждённостью рассказывать, как эта сумка была куплена в московском ГУМе, специально для подарков, которые он вёз, в основном, женщинам, в том числе, маме, сотрудницам фирмы по продаже компьютеров, многочисленным своим родственникам и подругам, которых, по его самым скромным подсчётам, оказалось никак не меньше десяти. Сообразительный Фёдор врал самозабвенно и уверенно, описал в подробностях, где и что покупал, с точностью до рубля.
– Что ж, – задумчиво молвил подполковник, криво усмехнулся каким-то своим грустным мыслям. – Пусть будет так.
Он помог Фёдору, тщательно перебирая, ощупывая каждую вещицу натруженными руками, расфасовать в пакет, сложить обратно содержимое явно чужой сумки.
Странно, когда по жизни Фёдор уверенно врал, или, скажем так, красиво привирал, – люди верили ему. Мало того, иногда получалось, что он мог такого насочинять, что у друзей уши вяли от смущения или от недоверия, но через месяц – другой выяснялось, что Фёдор чуть ли не напророчил всяческие мелочи, типа, поездок в командировки, мелких травм, болезней или неудач по работе.
Приунывшего, уставшего подполковника Фёдор поднял на окончательное доверие простым предложением:
– Позвоните моим родителям. Они лучше обо мне всё расскажут, чем я сам. Вся моя жизнь прошла под их неусыпным бдением. Лишь командировки я могу считать личной жизнью. Другая жизнь – вся общественная или семейная, с родителями. Позвоните.
Позвонили. С утра перепугали и без того напуганных стариков. Когда мама выслушала бред сыночка, она перестала всхлипывать, суровым голосом попросила снова передать трубку милицейскому начальнику. И выдала, похоже, такое душещипательное, искреннее и наболевшее в защиту своего единственного, любимого дитя, что подполковник разгладил на лице все свои суровые морщины. В довершение, срывающимся, громким, дрожащим голосом, который был слышен даже из трубки допотопного телефона, мать сообщила:
– Феденька позвонил из Москвы перед самым отправлением, но не явился с поезда, хотя живём-то мы на Лиговке, почти рядом с вокзалом. Отец ходил встречать сына к «третьему» вагону, но проводница ему наплела, что гражданина Ипатьева Фёдора Николаевича… – материнский голос в трубке надрывно всхлипнул, – …арестовали на станции Бологое по подозрению в убийстве двух пассажиров…
Терпеливо выслушивая долгий слезливый монолог матери Фёдора, подполковник устало опустился на стул, вяло кивал, положив трубку на рычаги старого телефона, печально сказал:
– Большое человеческое счастье, когда такие замечательные родители тебя ждут и любят.
– Да, товарищ подполковник, это единственная бескорыстная, искренняя любовь, которую я встретил за всю свою идиотскую жизнь, – подтвердил Фёдор. – Всё остальное – корысть, стяжательство, обман, фальшь.
Приободрённый голосом матери, он воспрял духом и всё перевернул с ног на голову. Теперь выходило, что он сразу заподозрил попутчицу чуть ли ни в международном терроризме, когда она призналась, что является последней шлюхой Советского Союза, жила в Буэносе Айресе с бандитом по кличке Штырь, затем перебралась в Польшу и сожительствовала со старикашкой…
– Это лишнее! Причём тут шлюха и старикашка?! – устало возмутился подполковник. – Что вы мелете, товарищ Ипатьев, в самом-то деле! Какой терроризм?! По описаниям свидетелей, та сазать, она обычная валютная проститутка.
– Извините! Нервы.
Тогда Фёдор высказал твердое убеждение, что именно гражданка… как её там по паспорту?.. Фролова Н.А. организовала обмен местами среди пассажиров, совращение его, Фёдора с целью похищения его личных вещей, документов и денег.
Подполковник выслушал новый бред задержанного очень внимательно, проверил магнитофон под столом, проконтролировал, чтобы старательный сержант всё правильно записал в протокол. Заставил Фёдора подписать кипу бумаг, среди которых были листы протокола допроса свидетеля, протокол об изъятии шубы и многое другое. Не глядя, подмахнул Фёдор и подписку о невыезде. Теперь он – невыездной, можно сказать, диссидент.
Фёдор судорожно подписывал всё подряд. Он обрадовался до дрожи, когда пообещали отправить его ближайшим поездом в Петербург и вернули «челночную» сумку попутчицы со всем содержимым. Даже с симпатичным пасхальным яйцом, которое Фёдор заранее решил подарить маме на шестидесятилетие.
Этого широкого жеста от бологовской милиции Фёдор никак не ожидал. По рассказам очевидцев, при досмотрах граждане лишались даже своих, законных вещей и сбережений. А тут… Поверили, выходит, в его залихватское вранье. Поверили на слово. Понятно, что не без участия подполковника.
Фёдор взбодрился невероятно. Осмелел, обнаглел, выпросил номер служебного телефона у самого подполковника, Тарасова Бориса Борисовича, когда он представился следователем московской прокуратуры. Переписал все телефоны дежурной части при станции Бологое, с должностями и фамилиями сотрудников, к большому неудовольствию самих сотрудников. Успокоил, что никаких жалоб писать не собирается, пообещал всяческое сотрудничество.
Беседа
Через полчаса Фёдор Ипатьев с подполковником Тарасовым, которого он прозвал для простоты и для самого себя, по армейским присказкам, «подпол», ехали в одном купе и тихо, дружески беседовали, чтобы не будить попутчиков на верхних полках. Пили чай с печеньем, как два старых знакомых, жаловались друг другу на жизненные неурядицы, бандитскую «перестройку», инфляцию, грабительскую приватизацию, безумный рост цен на продукты.
Сонный, уставший от переживаний дикой ночи Фёдор с умилением любовался усталым отеческим лицом седовласого подполковника. Складки кожи и морщины его лица вылепливали необычайно гармоничную, мужественную маску настоящего мужчины, прожившего хорошую, сложную и опасную жизнь, за которую не стыдно. Именно таким Фёдору представлялся родной брат отца, , погибший в первые дни войны, от которого в доме ни одной фотографии не осталось. Это было для Фёдора недосказанной семейной тайной. Хотя, как он подозревал, по скудным сведениям от родственников, дядя Толя был репрессирован после возвращения из зарубежной командировки перед самой войной, погиб под Сталинградом в штрафных батальонах.
Серые, водянистые глаза пожилого подполковника, словно замутила, затянула поволокой вековая горесть его поколения, печаль и разочарование жизнью. Наверное, так бывает у хорошего, порядочного семьянина в пенсионном возрасте, когда понимаешь, что всё вышло не «по- твоему», не как планировалось. Единственная дочь выскочила замуж за пьяницу или за неудачника. Жена совсем опустилась, разъелась, располнела и подряхлела, кроме барахла, сплетен по телефону с подружками и телевизора, ничего вокруг не замечает, и знать не желает.
Неожиданно заговорили о внешней и внутренней политике.
– Прав, капитан Ипатьев! Прав! – признался вдруг подполковник, перебивая категоричное красноречие Фёдора относительно «красного» большинства Думы. – Вот на счёт этого прав, конкретно.
– Если к власти придут нынешние коммунисты, что не дотянулись, в своё время, до партийного корыта, то высосут и выпотрошат всю страну без остатка!
– Но! Но эти… твои дерьмократы, та сазать, правительство и депутаны позорные, – прохрипел подполковник, – не всё ещё высосали?! В регионах голодают, зарплату людям не платят месяцами! Свет в больницах отключают! Когда такое было при Советах?! Э-э-э, о чём я толкую с подрастающим торгашом! Так что, уж помолчи, как тебя там? Товарищ бройлер.
– Дилер, – обиделся Фёдор.
– Какая разница?! Брокер, дюкер, хрюкер! Напридумывали, переняли всякую западную хрень! Но да я, та сазать, не о том… Ты прав, парень, в одном: убить хотели гражданку Фролову. Траванули всё купе, так, на всякий случай. Убрать решили и лишнего свидетеля заодно…
– Хорошенький «всякий случай», – просипел Фёдор от ясного осознания, насколько близко находился от смерти. – Лишним свидетелем мог оказаться я…. Если бы не слепой случай…
– Счастливый случай… для вас, гражданин Ипатьев. При первом, довольно беглом осмотре, выяснилось, гражданин Сачиков Геннадий Петрович первым погиб от отравления газом. Слабое сердце, похоже… Это место по проездному билету принадлежало гражданке Фроловой?
– Кому? Ах, да! Ей! – с ужасом подтвердил Фёдор, чувствуя, как тело начинает покалывать, будто он прорастал иголками, как ёж.
– Тот, кто сунул трубку в ногах постели Фроловой, думаю, рассчитывал умертвить, прежде всего, – её, – заявил подполковник Тарасов. – Профессионалы. Работали уверенно, нагло, расчётливо.
– Отморозки, – прошептал Фёдор. – Раскрошили спичечный коробок, открыли купе, чтобы проверить погибли люди или нет. И багаж весь забрали.
– Багаж забрали, – согласился подполковник и удивился:
– Какой коробок?
– Толстяк Сачиков перебрался ко мне в купе, перед тем, как лечь спать, предложил запереть дверь на коробок, вложить под защёлку. Для безопасности. На спичках, помню, была этикетка «ФСК»…
– А-а-а, – сообразил подполковник. – Сам так делаю порой. Мера предосторожности. Нда. Но после беглого осмотра места происшествия, – никаких пока зацепок…
– А пальцы?! Отпечатки пальцев?! – воскликнул Фёдор. – Их же там было двое! В шапочке и короткостриженый!
– Поездная бригада всё залапала. Взгреть бы их всех за пьянство самой жёсткой докладной! Да толку-то?!
– А следы? – не унимался Фёдор.
– Какие следы? – удивился подполковник.
– На половике коридора, от рифлёных подошв. Когда я вышел ночью из купе, были видны чёткие следы этих двух… типов. Сорок три и сорок пять. Размер ботинок. Как у туристов.
– Что ж ты, мать твою, сразу не доложил?! – пророкотал подполковник.
– З-забыл.
– Забыл… Эх ты, Федя, – с горечью упрекнул Тарасов, – это же горячие следы. Улики! Надо было сфотографировать! Э-э-эх. Поездная бригада всё затоптала. Все следы преступления. Идиоты.
– Следы были угольные, – добавил Фёдор. – Ах, вот, чуть опять не забыл…
Он вспомнил о носовом платочке с мазком угольной пыли, выложил комочек на столик перед подполковником.
– Любопытно, – проворчал Тарасов. – Образцы угольной пыли?
– Именно.
Авторучкой подполковник перевернул комочек платка, осмотрел грязную часть, завернул в рекламную листовку РЖД.
– Перешлю в следственный, как вещдок. Пусть ковыряются, выясняют.
– Рисунок подошв хорошо разглядел, товарищ Подпол… ковник. Запомнил. Могу зарисовать, – предложил Фёдор. Зрительная память его никогда не подводила. Ему легче было, например, запомнить цифры номера телефона, нарисовав их на бумажке.
– Это дело, брат, – одобрительно отозвался Тарасов, раскрыл перед Фёдором на столике потрёпанный блокнотик с записями, перелистал, нашёл чистую страницу, положил сверху шариковую ручку.
Фёдор прилежно зарисовал первый отпечаток туристического ботинка, с грубым, характерным «протектором», как у трактора, но с линиями, как у летящей чайки. Второй отпечаток вырисовывал более тщательно, выглядел он витиевато, будто новогодняя ёлочка с игрушками – шариками.
– Обратите внимание, товарищ подполковник, – добавил наблюдательный Фёдор. – У этих отпечатков, от простой рифлёной подошвы, без узоров, – он ткнул авторучкой в рисунок, – левый след отпечатался полностью, от каблука до носка. У правого – везде, по всему половику в коридоре вагона отпечатался только носок. Это говорит о чём?!
– О чём?! – снисходительно усмехнулся старый следователь.
– Что предполагаемый убийца и грабитель крался или припадал на правую, будто бы травмированную, ногу.
– Молодец! Грамотно провёл осмотр места преступления и предварительное следствие. Хвалю, – одобрил Тарасов, спрятал блокнот во внутренний карман кителя. – Зрительная память, товарищ Ипатьев, у тебя – что надо!
– Могу и тех типов изобразить, – угодливо предложил польщённый Федор. – Пока память не замылилась.
– Позже. Следаки вызовут и по твоим описаниям составят портреты подозреваемых…
– У вас есть версии, товарищ подполковник?
Тарасов мрачно, с лёгким презрением усмехнулся.
– А у вас, товарищ капитан?
– Звенящая пустота в голове, дрожь в членах, – признался Фёдор, – и чесотка в носу и горле. От газа. Нанюхался. Не сдохнуть бы! Тьфу – тьфу -тьфу, – и он поплевался через левое плечо.
– Типун те на язык, сынок! – возмутился подполковник Тарасов, явно смягчился к «сынку». – Накличешь беду. Надо бы тебе провериться. Зайди в поликлинику. Горло, лёгкие проверь, бронхи и всё такое… Газ привёл к смерти предположительно минут за десять. Проводница правильно сделала, когда проветрила купе, прежде чем полностью открыли дверь. Иначе бы, пострадали многие, кто был в тот момент рядом. Преступники, видать, с противогазами были, – размышлял старый милиционер. – Серьёзно подготовились.
Фёдор ещё раз поплевался через левое плечо, скрестил пальцы на обеих руках, попытался и на ногах, но в кроссовках не получилось. Других противоядий от сглаза не припомнил, потому нервно затараторил:
– Хотя, если не сдерживать фантазию, товарищ подполковник, полагаю, киллеров могла нанять мафия какого-нибудь угольного бассейна, «общак» которой и утащила в Аргентину в своё время Вероника… Э-э-э, Надежда Фролова которая… Утащила с ейным бандитом Эдуардом по кличке Штырь.
Подполковник печально усмехнулся.
– Эт вряд ли. Батяня мой служил в уголовном розыске Экибастуза. Уж куда как горняцкого городка. Поверь, сынок, даже там преступники не оставляли следов угольной пыли. Нет, надо искать гораздо ближе, – подполковник строго взглянул собеседнику в глаза.
– Я тут не причём. Совершенная случайность эта встреча, – заявил Фёдор.
– Всякие случайности – закономерны, – изрёк подполковник Тарасов. – Служил одно время со мной в Серпухове старлей Грибанов Павел… Дементьевич, кажись. Так вот, Грибанов умудрялся почти при каждом выезде на место происшествия в дерьмо ногой или рукой угодить. Все обойдут, а Грибанов, обязательно, – вляпается. Несло, воняло от него вечно как от армейского сортира, даже паталогоанатомов воротило. За глаза его, конечно, называли гомнюком. В глаза – Ляпом. Так по жизни выше старлея наш Ляп и не поднялся. Хотя храбрец, головорез был отчаянный, кидался под пули, как сумасшедший. Не поверишь, ни одной царапины, ни разу, за все годы службы не получил. Даже в Афгане. Погибали наши товарищи, были тяжелейшие ранения, становились инвалидами. А Ляп – цел и невредим, но, как всегда, – в полном дерьме. Так на пенсию и вышел. Ляпом. Доживает свой век Старляпом.
– Это вы к чему? – осторожно поинтересовался Фёдор.
– Когда вокруг полно дерьма, угодить в него не сложно.
– Это так. Может, он всё-таки сам в штаны поднапускал.
– Кто?
– Грибанов ваш, Ляп который.
– Вряд ли, – неуверенно возразил подполковник, – в трусости замечен не был… О! «Обухово» проехали. Скоро Питер.
За окном проплывало акварельное разноцветие осени, размытое лёгким утренним туманом. Старые кирпичные корпуса легендарного завода смотрелись как багровые нагромождения кленовой листвы на полотне кубистов.
Фёдору захотелось тихо заплакать от благодарности к добрейшему подполковнику Тарасову и даже к распоследней стерве Веронике, которая по паспорту оказалась Надеждой и украла его вещи и документы. Но при этом, при непостижимой игре случая, спасла себя и его от смерти. Фёдор решил, когда вернётся домой, отоспится, съездит, поставит в Александро-Невской лавре свечки за упокой души Сачикова Геннадия Петровича и настырной дамы с фамилией Дырнышева Нинелла Аганезовна. Женщина прямо-таки рвалась на встречу своей смерти и поимела на прощание минуточку плотского удовольствия, следы которой зафиксировали позже судмедэкспертиза и бесстрастные милицейские протоколы. Вот тебе и параллельные миры: шаг – и уже в другом измерении. Печально.
Параллельные миры
По прибытию на Московский вокзал Санкт-Петербурга, будто отец с провинившимся сыном, подполковник в форменной шинели и Фёдор, в тёплой курточке «китайский адидас», дрожащий от холода и сырости, шагали под чешуей навеса платформы среди спешащего, перегруженного коробками, мешками и сумками люда, словно прогуливались, хотя мгновенно продрогли на сквозняке, разгорячённые вагонным чаем с вареньем. Резкими порывами стылый ветер сдувал сырую морось с крыш вагонов, раздавая мокрые оплеухи. Подполковник Тарасов оглядывался по сторонам, видимо, в поисках встречающих, наконец, заявил с полным безразличием:
– Полагаю, полный висяк – наше «бологовское» дело.
– Похоже. Наше и висяк, – вздохнул Фёдор, отвёл глаза, переложил тяжёлую клетчатую сумку своей попутчицы в левую руку.
– Но врать, Федя, не хорошо, – неожиданно добавил подполковник.
У Фёдора бешено колотнулось сердечко, пересохло и осипло горло.
– Это вы к чему? – спросил он.
– Ко всему… Но в бабской шубе под дождём, – презрительно усмехнулся подполковник, – ты, брат Ипатьев, выглядел как распоследний пидер! – и захохотал могучим баритоном.
Следом позорно захихикал Фёдор, именно, как последний…
– Педерассудки всё это, Борис Борисыч, – униженно пошутил он.
– Остановлюсь на недельку в «Октябрьской». Заходи, ежели вспомнишь что. Все-таки люди, та сазать, погибли. Вместо тебя, Ипатьев. Надо отдать должное их памяти. Фамилию мою запомнил? Подполковник Тарасов.
– Запомнил, запомнил, Борис Борисыч. Что ж вы так плохо обо мне думаете? Я ещё не полный идиот, хотя и Федя.
– Плохо? – усмехнулся подполковник. – Если б я плохо о тебе думал, сидел бы ты, капитан запаса, сейчас в КэПеЗухе бологовского уезда и шрапнель черпал у параши. Какой-нибудь «апельсин» приказал бы вставить тебе ночью карандаш в задницу.
– Мрачные перспективы, – покорно согласился Фёдор. – Но я сказал всё, что знал, Борис Борисыч.
– Ой ли? Всё? – хитро прищурился подполковник. – Ладно, твоё дело.
– И моё. Теперь пренепременно – моё!
– Заходи в гости.
– И вы заходите, – выскочило благодушие из Фёдора, более нерешительно, но добавил:
– С родителями живу, тут недалеко, на Лиговке.
Как говорится, бойтесь первого порыва души, – он самый благородный.
Усталый подполковник по-отечески, с хитринкой в глазах улыбнулся.
– И ведь приду.
– Приходите, – смирился Фёдор, понимая, что это «грязное» дело прилипло к нему на всю оставшуюся жизнь, пусть таковая будет долгой.
Они приостановились под бюстом Петра Великого, который заменил бюст Ильича-Первого. Хотя Фёдору можно было гораздо раньше завернуть с платформы налево и выйти на Лиговку, но он следовал за подполковником, как вошь на ниточке, тупо наблюдал, как разлетаются полы шинели пожилого следователя. Тарасов сам остановился, сунул на прощание широкую, крепкую ладонь.
– Держи краба. Отдыхай. Чую, поездная история наша не закончилась.
– Не закончилась, – обречённо согласился Фёдор.
– Слушай, Ипатьев, не в службу, та сазать, а в дружбу, – попросил вдруг подполковник, оглянулся, словно поискал кого-то взглядом, может, убедился, что никто не следит и не следует за ними. – Продай крем.
– К-какой крем? – опешил Фёдор.
– Женский. Из Парижа. Извини, брат, у тебя в сумке заприметил. Чтоб не бегать мне по магазинам. Терпеть этого не могу. Жена точь – вточь такой просила. А дочке я сувенирчик в гостинице прикуплю. В город-то выбраться, боюсь, дела и встречи не позволят.
– Фу-у-у ты, – отпустило Фёдора, с большим облегчением он переворошил сумку попутчицы, от щедрости душевной вручил подполковнику большой тюбик крема «Ланком», на который тот указал, прибавил флакончик духов, кажется, «Черутти», для дочки. Подполковник вытащил было из кармана бумажник. Фёдор сморщился негодующе, убедил нового знакомого, что когда тот придёт в гости, тогда они и сочтутся.
Подполковник одобрительно улыбнулся.
– Верю, брат Ипатий! Убедил, что ты не курьер.
– Какой курьер?! – искренне удивился Фёдор.
– Слухай, Федя, сюды, – будто пошутил подполковник, но решился на что-то серьёзное, более внимательно, как бы ненароком, осмотрелся по сторонам. Впрочем, ни на ком конкретно взгляда не останавливая.
– От самого вагона за нами – хвосты. Один – следом, другой – по соседней платформе шёл, – доверительно сообщил подполковник, упредил на судорожное подёргивание головы собеседника:
– Не крути башкой, сынок. Соберись, будь внимателен и трижды осторожен. Если хочешь жить, а не выживать. Слева от меня, у кафе трётся модный паренек, гладкий такой юнец. Красный шарфик накинул, чтоб морду не светить. Явно любовничек бандитский. Причёсочка ладная, чубчик зачёсан, как у носчика… Тьфу! Носителя одежды. Демонстратора.
– Как у модели, – подсказал Фёдор.
– Модели чего, едрёна корень?! Заменитель женщин… – с лёгким презрением отозвался подполковник. – Справа, у сувенирного киоска, – крепкий парнила в пижонской кепочке. Этот, видать, – из шестёрок прибандиченных. Будем расставаться, сразу, энергичным шагом двигайся на гладкого. Он растеряется. Неопытный, франт, пижон, юнец. Минуешь сквозной проход вокзала, тут же вернись и нырни вниз, в «туалэт», типа, сортир, обозначенный на плане буками «Мэ» и «Жо», как там говорил мой любимый актёр Папанов в известном фильме…
– Фильме… Бриллиантовая… – невольно повторил Фёдор, не переставая удивляться эрудированностью подполковника, его выдержкой, способностью шутить в любой обстановке, но, главное, его дружеского, почти отеческого отношения к малознакомому человеку.
– С полчасика пережди в кабинке. Как пить дать, потеряют тебя из вида. Сосунки! Так, брат Фёдор, запомни: из сочувствия тебе всё это рассказываю. Попал ты, похоже, в очень, та сазать, сложную ситуацию. Выкручивайся.
– Почему вам их не… – прошелестел Фёдор, умирающий от волнения.
– Задержать? Арестовать? – снисходительно улыбнулся старый сыскарь. – Толку-то?! Отбрешутся. Отмажут. Выкупят. Много вариантов… Вот ещё что, – подполковник вынул из внутреннего кармана шинели листок засвеченной чистой фотобумаги, размером с открытку.
– Твоё? – уточнил Тарасов.
– Из сумки? – догадался Фёдор. – Может, завалялся? Печатаю иногда фото. Есть фотоувеличитель.
– Почему чистая? – настаивал Тарасов.
– Случайно попала.
– Ну-ну, – осуждающе покачал головой подполковник. – Думаю, не случайно. Держи, – он вручил Фёдору листок фотобумаги. – Проверяют тебя, Федя. Проверяют. И проверку ты не прошёл. Засветился.
– Кто?! Как проверяют?! Зачем?! – залепетал Фёдор.
– Выясняй. Будь осторожен, сынок, – предупредил Тарасов, развернулся, направился к выходу с вокзала, к площади Восстания.
Следуя указаниям подполковника, Фёдор зайцем кинулся через сквозной, боковой проход здания вокзала. Гладкий юноша в красном шарфике прозевал его прорыв, отвлёкся на модную, симпатичную девушку с ярким чемоданчиком на колёсиках.
В туалете Фёдор отсиживался не менее получаса. Затем с оглядками и предосторожностями перешёл Лиговский проспект, развернулся в обратную сторону, ринулся сквозь утреннюю толпу прохожих к вокзалу. Клеёнчатые ручки ворованной сумки жгли руки, но отдавать добычу он не собирался, оставляя себе в залог чужое, пока не вернут его собственные вещи. Но и нести чужую сумку в отчий дом, где ни разу не было места лжи или нечестному поступку, Фёдор не решился.
Засунул поклажу в ячейку автоматической камеры хранения в ангаре у платформы загородных поездов, код набрал, конечно, элементарный: буква – начало фамилии и цифры – год своего рождения, чего знающие люди делать не советуют, иначе шустрые воры элементарно вскроют ячейку как раз следом за вами. Фёдор был не в том состоянии, чтобы думать и соображать.
Родной город встречал сыростью и промозглостью. Серые автомобили проносились рядом с тротуаром, обдавая хмурых прохожих тучами водяной, грязной пыли. Умытые дождём, яркие трамваи весело гремели по Лиговке с традиционным оптимизмом вымирающего транспортного средства.
Всю свою сознательную жизнь Фёдор Ипатьев существовал как бы в идеализированном мире со сглаженными углами. Казалось, он не принимал участия в процессе этой сложной, жестокой жизни, лишь следил за ней со стороны. Родители его прожили шесть десятков лет со светлой верой в «коммунистическое завтра», в нынешние времена едва-едва сводили концы с концами. Отец – на пенсии по инвалидности. Мама-учитель истории и словесности уже перестала понимать, как и чему учить своих младших школьников. Нельзя же, в самом деле, в девятнадцать лет преподавать историю СССР в одной редакции и славить товарища Сталина. Затем в двадцать два принять новую историю СССР и восхищаться смелостью разоблачений товарища Хрущева. Двадцать с лишним лет конспектировать передовицы газет «Известий», «Правды», «Труд», цитировать бессмысленные «материалы», бесконечные «постановления» партийных съездов, с умилением прерываться на скобочные сноски «бурных и продолжительных» аплодисментов, краснеть от сомнительных комплиментов и похвал парторгов школы, сменяемых раз в полгода. Наконец, с «перестройкой», с чистого, белого листа перечитывать, восстанавливать заново историю государства российского и забытой Руси. Под пенсию, честная и добросовестная, мама Фёдора совсем растерялась в запутанной истории недавнего прошлого страны, предпочла преподавать ботанику и природоведение, так оно для детских умов старому педагогу показалось безобидней. До тех пор, пока, конечно, на Руси вновь не объявится какой-нибудь растительный разрушитель Лысенко.
Так вот и существовал Фёдор тридцать с лишним лет душа в душу со своими родителями в одном, как бы поверхностном, иллюзорном, стерильном мире. Другой мир, грязный, порочный, ужасный, где убивали и грабили, воровали и обманывали честных граждан, их, как бы, не затрагивал, не касался.
Был ещё третий мир, где шикарно и широко жили, с огромными доходами и особняками, дорогущими лимузинами. Этот мир являлся к ним с экрана телевизора, как нечто абстрактное, фантастичное, хотя и вполне реальное. Эти миры никак не пересекались с их патриархальным, замшелым бытом… до сегодняшней ночи.
Усталый Фёдор тащился по Лиговскому проспекту, понимая, что три параллельных мира сошлись, наконец, под его ногами, как тому не сопротивлялись его старики – идеалисты, изолируя себя и сына морально, этически… и ещё, Бог знает чем, что родители называли культурным наследием прошлого нашей великой когда-то России.
От слабости и сонливости Фёдора покачивало из стороны в сторону. Чуть ли ни через каждый шаг он оглядывался и озирался. Хвостов в виде модного юноши с зачёсанным чубом и приблатнённого парня в кепи он не заметил. Чистый листок фотобумаги, непонятного назначения, он изорвал с приятной хрусточкой глянцевой фотоэмульсии в мелкие клочки, выбросил в урну на Кузнечном переулке, совершенно не задумавшись, случайно или нет, тот попал в сумку Вероники.
Наконец, измученный, Фёдор ввалился в родительскую, вечно затемнённую квартиру, словно коренные питерцы постоянно находились в состоянии блокады и соблюдали светомаскировку. Отец Фёдора мальчиком пережил войну в Ленинграде вместе со своими родителями, служащими железной дороги, и не оставлял старых привычек завешивать окна шторами даже днём.
Причитая и плача, мама успела довести своего любимого сыночка до кровати, куда он повалился одетый и мгновенно уснул.
Спал добрый молодец два дня и две ночи. Не поверите, так и было. Кормила его, сонного, мама с ложечки. Отец шуршал газетой, удручённо покачивал седой головой при виде невменяемого сынка. Родители не могли отойти от сообщения проводницы Светика о том, что их сын – подозревается в убийстве, от разговоров по телефону с подполковником Тарасовым, ждали объяснений от наследника.
Позже Фёдор с трудом вспоминал, как затяжной сон, белые халаты, запах нашатыря, взрывающий мозг множеством крохотных колокольчиков, которые сначала трезвонили как сумасшедшие, а затем утихали, утихали, утихали…
Проснулся он часов в пять утра. Долго не мог сообразить, почему ему так хорошо, спокойно внутри, легко и невесомо снаружи. Словно стёрли в памяти старую видеозапись с помехами и зудящим, раздражающим звуком.
С ощущением необыкновенной лёгкости, без традиционной овсяной каши, маминой ложки бальзама «Битнер» и обязательных водных процедур, Фёдор сбежал на работу, как последний свинтус, избегая родительских вздохов и причитаний, по поводу своего долгого бессознательного состояния. На самом деле, человек впервые, можно сказать, по-настоящему выспался.
Кстати, о работе. Судя по календарю в органайзере, была среда, а в понедельник утром Фёдор вернулся в Петербург.
Он не сразу догадался, что проспал, провалялся трое суток и что на дворе – четверг. Потому в офисе фирмы, где он числился консультантом и дилером, поимел суровые нарекания начальства, недоумевающие взгляды сотрудниц, занудные выяснения сотрудников о состоянии его здоровья.
– Чё случилось, Ипатьев?
– От поезда отстал?
– Где шатался столько времени?
– Хоть бы позвонил.
– Тебя чуть не уволили за прогулы…
К концу рабочего дня на имя директора филиала фирмы было получено извещение из уголовного розыска города Бологое по делу, где «гражданин Ипатьев» проходил свидетелем и оставался невыездным до особого распоряжения внутренних органов. Это сообщение сразу возвело Фёдора в статус «звезды» криминального фильма. Непосредственный начальник, Разикович Саша, по кличке Щюр (от Шуры), холёный, мерзкий тип сорока с лишним лет (даже образы известных актёров не хочется обижать сравнением с таким отвратительным, эпизодическим персонажем), ужасный бабник и пройдоха, поздний сын бывшего секретаря одного из райкомов Ленинграда, – стал с Фёдором до приторного вежлив, внимателен и предупредителен.
– Надо было, Ипатьев, сразу доложить по телефону о случившемся мне лично. Вечно ты со своими загибами неоценённого таланта. Держи меня в курсе. Выставка тебе зачитывается, прогулы аннулируются. Работай, пожалуйста.
Личная секретарша Щюра – Верунчик, эдакая неприступная, для рядового состава, худышка, пряная селёдочка с алыми губками, сделала перед уходом Фёдора в конце рабочего дня выразительные и удивлённые глазки голубыми пуговичками, вытянула губки привлекательным колечком:
– Оу, Ипатий, ты влез в криминаль?! Расскажи! Девушке интересно!
– Вляпался.
– Серьёзно?
– По самое «не хочу»! Дальше некуда.
– Как интересно! Расскажи. Слышала, было ограбление в поезде? – не унималась любопытная Верунчик. Она была очень ответственным секретарем, докладывала начальству о любой провинности подчинённых, о любой невинной шалости сотрудников компании, направленной, по её мнению, на подрыв авторитета «босса».
– Убийство, – не сдержался и ляпнул Фёдор, красуясь своей значительностью, тут же пожалел. Такие скользкие дамочки, как Верунчик, могли выдуть из скрепки – тромбон, из презерватива – дирижабль. С этими сплетницами и стукачками надо быть втройне осторожным.
– Да-а-а? Оу, как интересно! Босс в курсе?
– А вы доложите, Верунчик, начальству письменно, в трёх экземплярах, со своими традиционными мерзкими подробностями, со своей грязной отсебятиной, – зловеще прошептал Фёдор секретарю на розовое ушко, на ходу придумывая мрачные шутки. – Но помните, Верунчик, на этот раз можете пойти по статье 70, УК РСФСР22. До десяти лет. Строгого режима.
Верунчик оставила в глазницах наивные, изумлённые голубые пуговки застывшими от ужаса. Губки обиженно поджала.
Понимая, что нельзя наживать дополнительных врагов, Фёдор смягчился.
– Обязуюсь: буду лично вас информировать о ходе расследования. Но уговор: до вынесения бандитам смертного приговора – полный молчок! Киа кумитсу! Совершенно секретно! Иначе – смерть!
– Оу, конечно – конечно! – воскликнула Верунчик с намеренным акцентом на букве «чэ» и покраснела. – Клоузд. Стафф оунли23.
«Женщина промолчит» – это из области невероятного. Например, наводнения в узбекском Самарканде или пустыне Гоби. Произойти, теоретически, может. Но вряд ли.
По возвращению домой Фёдора ждал большой, просто огромный, неожиданный сюрприз.
Он позвонил домой с работы, извинился перед матушкой за утренний английский уход, похожий на бегство, соврал, что срочно вызвали, телеграммой, и едва не уволили с работы. Мама отчитала сына и настоятельно попросила быть к ужину. Это значило по старой и доброй традиции их семьи, что отец будет при галстуке, мама – в белой кофточке. Они должны будут отмечать новые капиталовложения сына в общий семейный бюджет, те самые, украденные его попутчицей четыреста долларов, о получении которых мама знала заранее, ещё до окончания командировки сына.
Сюрприз был иного характера.
Заявка
В трубе длинного, замысловатого коридора старинной трёхкомнатной квартиры доносился оживлённый женский говор, скорее всего, из кухни. Фёдор заранее расстроился, предполагая, что мама пригласила на смотрины очередную перезрелую невесту, проверенную – перепроверенную родственницу своей «самой лучшей», очередной подруги. При подобных маминых заботах, Фёдор ощущал себя пятидесятилетним вдовцом с подагрой, астмой и радикулитом. Он легкомысленно поплевался через левое плечо, чтоб его бывшей, здравствующей жёнушке за «вдовца» не сильно икалось.
На этот раз сюрприз был всем сюрпризам сюрприз. В кухне восседала на венском стуле сбежавшая попутчица – Вероника. Она же Надежда Фролова, по паспорту, собственной персоной! Причём, в блондинистом парике. Сидела к вошедшему Фёдору боком, но эти обворожительные, фигуристые обводы бёдер, талии и стройные ножки в расписных колготках, будто приспущенный край ажурных чулков, – впечатлительному холостяку Фёдору, похоже, из памяти можно стереть только ударом тока в оба виска.
– Феденька! – воскликнула мама. – У нас гости!
Фёдор глупо надеялся, что повернётся какая-нибудь другая девушка, скажем, Наташа – сухопарая медичка из зимнего Дома Отдыха в Репино, или Инна – пухлая хохотушка из прошлогоднего санатория «Маяк», что в Алуште. Надёжные, хорошие девушки, по рекомендации маминых подруг, с подстроенной встречей семей на отдыхе. Но повернулась-таки черноглазая стерва Вероника (или Надежда по паспорту?) с гадкой улыбочкой великой провокаторши.
Мало сказать, Фёдор оторопел. Он стоял дуб дубом, поражаясь женской наглости, расторопности и коварству. Подобные гадюки могут приспосабливаться к любым земным условиям.
– Здравствуй, дорогой, – сказала Веронадя усталым тоном гражданской жены, которая пришла ставить условия железного бракосочетания. Поцеловала Фёдора в щёчку, для чего пригнула ближе к себе недавнего попутчика за галстук.
– Не хорошо, сын, – прогудел отец, – так долго скрывать такую очаровательную, обаятельную девушку от родителей.
– Пусть мы – несовременны, – поддержала мама, – пусть мы – консервативны, но, извини… находиться долгое время в близких отношениях и ничего не сообщать родителям? Это, Фёдор, несправедливый акт недоверия. Не ожидала от тебя, мой мальчик.
Если бы дорогая и любимая мама знала, какую аферистку впустила в дом, она бы, наверное, слегла с инфарктом. Будь благословенно неведение.
– Он такой у вас скрытный, Мария Васильевна, – вяло отмахнулась Вераснадей, – только в этой поездке, я и узнала, что у моего Феденьки, оказывается, такие замечательные родители. До этого я считала, что он круглая сирота и живёт в рабочем общежитие на Петроградской стороне.
