Николай Федорченко
Туркестанский крест
«Правда необычайнее вымысла, вымысел должен придерживаться правдоподобия, а правда в этом не нуждается».
Марк Твен.
Глава 1
Зной Каракумов окутал удушающей пеленой раскалённый солнцем город. Горячий воздух, зыбким маревом поднимавшийся от плавящегося асфальта, искажал чёткость очертаний домов и контуры деревьев. Обычный июльский день, привычные для Ашхабада плюс сорок восемь по Цельсию. Оцепеневший город посреди нестерпимого пекла вполне подходил на роль земного филиала Ада. Казалось, что жизнь в нём замерла, затаилась до лучших времён.
По проспекту Свободы неспешно катился военный уазик с белоснежным флажком на капоте. Сидящему за рулём солдату было скучно, он зевал, прикрывая ладонью раскрывающийся на ширину приклада рот. Рядом с ним, на переднем сидении, дремал лейтенант, время от времени роняя голову на грудь. Они возвращались из гарнизонного дома офицеров в штаб 36-го армейского корпуса, к которому были прикомандированы на время предстоящих фронтовых учений. Только вот сроки проведения этого мероприятия по неизвестным причинам всё сдвигались и сдвигались. От утомительно долгого ожидания впору было впасть в апатию и погрузиться в уныние.
А ведь совсем недавно лейтенант находился в эпицентре событий, сменявших друг друга с непостижимой скоростью: «мусульманский батальон», штурм дворца Амина, Джелалабад, первая кунарская операция, бои под Харой, Нангаламом и Бар-Кандаем… Два месяца назад, его, отбившегося в ходе ночного боя от своих и загнанного духами на вершину горы, подхватывает пролетающий вертолёт. А уже через час, он, потеряв сознание, валится на бетон кабульского аэродрома. Коварная жёлтая лихорадка. Санитарный борт, ташкентский госпиталь… Короткий отпуск по болезни и командировка на восстановительный период в гарнизон, расположенный в песках Каракумов. Казалось, судьба благоволит избалованному удачей и любовью офицеру, авантюристу в лучшем смысле этого слова. И тут – такой облом! Сонное царство, мухи от скуки на лету дохнут.
Машина остановилась у светофора возле кинотеатра «Мир», пропуская пешеходов. От работающего двигателя, как из жерла вулкана, дохнуло нестерпимым жаром, который лавой вполз в салон через проёмы снятых окон и лизнул горячим языком пересохшие губы лейтенанта и облезший кончик носа солдата. Внезапно левая, расположенная за водителем, дверца уазика распахнулась, и на заднее сидение впорхнула хрупкая, взъерошенная девушка.
– Поехали! Быстрее! Пожалуйста! – порывисто выдохнула она, испуганно озираясь, и с силой захлопнула за собой дверь.
Тронувшись на загоревшийся зелёный, водитель в зеркале заднего вида разглядел разъярённых мужчин, преследовавших беглянку. Офицер оживился. Слава Богу, хоть какое-то приключение!
– Костя, а всё-таки Ашхабад – хороший город! Девчонки на ходу в машину запрыгивают! – неуклюже пошутил лейтенант и повернувшись назад, окинул взглядом подаренную волей случая попутчицу.
– Пожалуйста, быстрее! За мной гонятся бандиты! – голос не на шутку испуганной девушки дрожал, глаза сверкали, тонкие крылья носа гневно раздувались. —Прошу Вас, быстрее!
– Бандиты – те два мужика, что бежали за тобой? – с долей сарказма в голосе спросил у неё водитель.
– Их трое. Одного из них я цапнула за палец, и мне удалось вырваться… Быстрее! Прошу Вас, – с мольбой в голосе проговорила беглянка, оглядываясь по сторонам, – Это точно бандиты!
– Милая барышня, успокойтесь, вы находитесь под надёжной защитой советской армии, и с этого момента опасность Вам не угрожает, – стремясь придать голосу солидность, произнёс лейтенант.
Он с интересом рассматривал свалившуюся на его голову девчонку. Тёмные волосы незнакомки крупными локонами спадали на плечи, из-под роскошно изогнутых бровей на него смотрели практически чёрные, миндалевидной формы, широко распахнутые глаза. Прямой носик, припухшие губки, высокие скулы. Задравшаяся юбка предательски обнажала красивые стройные ноги.
«Она чертовски привлекательна и, кажется, где-то я её уже видел…» – промелькнуло в голове офицера.
– Не понял… Как это – цапнула? Откусила палец, что ли? – водитель, толи в шутку, толи всерьёз, решил уточнить детали произошедшего.
– Не откусила.… Но прикусила до крови, – смущенно ответила девушка, тревожно оглядываясь назад.
– Позвольте узнать, куда держите путь, и как Вас прикажите величать? – поинтересовался лейтенант, продолжая разглядывать девчонку.
– Смотрите, смотрите! Вот они! – скороговоркой выпалила она.
Красная «шестёрка», с сидевшими в ней мужчинами, действительно преследовала уазик, пытаясь обогнать. Лица пассажиров «Жигулей» были злыми и возбуждёнными. Они что-то кричали в открытые окна и жестами требовали остановиться.
– Почему они за тобой гонятся? Ты у них, случайно, ничего не украла? – спросил лейтенант первое, что пришло ему в голову.
Он лихорадочно пытался осмыслить происходящее, и всё никак не находил каких-то веских причин для такой голливудской погони средь бела дня, да ещё в центре столичного города.
– Меня зовут Злата, – сверкнула глазами девушка, одёргивая юбку и поправляя рукой волосы, – я – не воровка, и мужиков этих вижу впервые.
– Какое редкое и красивое имя… Костя, тормозни, я выйду и разберусь с товарищами, – принял спонтанное решение офицер.
– Нет! Не останавливайся! Это бандиты. Товарищ лейтенант, они вооружены. У них есть пистолет… – выдала очередную порцию информации девушка по имени Злата.
– Может это менты, одетые в «гражданку»? – предположил водитель, косясь в боковое зеркальце.
Офицер окинул взглядом попутчицу, а затем более внимательно присмотрелся к экипажу несущейся рядом «шестёрки». Внутреннее чутьё подсказывало, что Злата говорит правду, а вот мужики в преследующей их машине не внушали ни малейшего доверия.
– Отрываемся! —скомандовал он водителю. – Меня зовут Максим. Ты, Злата, не бойся. Всё будет хорошо, мы будем жить долго и счастливо, и умрём в один и тот же день.
Уазик резко свернул на улицу, идущую вдоль ограды городского парка. «Жигули» не отставали и, повиснув у него на хвосте, повторяли все его манёвры.
– Уходим в микрорайон! Давай напрямую, через бордюры, через детские площадки, шестёрке там не пройти, – сказал лейтенант и опять сосредоточил всё своё внимание на девушке.
Он вдруг отчётливо осознал, что ему до боли знакомы и её лицо, и её голос. В свои двадцать три года офицер уже знал, что человеческий голос индивидуален и неповторим, как отпечатки пальцев, и если зрительная память иногда могла подвести его, то своему идеальному слуху Максим доверял на все сто процентов. Совпадал и тембр, и эти неповторимые бархатные нотки в голосе. Правда, такое редкое имя… Злата.… Запомнилось бы точно! Но нет, девушка с таким именем на его жизненном пути однозначно возникла впервые…
– А мы нигде не встречались? – его вопрос прозвучал довольно вульгарно и уж точно не ко времени.
– Я Вас вижу впервые, – бросив цепкий взгляд на лицо офицера, ответила Злата и продолжила искать глазами пропавшие из виду «Жигули».
Вот теперь память уже гарантированно подтвердила лейтенанту, что этот голос он в своей жизни хотя бы раз, да слышал. Когда? Где? При каких обстоятельствах? На эти вопросы память ответа не давала. Уазик, перемахнув очередную детскую площадку, лихо спрыгнул с бордюра и выскочил на дорогу.
– Вроде оторвались.… Теперь куда? – водитель вопросительно глянул на офицера.
– Вон они! Справа! – вскрикнула Злата, указывая рукой на показавшуюся из-за угла дома машину.
– Костя, чего мы мучаемся? Гони в штаб корпуса! – скомандовал Максим.
Вырулив на проспект Свободы, уазик устремился в сторону воинской части. Красная «шестёрка» шла следом.
Солдат, дежуривший на контрольно-пропускном пункте, издалека заметил стремительно приближающийся уазик с развевающимся белым флажком на капоте, заблаговременно открыл массивные въездные ворота и, отдав честь, пропустил машину без остановки. У сидевших в «Жигулях» хватило ума и здравого смысла даже не пытаться въехать на территорию штаба армейского корпуса.
– Костя, вези нас к бунгало.
Объехав массивное здание штаба, уазик остановился возле белой одноэтажной постройки, одиноко стоящей в тени чинар и акаций. Максим вышел из машины, галантно распахнул заднюю дверцу автомобиля и помог девушке выйти.
– Добро пожаловать в мою скромную обитель, – сказал он Злате, открывая ключом запертую дверь домика, который все, почему-то, называли экзотическим словом – бунгало.
Неказистое здание из саманного кирпича с металлическими решётками на окнах когда-то служило холодной каптёркой комендантской роты, но год назад очередной ротный командир решил разместить в этом домике свою летнюю канцелярию. Он бы воплотил эту задумку в жизнь, только вот начальник штаба корпуса, оценив ремонт, распорядился перепрофилировать строение в пристанище для прикомандированных к штабу офицеров. Внутри помещения были поставлены три солдатские кровати, пара шкафов, стол, стулья и три дубовые табуретки. Из удобств имелся лишь рукомойник деревенского типа, ну а полноценный туалет находился в ста метрах, в здании штаба. С бытом в Туркестанском военном округе ещё со времён красноармейца Федора Сухова было как-то не очень…
Максим налил в стакан приторно тёплой жидкости из графина и протянул его девушке. Та, выпив воду, в растерянности присела на стоящую у стола табуретку. Лейтенант включил напольный вентилятор, направил его в сторону Златы и, расстегнув портупею, уселся на кровать. Потоки прогретого воздуха играли с завитушками её чёрных волос, то поднимая их красивым шёлковым шлейфом, то бережно опуская обратно на плечи. Пока офицер раздумывал, с чего начать разговор, раздался стук в приоткрытую дверь.
– Разрешите? – на пороге домика возник сержант, дежурный по КПП.
– Входи, коль пришёл.
– Товарищ лейтенант, Вас просят на КПП какие-то мужики. Говорят, что им надо срочно с Вами встретиться. Они ждут в кафе-стекляшке у Бешима, – скороговоркой проговорил сержант, косясь глазом на красивую девушку.
– Передай, что я подойду, пусть ждут – ответил офицер.
Сержант вышел, но через пару секунд вновь появился в дверном проёме.
– Они, похоже, из блатных, вы бы с ними поосторожнее, – добавил он, переминаясь с ноги на ногу, не сводя восхищённого взгляда с лейтенантской гостьи.
– Может по такому случаю караул «В ружьё» поднять? – с издёвкой в голосе спросил его Максим. – У тебя в подчинении три бугая со штык-ножами, уж как-нибудь подстрахуете меня, если что. Свободен!
Дежурный щёлкнул каблуками и вышел из помещения, аккуратно прикрыв тяжёлую дверь. Максим пристально взглянул на девушку. Она беспомощно озиралась вокруг, обхватив голову кистями рук, сложенными в замок на затылке, явно не понимая, как вести себя в сложившейся ситуации.
– Злата, ты ничего не хочешь мне рассказать перед тем, как я уйду? – вкрадчиво обратился к ней лейтенант, присаживаясь к столу.
Девушка подняла голову; в её глазах не трудно было заметить смятение, страх и непонимание всего происходящего с ней. Такую растерянность во взгляде Максиму доводилось видеть у молодых солдат в момент внезапно вспыхнувшего боя, первого боя в их жизни. Злата склонила голову, обдумывая ответ, подыскивая наиболее точные слова.
Собравшись с духом, она сбивчиво поведала ему, что эти трое пытались её похитить. Они, по всей видимости, должны были отвезти её в дом какого-то большого начальника, который накануне предложил ей стать его любовницей. Позавчера вечером у входа в подъезд её встретил молодой, интеллигентного вида, туркмен, говоривший по-русски без малейшего акцента. Уточнив её имя и фамилию, он попытался всучить ей красивую коробочку, сказав, что это презент от одного очень уважаемого человека. Она наотрез отказалась от подарка незнакомого мужчины. Тогда молодой человек открыл коробочку и высыпал её содержимое себе на ладонь. На его ладони оказалась золотая цепочка с большим кулоном, украшенным крупным зелёным камнем, похожим на изумруд, золотой перстенёк, с камнем того же цвета и серьги из золота с длинными подвесками, усыпанные мелкими зелёными камешками. И ещё – элегантное колечко, похожее на обручальное, в виде обвивающейся вокруг пальца змеи. Посыльный добавил, что это подарок не просто от какого-то незнакомого мужчины, а от человека, которого знает и уважает весь Ашхабад. Если она согласится стать его любовницей, то весь город будет у её ног.
– Я покрутила пальцем у виска, развернулась и зашла в подъезд, – продолжила Злата, рассеянно разглядывая свои накрашенные ноготки, – вдогонку мне он сказал, что два раза предлагать не станут, что я ещё пожалею о своём решении.
Весь следующий день девушка просидела дома, ей было страшно, но к вечеру всё же решилась дойти до ближайшего гастронома. У дома она увидела сидевшего на скамейке тучного туркмена, лет сорока. Он поднялся ей навстречу и с лёгким восточным акцентом произнёс:
– Злата, я всё-таки пришёл повторить вчерашнее предложение, которое вы так неразумно отвергли. Пожалуйста, соглашайтесь, иначе быть беде.
– Я испугалась и, развернувшись, убежала домой, – продолжила девушка, – полночи думала, что же надо делать в подобной ситуации, и решила на следующий день пойти в милицию. Уснуть смогла лишь под утро и проспала почти до обеда. Глянула в окно, у подъезда – пусто, и я, осмелев, вышла из дома. В дежурке милиционеры подняли меня на смех. Подумаешь, предложили любовницей стать, не изнасиловали же! Идите, девушка, идите.… Вот изнасилуют, тогда, милости просим! Не смешите людей и ничего не бойтесь – не в Чикаго живём!
На какое-то время Злата замолкла, нервно теребя пальцами бахрому скатерти.
– Я вся такая злая вышла из милиции и направилась в сторону дома. Неожиданно, около кинотеатра «Мир», двое хватают меня под руки и запихивают в «Жигули». Добром, говорят, не пошла, так силой отвезём. Пока один из них обходил машину, другой удерживал меня внутри, затыкая рот своей потной ладонью. Я исхитрилась и укусила его за палец. Он закричал, разжал руки. Я выскочила на дорогу. Вижу военный уазик и, не раздумывая, – туда. Остальное Вы знаете.
Лейтенант, не перебивая, выслушал её сумбурный рассказ. По Туркмении ходили слухи о подобных случаях. Современные баи считали, что согласно старинным национальным традициям, они имеют право завести гарем, заменив банальных любовниц на настоящих наложниц. Красота девушки служила лучшим подтверждением правдивости её рассказа.
И ещё… За время монолога Златы, Максим понял, почему случайная попутчица показалась ему знакомой. Офицер вспомнил, где и когда он пересёкся с ней. Правда, некоторые сомнения всё ещё оставались.
– Почему же ты к родителям или к друзьям за помощью не обратилась? – поинтересовался лейтенант.
– У меня нет родителей, а друзьями обзавестись не успела. Я приехала в Ашхабад девять дней тому назад.
Максим вышел из-за стола, застегнул ремни портупеи, подошёл к распахнутому окну и закурил. Сделав пару затяжек, он обратился к девушке:
– Схожу на КПП, встречусь с этими непонятными товарищами. Ты здесь в безопасности, расслабься и жди меня. Если сюда вдруг кто-нибудь заглянет, скажешь, что ты моя жена. Я – лейтенант Максим Кольченко. Запомнишь?
– Запомню, – Злата кивнула головой, – только вот…
В этот момент дверь скрипнула, и в помещение зашёл старший прапорщик Язвицкий, пожилой мужчина среднего роста, с солидным брюшком и с большой, сияющей лысиной. В руке он держал фуражку с чёрным околышем, его форменная рубашка была мокрой от пота. Ему было за пятьдесят, но его не увольняли, потому что он был единственным фронтовиком, воевавшим в составе этого корпуса. Григорий Семёнович слыл прекрасным человеком и добросовестным служакой, его любили солдаты, уважали сослуживцы и ценили командиры. После яркого солнца он не сразу разглядел в полумраке помещения Максима и девушку.
– Григорий Семёнович, знакомьтесь! Это – Злата. Займите её пока какой-нибудь беседой, а я ненадолго отлучусь по своим делам.
Девушка подошла к лейтенанту и что-то смущённо шепнула ему в ухо.
– Не проблема, – улыбнулся Максим, – суббота, время – послеобеденное, штабные уже разбрелись по домам – сегодня в Москве открытие Олимпиады. Григорий Семёнович, будьте добры, сопроводите даму в туалет. Сержанту, дежурному по штабу, передайте, что если будет умничать, то я, когда вернусь, настучу ему по бестолковой голове!
Уже в дверях лейтенант внезапно обернулся и прищуренным взглядом пристально посмотрел на Злату.
– Скажи-ка мне, красавица, перед тем как я уйду, вот такую фразу – теперь ты знаешь всё, иди и не оборачивайся, – вполне серьёзно попросил её Кольченко.
– Да пожалуйста, – девушка недоуменно пожала плечами, – теперь ты знаешь всё, иди и не оборачивайся.
Лейтенант вышел из душного сумрака помещения под палящие лучи раскалённого добела солнца. Дверь бунгало жалобно скрипнула и медленно закрылась.
– Костя! Поехали к «стекляшке»!
Машина, нервно вздрогнув, завелась и, не спеша, покатилась вокруг плаца, мимо старых чинар и акаций, по дороге, ведущей к выезду из военного городка.
«Злата, Злата.… Вспомнил я, где и как мы с тобой повстречались. Правда, выглядит это всё как-то уж совсем невероятно. С тех пор прошло более пяти лет, а девушка выглядит моложе, чем тогда» – подумал про себя лейтенант и, откинувшись на спинку сидения, сомкнул веки.
Перед глазами отчётливо предстал чудесный апрельский день пятилетней давности: ослепительная вспышка молнии, ударившая в крышу эстрады танцплощадки, терпко-кислый аромат весеннего воздуха, насыщенный невероятным количеством озона. Смеющиеся глаза девушки, чёрные, бездонные, с золотыми искорками, тонущими в их бездонной глубине.
Провинциальный городок. Вторая половина дня. Восемнадцатилетний Максим Кольченко возвращался домой из военкомата, где только что успешно прошёл призывную комиссию. Он был признан годным без ограничений и предварительно зачислен в команду новобранцев-морпехов, предназначенную для отправки на Тихоокеанский флота. Прошлым летом Максим завалил вступительные экзамены в институт стран Азии и Африки при МГУ, и вооружённые силы Советского Союза распахнули перед ним свои двери. На службу Кольченко не рвался; он и так всю свою недолгую жизнь провёл в армии, среди солдат, среди оружия и боевой техники. Отец – кадровый офицер, полковник. Мать – филолог. Он был типичным гарнизонным ребёнком. За его спиной – две группы войск и пять военных округов, от Германии до южного Казахстана, семь сменённых школ и полгода работы на стройке монтажником. Срочная служба его не пугала. Долг родине Максим собирался отдавать либо в морской пехоте, либо в ВДВ. А учёба никуда от него не денется. Кольченко был уверен, что, отслужив, поступит в свой институт вне конкурса.
Тот день был по-летнему тёплым. В сквере у кинотеатра уже распустились первые бутоны алых и белых роз, в городском саду полыхала сирень, а под стволами черёмух белоснежными коврами стелились россыпи опавших лепестков. Воробьи, раздуваясь от важности, чирикали во всё горло, а в прозрачно-голубом небе, кувыркаясь, кружили голуби. На казачьем рынке, через который пролегал путь Максима, в это время дня было немноголюдно.
Гроза налетела стремительно, как песчаная буря в казахской степи. Свинцовые тучи огромными шарами накатывались на разомлевший город со скоростью курьерского поезда. Резко потемнело. Яростный порыв ветра поднял в небо облако пыли и закружил в мелких смерчах обрывки бумаги, прошлогоднюю листву, опавший цвет черёмух, фантики от конфет…
Зигзаг молнии, сверкнувший одновременно с оглушительным раскатом грома, расколол мрак неба. Электрический разряд с треском ударил в крышу эстрады танцплощадки, метрах в пятидесяти от спешащего домой Максима, и безо всякой моросящей прелюдии, хлынул ливень. Нет, не ливень… Настоящий водопад! Прохожие бросились под навесы торговых рядов, спасаясь от не на шутку разгулявшейся стихии. Стоя среди людей, укрывшихся от падающей с небес воды, Кольченко во все глаза смотрел на проделки разбушевавшейся природы. Мысленно чертыхнувшись, он подумал, что если бы целую минуту не любовался розами, словно сентиментальная гимназистка, то мог бы лицезреть всё это из окон уютной квартиры, да видно, не судьба.
Падение с небес воды длилось недолго и прекратилось так же внезапно, как и началось. Чёрные, похудевшие тучи, стремительно удолялись на восток, поблёскивая вспышками молний. Канонада отступающей грозы становилась всё тише и тише, пока, наконец, не смолкла совсем. Над притихшим городом вспыхнула гигантская радуга немыслимо яркой расцветки. В густом воздухе смешались, как краски на палитре художника, и горько-терпкий аромат весенней земли, очнувшейся после зимней спячки, и запах только что распустившихся роз, и благоухание пробудившейся сирени. К птичьему гомону, вновь повисшему над рынком, прибавились звонкие голоса цыганят, пускавших кораблики из скорлупок грецких орехов по потокам воды. В умытом небе сияло солнце, заставляя переливаться перламутром светящиеся изнутри полоски радуги, вонзившейся краями в противоположные берега Хопра.
Максим, перескакивая через лужи, двинулся к дому. Под навесом, ближайшим к выходу с рынка, гомонила толпа цыган. Судя по жестам, они обсуждали удар молнии, разворотивший оцинкованную крышу эстрады танцплощадки, откуда всё ещё змеился дымок. В насыщенном озоном воздухе явственно ощущался запах обожженной древесины. Цыгане цокали языками, цыганки крестились. До дома Максима было уже рукой подать…
Внезапно, под аркой рыночных ворот, дорогу ему преградила молодая, красивая цыганка. Обойти её было невозможно. Она стояла на незатопленном водой перешейке, со всех сторон окружённом глубокими лужами. Девушка приветливо улыбалась и манила к себе тонким пальчиком. Именно такой, читая Гюго, Максим представлял себе Эсмеральду. На вид ей было лет двадцать. Густые, тёмные волосы, украшенные диадемой с бирюзовым камешком, крупными кольцами спадали на грудь, а плечи укутывала лёгкая воздушная шаль невероятного золотистого цвета. На Эсмеральде было длинное, светло-карамельное платье с разбросанными по подолу и рукавам небесно-голубыми васильками. Висевший на бёдрах узкий, чёрный поясок эффектно оттенял её тонкую талию. Левой рукой она грациозно приподнимала подол платья, чтобы тот не намок в лужах, и чтобы были видны её восхитительные стройные ножки, обутые в короткие элегантные сапожки из мягкой, чёрной кожи. Под одеждой угадывалась идеальная девичья фигура. Черты её лица были невероятно правильными и красивыми.
Максим заворожено глядел на цыганку, тщетно пытаясь найти хотя бы какой-нибудь мелкий изъян в её внешности. Прямой, точёный носик, высокие скулы, обтянутые нежной кожей цвета золотистого персика. Чувственный рот, с припухшими, как у обиженного ребёнка, губками, горящие угли больших миндалевидных глаз, смотрящие из-под изогнутых чёрных бровей. Таких глаз за свои восемнадцать лет он ещё не встречал, хотя девчонками начал интересоваться не по годам рано. Вокруг чернеющей бездны зрачков маленькими солнышками расположились золотые ободки с зазубренными, острыми лучиками. Тёмно-серые глаза за этими золотыми прожилками по мере удаления от зрачков становились всё темнее и темнее, так что края радужных оболочек были уже такими же чёрными, как и сами зрачки. В их непроницаемой глубине, за частоколом длинных ресниц, вспыхивали и тонули яркие золотистые звёздочки. Ошеломлённый неземной красотой, Максим застыл, как вкопанный.
– Подойди, не бойся.… Не цыганка я, сербиянка… Всё про тебя знаю. Дай ладонь. Расскажу твою жизнь, ничего не утаю!
Чарующий тембр голоса Эсмеральды поразительно гармонировал с её красотой. В этом завораживающем потоке звуков проскальзывали бархатные нотки, необъяснимым образом сочетавшиеся с властными интонациями. Взяв Максима за руку, она отвела его от рыночных ворот на непокрытый водой островок возле решётчатой ограды городского сада. Мальчишка, впервые столкнувшийся с уличной цыганкой, несмотря на своё природное нахальство, заметно робел, а может просто был наповал сражён её красотой. Происходящее ужасно интриговало его, но на всякий случай он бойко соврал, что денег у него нет. Эсмеральда в ответ ласково улыбнулась и, внезапно став очень серьёзной, заглянула ему в глаза.
– Судьбе не платят. Судьба денег не берёт.
Произнеся это, сербиянка взяла его левую руку чуть ниже локтя и развернула её к себе. Скользнув взглядом по линиям ладони, она облегчённо выдохнула, словно опасалась увидеть там что-то не то, а он зачарованно смотрел на её длинные, как у пианистки, пальцы, на тонкие и нежные запястья. Кожа Эсмеральды имела чудесный золотистый оттенок лёгкого южного загара. Ни колец, ни перстней, ни монист, ни серёжек на ней не было. В какой-то момент окружающий мир для Максима исчез, просто перестал существовать. Пропало абсолютно всё, остались лишь он, она и ощущение какой-то тайны, укрывшей их с головой. Остались её глаза, её голос и неповторимый пряный запах её волос, запах свежести и чистоты. Неподражаемый аромат юности. И оглушительная тишина, ни единого лишнего звука…
– Ты станешь военным, – заворковала сербиянка, и её голос вывел мальчишку из оцепенения.
– Точно! Через четыре дня в войска, – Максим с улыбкой подтвердил её правоту, а про себя подумал – «Надо же! Сумела предсказать остриженному призывнику службу в армии! Проницательна! Насквозь видит, как рентген!»
Но это оказалось лишь прологом, и всё остальное время Кольченко был уже абсолютно серьёзен.
– Ты станешь офицером, – глядя ему в глаза, беспрекословным тоном строгой учительницы продолжила Эсмеральда. – Ты пройдёшь через три войны. Сквозь кровь, боль и ужас. У тебя впереди – страшные бои. Ты ощутишь на лице дыхание смерти, тебе не раз придётся заглянуть в её раскосые глаза. Но и удача не обойдёт тебя, ты с ней познакомишься весьма близко. Судьба будет к тебе благосклонна, и позволит иногда целовать жизнь прямо в губы. Смерти не бойся, не такая уж она и злая… Жизнь порой не лучше бывает. Да её, смерти, в общем-то, и нет. Всё внутри тебя, целый мир, он безграничен. Надо лишь научиться слышать и понимать его. Не всем дано, а ты попробуй.
Тебе не суждено погибнуть на войне, вражеские пули облетят тебя стороной, но и победа не принесёт тебе счастья… Твои подвиги люди не оценят по достоинству, либо вообще не узнают о них, но Судьба наградит тебя! Она преподнесёт тебе царские подарки. Правда, потом ты уже и не разберёшь, награда это была или кара… В жизни всё так сложно…
Судьба не обделит тебя любовью красивых женщин, но лишь три красавицы полюбят тебя по-настоящему, полюбят больше собственной жизни. Ты отличишь их от других с первого взгляда, но помни: большая любовь и счастье – не одно и то же.
У первой красавицы будут такие же синие глаза, как у тебя. На ней ты женишься. У второй глаза будут, как у меня, тебе предстоит спасти её. У третьей глаза будут карие, и она спасёт тебе жизнь… – Эсмеральда смолкла, о чём-то задумавшись.
– Скажи, когда я встречу свою синеглазую невесту? – слова сами сорвались с языка Максима.
– Ты её уже встретил. Вы с ней даже на свет появились почти одновременно в одном и том же роддоме, она и выйдет за тебя замуж. В свой срок это обязательно произойдёт, никак мимо не проскочит! Это же твоя судьба. – Устало ответила ему «не цыганка-сербиянка», видимо напряжение, с которым она смотрела сквозь года, давало о себе знать. – Уходит время, оно, как жёлтый песок на берегу бешеной горной реки, как вода… меж пальцев…
– Детей у нас с ней, сколько будет? – не зная, о чём ещё спросить, поинтересовался Максим.
– Судьба дарует вам девочку и мальчика. Спрашивай самое важное, время тает, как воск свечи, остановить его надолго невозможно. Вряд ли ты ещё хоть раз встретишь меня в этой жизни. Последний вопрос… – лицо Эсмеральды стало бледным, в глазах вспыхнул лихорадочный блеск.
Видимо, не дано знать человеку наперёд, что в его жизни самое важное. Максим задумался, но времени на раздумье не было.
– Скажи, когда, где и с кем мне предстоит воевать? – неуклюже сформулировал он свой вопрос.
Эсмеральда сомкнула ресницы, бледность накрыла золотистый оттенок загара на её лице. Максиму вдруг показалось, что она в тот момент мысленно пронеслась по местам его будущих сражений.
– Уже скоро. Враги немилосердны. Вижу две войны… Скалы, жара… Липкая, горячая кровь на раскалённых камнях… Зной и духота, как в аду. Запах горелого металла и разорванных тел… Похоже на ад. Но это не ад… Нет никакого ада, он внутри… Третью войну не вижу, только чувствую. За гранью… Во всех смыслах. Очень далеко. Мгла.… Ещё запомни, всё, что делаешь в этой жизни, старайся делать красиво. Даже если совершаешь безумство, то и оно должно быть безумно красиво… А смерти нет. Помни это, —прорицательница устало улыбнулась уголками губ и по-дружески подмигнула заметно растерявшемуся парню. – Навсегда запомни – в жизни всё должно быть красиво!
Пальцы девушки, удерживающие руку Максима, резко похолодели. Эсмеральда широко распахнула свои бездонные глаза, в которых уже почти не осталось золотых искорок.
– Только на одну шестую часть века вижу, дальше – тьма. Не вижу дальше… Не могу. Уходит время. Жёлтый песок у ревущей реки… Качающиеся скалы… – она говорила совсем тихо, словно за что-то извиняясь. – На редкость тяжёлый выдался день… Теперь главное. На твоём жизненном пути будет великое множество развилок и перекрёстков. И каждый раз ты должен безошибочно выбрать единственно верное направление. Это очень важно. Слушай сердце. Обмануть может лучший друг, любимая женщина, и даже собственный мозг. Сердце не подведёт и укажет правильную дорогу. Туда и иди, каким бы тяжким и опасным не казался выбранный маршрут. Всё. Время…
Сербиянка сжала его ладонь леденеющими пальцами и пристально посмотрела ему в глаза, как будто хотела убедиться, всё ли он правильно понял. Зрачки её при этом вели себя как-то неестественно: они, то сужались в крохотную точку, то расширялись почти на всю радужную оболочку. В них, как в далёком космосе, вспыхивали и умирали загадочные звёзды.
Эсмеральда выпустила руку Максима из своих ледяных ладоней.
– Теперь ты знаешь всё… Иди и не оборачивайся. И постарайся быть счастливым, хоть иногда. Не обижайся на судьбу… Прощай! – с неподдельной грустью в голосе ласково прошептала она.
Кольченко молча развернулся и на автопилоте двинулся в направлении дома. Через минуту, когда он зашёл во двор, действие гипноза, видимо, закончилось. Кромешная тишина обрушилась лавиной оглушительных звуков весеннего дня. Вместе со звуками вернулись и запах опьяневшей от дождя сирени, и яркие краски белоснежных облаков на бирюзовой лазури. Брызги радуги расползались в хрустальной голубизне, стекая небрежными мазками по небесному холсту.
Максим ринулся обратно к рынку. Оцепенение прошло. Он ощутил жгучую потребность вернуться к Эсмеральде. В его голове роились сотни вопросов, которые требовали незамедлительных ответов. Предлог для возобновления диалога был придуман на бегу: он нашёл завалявшийся в кармане рубль и решил отдать его гадалке. Не найдя её на прежнем месте, Максим уверенным шагом направился к толпе цыган, продолжавших галдеть под навесом торгового ряда, невзирая на то, что дождь уже закончился. Эсмеральды среди них не было. Когда Кольченко приблизился к ним, они смолкли и разом повернули головы в его сторону.
– Здравствуйте, – обратился Максим ко всем сразу, глядя при этом на пожилую цыганку лет пятидесяти, которая почему-то показалась ему главной, – минуты три назад, здесь, под аркой входных ворот, мне гадала молодая цыганка. Я деньги, вот, принёс. Хочу расплатиться.
Он достал из кармана блестящий юбилейный рубль с профилем Ильича. Цыгане недоумённо переглянулись.
– Как зовут её? – спросил колоритный цыган лет сорока.
– Не знаю. Она не представилась.
– Во что хоть была одета? Платок у неё какой был? Высокая? – посыпался на мальчишку град вопросов.
Максим быстро, но довольно подробно, обрисовал встреченную им цыганку, скромно опустив описание её мерцающих глаз. Цыгане молча переглянулись; каждый будто бы пытался найти ту самую девушку среди стоящих рядом соплеменников.
– У нас, парень, отродясь таких не было, – подвела итог разговора старшая по возрасту цыганка, – спутал ты что-то. Если хочешь, Даша может тебе рассказать всё, что было, и всё, что будет.
Из толпы вышла коренастая цыганка, лет тридцати, в цветастом платке, в чёрной бархатной душегрейке и широко улыбнулась своим наполовину золотым ртом. На её руках красовались перстни и кольца, то ли из золота, то ли из надраенной до блеска латуни.
– Спасибо… – пробормотал Максим, – я уже и так всё знаю.
Кольченко отошёл от цыган в полной растерянности, с зажатым рублём в кулаке. Он стоял посреди базарной площади, а его глаза продолжали шарить по толпе идущих людей в поисках Эсмеральды. Не могла же она далеко уйти за три минуты?! Со стороны, наверное, он выглядел довольно глупо. Цыгане продолжили свою беспечную болтовню. Внезапно все они замолчали, а старшая цыганка, вразвалочку, направилась в сторону Максима. Приобняв его правой рукой за плечо, она попросила показать то место, где ему гадала молодая цыганка, и он уверенно повёл её в сторону ворот.
– Вот тут, под аркой, она меня остановила, а гадала – здесь, у ограды, – Максим указал рукой на место, где недавно стоял со своей Эсмеральдой.
Женщина что-то крикнула на своём гортанном наречии, и мгновенно стайка цыганят, пускавших по ручью кораблики, собралась у подола её широкой юбки. Задав детям пару вопросов и получив быстрые и дружные ответы, она потрепала их по кучерявым головёнкам и властным жестом опустила обратно к своим играм. Цыганка глянула на Максима с явным сочувствием и неуловимым материнским движением приложила ладонь к его лбу.
– Ты уж, парень, не обессудь… Это на всякий случай, разгорячённый ты какой-то… Дети тебя видели. Ты остановился под аркой, потом отошёл к ограде парка, постоял там немного и ушёл в сторону школы. Никакой цыганки с тобой не было, не видели они её. Ты расскажи-ка мне всё поподробнее, может, чем и смогу тебе помочь. Я давно на свете живу, много чего знаю.… А деньги-то, ребятишкам отдай, на конфеты. Для тебя так лучше будет… – она всматривалась в лицо Максима, явно пытаясь понять, чем он так взволнован и что творится у него на душе.
Самый младший цыганёнок словно в ожидании чего-то, всё еще вертелся у бабкиной юбки, и юбилейный рубль, лихо закрутившись в воздухе от щелчка пальцев Максима, был пойман в полёте его чумазой ручонкой. Шумная ватага, как по команде, сорвалась с места и устремилась в сторону магазина.
– Хорошего нагадала али плохого? – вкрадчивым голосом начала свой расспрос цыганка.
– Да вроде бы ничего плохого, жить буду, – пожал плечами Кольченко.
– В карты глядя, али по руке?
– Мельком глянула на ладонь, а так всё больше в глаза смотрела. А ещё сказала, что она не цыганка, а сербиянка, и видит мою судьбу только на одну шестую часть века. Сказала, что судьбе не платят, что судьба денег не берёт.
Цыганка украдкой перекрестилась.
– Ты где живёшь? – спросила она после небольшой паузы.
Максим указал рукой на дом, стоящий через дорогу.
– Пойдём-ка, сынок, прогуляюсь с тобой маленько, а по дороге постараюсь объяснить тебе, что я обо всём этом думаю, – в голосе старой цыганки зазвучали участливые нотки, так, обычно, разговаривают с больными людьми или с неразумными, в силу малого возраста, детьми.
– Не знаю вот только, поверишь ли ты мне, поди ведь, комсомолец? – усмехнулась она.
Утвердительно кивнув, Максим весь превратился в слух.
– На сколько лет, говоришь, она судьбу-то твою предсказала? – обходя очередную лужу, спросила цыганка.
– На одну шестую часть века. Так она сказала.
Снова возникла пауза. Женщина, видимо, делила в уме сто на шесть. Кольченко тоже занялся устным счётом. Подойдя к дому, они остановились.
– Вот, парень, что я обо всём этом думаю. Цыганки, ведь, людям их судьбы не предсказывают. Они лишь пересказывают то, что карты говорят. Или линии на ладони. Не цыганка это была, точно не цыганка, – она вновь перекрестилась, – белая ведьма к тебе пожаловала. Да не пугайся, не сама ведьма. Скорее всего, морок её. И уж раз она тебе ничего плохого не сделала, жить будешь долго.
В Молдавии живёт одна такая, совсем уже старая. Очень сильная колдунья, на год вперёд всё видит. Мы, цыгане, её боимся. Страшно, ведь, в будущее-то заглядывать. Не зная своей судьбы проще жить. Про одну шестую… Я даже представить не могу, какую магическую силу надо иметь, чтобы в такую бездну заглядывать. Это же больше шестнадцати лет! Шестнадцать лет и ещё месяцев восемь. Сейчас апрель семьдесят пятого, значит, знаешь ты свою судьбу в аккурат до самого конца девяносто первого года. Сто на шесть-то поделил уже? – Неожиданно спросила цыганка, прищурив глаза.
– Да, шестнадцать целых и шесть десятых, получается, – уверенно ответил Максим.
– А вот и нет. Не шестнадцать и шесть.… Шестнадцать и бесконечные шестёрки. Это же сколько раз по 666? Бесчисленное множество раз? Говорят, что три шестёрки – число Сатаны, но, с другой стороны, эти же цифры служат заслоном от любого зла. Не знаю, есть ли на свете сила, способная эти шестёрки перебить… Шестнадцать с лишним лет – это очень много, целая жизнь, поверь… – она о чём-то задумалась, глядя куда-то вдаль, а потом, как бы размышляя, продолжила, – говоришь, ничего плохого не предсказала… Значит, сынок, всё хорошо у тебя по жизни будет, и самое главное, изменить теперь твою судьбу на этот срок уже вряд ли что сможет. А уж зачем и почему она пришла к тебе, думаю, ты со временем поймёшь. А с той девушкой, в образе которой к тебе приходил ведьмин морок, ты, может быть, ещё повстречаешься, так иногда бывает. Не пугайся её, желала бы тебе колдунья зла, не разговаривали бы мы сейчас тут с тобой. Красивая, говоришь? Видно, нужен ты ей зачем-то… Красота – это, ведь, как сигнал. «Судьба денег не берёт». Нет, не цыганка. Ты успокойся, о дурном не думай. Чему быть суждено, того не миновать! Живи, как живётся. Ступай с Богом!
Старая цыганка перекрестила его, по-доброму улыбнулась и, не оглядываясь, пошла в сторону рынка.
Глава 2
Лейтенант открыл глаза. Уазик выехал из ворот воинской части и остановился вблизи стеклянной кафешки.
– Костя, оставайся в машине и без нужды из-за руля не выходи. Монтировку спрячь, до мордобоя, думаю, не дойдёт, глянь-ка на этих гвардейцев со штык-ножами, – сказал Максим, указывая глазами на демонстративно выстроившихся неподалёку от «стекляшки» солдат из состава наряда по КПП, и уже выходя из уазика, подмигнул водителю, —ну а если что, действуй по обстановке.
От КПП до кафешки было не более двадцати метров. У её двери, переминаясь с ноги на ногу, стоял Бешим, приветливый молодой туркмен. В этом заведении он был и уборщицей, и барменом, и директором одновременно. Это был его бизнес, не взирая на то, что общепитовская точка принадлежала государству. Бешим регулярно отстёгивал оговоренную сумму нужному человеку, но зато ощущал себя хоть и временным, но хозяином этого маленького кафе. Такой вот социализм с азиатским лицом. Красная «шестёрка» с номером 16 66 АША была припаркована впритирку к тротуару, рядом с ней стоял джигит лет тридцати.
«Интересно с вами спать» – пролетела в голове Максима любимая присказка его командира батареи. – «Надо же, какие знакомые цифры».
– Салам, Бешим! – поприветствовал Кольченко главного и единственного сотрудника «стекляшки».
– Здравствуйте, товарищ лейтенант, —отводя глаза в сторону, отозвался тот.
Офицер шагнул внутрь кафешки. Бешим зашёл следом и запер входную дверь. За одним из столиков, небрежно развалившись, сидели двое мужчин лет тридцати. Один из них, скорее всего, был армянин, а у второго было типично славянское лицо. Внешний вид и татуировки на руках не оставляли сомнений в их принадлежности к воровскому миру. В тесном пространстве кафе витал запах лазарета, напрочь перебивая аромат свежего хлеба и недавно приготовленного люля-кебаба. На пустом столе валялась вскрытая упаковка бинта, а на полу подсыхали капельки крови и лужица пролитого йода. У славянина, не очень умело, была забинтована ладонь и указательный палец на правой руке.
– Присаживайся, офицер, побазарим – вместо приветствия произнёс армянин с колоритным кавказским акцентом, указывая рукой на свободный стул.
– И вам – здравствуйте, – неспешно присев, отозвался Кольченко, на всякий случай отодвигаясь вместе со стулом подальше от стола, – слушаю вас внимательно.
– Лейтенант, отдай девку. Она нам денег должна, – низким, прокуренным голосом вступил в разговор укушенный, – тебе от неё геморрой один.
– Много ли должна? Может, я за неё расплачусь? – Максим проявил живой интерес к финансовой теме, проигнорировав информацию о вероятности приобретения малоприятного заболевания.
– У тебя столько денег за всю жизнь не будет, – вмешался в разговор кавказец, и сплюнув на пол, добавил, – проститутка она, понял? Перед олимпиадой их всех из Москвы в Каракумы сослали. Слыхал, наверно?
– Слыхал. Обворовала вас, что ли? – поинтересовался лейтенант и, глянув на перевязанную бинтом руку, добавил, – Москвички – они такие, им палец в рот не клади.
Кольченко куражился над незадачливыми похитителями. Конечно же, ни за какие деньги он не отдаст им девчонку и никакие угрозы на него не подействуют. Максим подсознательно чувствовал, что Злата, наверняка, и есть, та самая красавица, с глазами, как у «сербиянки», и он уже начал её спасать. И обязательно спасёт. А она, непременно, полюбит его, полюбит больше жизни. Никуда не денется! Ведь до этого все пророчества Эсмеральды сбывались.
– Обворовала, сука! – прохрипел славянин. – Да ещё и укусила, падла!
– В порыве страсти? Я и говорю, палец в рот не клади… А сами-то с ней за услуги расплатились? Может, она с вас своё взяла, честно заработанное? —лейтенант говорил с серьёзным выражением лица, стремясь ускорить развязку.
– Ты, наверно, не усёк, она нам очень много денег должна. Давай разбежимся по-хорошему, пока добром просим, – с угрозой в голосе произнёс армянин, – ты же видишь, люди мы серьёзные.
– Братан! Отдай бесовку. Мы с ней всё по понятиям порешаем. К чему тебе проблемы из-за какой-то шалавы? У неё своя жизнь, а у тебя – своя! – славянин пытался уладить вопрос мирным путём, он, в отличие от кавказца, не замечал нотки сарказма в голосе офицера.
– То, что вы люди серьёзные – видно сразу. Только вот не понятно, как таких серьёзных людей могла обворовать молоденькая проститутка… Пусть Бешим позвонит в милицию, она же, наверняка, у них на спецучёте. Подъедут менты, разберутся и все ваши деньги вернут, – Максим надеялся, что после этой фразы затянувшийся базар точно прекратится, и он не ошибся.
– По-хорошему, значит, не желаешь? Что ж, мало тебе не покажется, но запомни – свою судьбу ты выбрал сам, – произнёс укушенный, – лично привезёшь её нам, да в придачу, за борзость свою ответишь сполна.
– Зря ты так, зря… Большие проблемы у тебя сейчас походу нарисовались, – добавил армянин, всем своим видом показывая, что разговор окончен.
Металлические ножки стульев заскрежетали по каменному полу, и все трое одновременно поднялись из-за стола. Теперь лейтенант смог разглядеть их в полный рост. В рукопашном бою он, наверняка, справится с обоими. Ствол, судя по всему, у славянина, но, слава Богу и острым зубам Златы, воспользоваться им с забинтованной правой ладонью он вряд ли сможет.
– От мертвого осла уши я вам привезу, а не девчонку! – перешёл в словесную атаку офицер.
Всё шло к мордобою, но драки не случилось. За запертой стеклянной дверью кафе появился старший прапорщик Язвицкий, за ним толпился наряд по КПП, а Козловский уазиком аккуратно прижал к бордюру красные «Жигули».
– Бешим! Открывай дверь – кина не будет, – скомандовал бармену Максим, – если есть желание помахаться, можем пройти на полянку за кафешку. Ствол только в машине оставьте, от греха подальше. Бешим! Я сказал – дверь!!!
– Сейчас, командир, сейчас… – засуетился Бешим, открывая дверь.
Прапорщик, шумно дыша, вломился в «стекляшку».
– Чуть не опоздал, – выпалил он.
Гвардейцев со штык-ножами Кольченко остановил в дверях жестом ладони и, махнув рукой в сторону КПП, отправил к месту несения службы.
– К чему этот кипеш? Девка, и в правду, денег стоит. Она Ашоту должна, а значит, заплатит сполна. И за тобой теперь должок будет – процедил сквозь зубы армянин, сузив глаза.
– Какому ещё Ашоту? Может, она всему Ашхабаду успела задолжать? – снова взвился Максим.
– Ашоту Ашхабадскому, слыхал про такого? – с нескрываемой угрозой в голосе спросил кавказец у офицера.
– Не слыхал. Если ему есть что предъявить – пусть приезжает сам. А то какой-то пустой базар получается, – на блатной манер ответил ему лейтенант, продвигаясь к выходу из кафе.
– Он-то приедет обязательно, – с недоброй улыбкой произнёс укушенный, – а тебя-то, вот, как найти?
– Вы же нашли? Так же и он найдёт. Дежурный по КПП всегда знает, где я. Меня зовут Максим. Как пулемёт. Запомните? Всё, расходимся! – громко сказал офицер, выходя на свежий воздух из душного помещения.
– Григорий Семёнович, – Кольченко по-дружески приобнял Язвицкого, – вы, как всегда, вовремя. Как там Злата?
– Всё в порядке. Она мне всё рассказала, переживает за тебя. Я её отвёл в наше логово и бегом к тебе.
«Как бы опять бесследно не исчезла. Ей не впервой», – подумал лейтенант, а вслух произнёс – Григорий Семёнович, предлагаю отметить удачное завершение этого приключения парой бутылок доброго холодного бургундского!
– Само собой… Сейчас возьму у Бешима чего-нибудь… – засуетился прапорщик, хлопая руками по карманам в поисках денег.
– Григорий Семёнович… Не надо «чего-нибудь»! Здесь у него лишь «плодово-выгодные» напитки. «Чемен» да «Чашма». Как говорят в Туркмении, кто не пьёт вино «Чемен», тот совсем не джентльмен! Ну какие из нас, к чёрту, джентльмены? Бургундского не обещаю, сам не пробовал, а вот хорошего грузинского из личных запасов Бешима мы сегодня обязательно выпьем. Бешим, всё так?! – Максим бросил взгляд на бармена и положил на прилавок две трёшки.
– Конечно, командир! Сделаю всё в лучшем виде! Надо только до «Айны» дойти, всё там, в холодильнике, – расплылся в улыбке туркмен.
– Сгоняйте с Костей, а я пройдусь до бунгало пешочком, – кивнул в сторону уазика Кольченко.
Поблагодарив наряд по КПП, лейтенант побрёл по тенистой аллейке в направлении своего пристанища. Хоть он уже свыкся с тем, что пророчества «сербиянки» неумолимо сбываются, но в данный момент никак не мог решить очередную головоломку, подкинутую жизнью. Сознание Максима, безусловно доверяя основным органам чувств, было уверено, что Эсмеральда и Злата – одно и тоже лицо, а подсознание, со своим единственным органом – интуицией, было с ним не согласно. Мнения разделились поровну, и головоломка не решалась. Утомлённый от бесплодного напряжения мозг незаметно погрузился в воспоминания. Услужливая память, с захватывающей дух скоростью, прокручивала в голове лейтенанта документальные кадры последних пяти лет его жизни.
В армию его той весной так и не забрали. На сборном пункте всех призывников распределили по командам, а Кольченко пригласили в кабинет военкома. Полковник сказал, что видел в личном деле его школьный аттестат, в котором пятёрки составляли большинство, и предложил Максиму поступать этим летом в одно из военных училищ, а тот решил чуть-чуть схитрить, сказав, что ему необходимо какое-то время на обдумывание этого неожиданного предложения. Срок обдумывания затянулся до завершения весеннего призыва, и первого июля Кольченко прибыл в Москву, для повторной сдачи вступительных экзаменов в свой замечательный институт стран Азии и Африки. И вновь его постигла неудача. На этот раз поступлению помешала цепь довольно-таки странных событий. Это – длинная история, заслуживающая отдельного рассказа. Приехавший на выручку отец ничем помочь не смог. По дороге домой они заехали к старинному отцовскому другу в подмосковную Коломну. В старом городе, неподалёку от храма, где когда-то венчался Дмитрий Донской, их угораздило встретиться с курсантами-десантниками из местного военного училища. Гренадёрского роста, весело смеющиеся, сильные и красивые, с мушкетёрскими усами, в сверкающих на солнце хромовых сапогах… Они синхронно прогремели победитовыми подковками по булыжной мостовой, отдавая честь полковнику Кольченко, и продолжили путь в своё военное будущее. Это были выпускники на, так называемой, «золотой неделе», когда приказ о присвоении офицерских званий министром обороны уже подписан, но в училище из Москвы ещё не доставлен. Под голубыми курсантскими погонами, наспех прихваченными нитками к гимнастёрке, накрепко были пришиты лейтенантские. Именно в тот момент в голове Максима что-то перещёлкнуло, и вечером того же дня он попросил отца помочь ему с поступлением в это училище.
Отец помог, и абитуриент Кольченко приступил к сдаче экзаменов, а спустя неделю уже пришивал голубые курсантские погоны на свою гимнастёрку. Так, неожиданно для себя самого, он стал курсантом. На четвёртом курсе Максим женился на синеокой красавице Светлане, родившейся в том же родильном доме, где и он сам когда-то появился на свет. Кольченко к ней давно был неравнодушен. Овладеть неприступной крепостью с наскока ему не удалось, и он перешёл к её осаде. Чуть позже, в результате успешного штурма, крепость была им взята. Взята замуж. Светлана, видимо, и на самом деле полюбила его больше жизни, раз практически сбежала из-под венца, который гарантировал ей спокойную и благоустроенную жизнь в столице, без лишних раздумий променяв брусчатку Красной площади на жаркие барханы угрюмых Каракумов. Их служба в войсках Туркестанского военного округа началась в тех самых песках, по которым когда-то красноармеец Фёдор Сухов водил гарем юзбаши Абдуллы, под безжалостным белым солнцем пустыни. Зачем Бог придумал ад, когда есть Кизыл-Арват? Эта присказка про тот самый гарнизон, куда Кольченко и привёз свою синеглазку.
Их любовь была похожа на красивую полноводную реку, зародившуюся от пары чистых, прозрачных ручейков, становящуюся на своём долгом пути к океану всё шире, всё глубже. Наверное, бывают и более сильные чувства, схожие, например, с нескончаемым Нилом или с безбрежной Амазонкой. Максиму же казалось, что их со Светланой любовь больше напоминает стремительный Дунай. Он, в отличие от Амазонки и Нила, бежит не через однообразно-унылые малярийные джунгли, не по африканским саваннам и пескам, а струится по приветливой «старушке» Европе, среди ярких лоскутных полей, среди цветущих садов и высоких гор. На его пути – разные страны, вдоль крутых берегов – развалины замков, окутанные романтическим флёром старинных легенд, а на прибрежных равнинах – города с тысячелетней историей. И пусть эта река порой причудливо извилиста, а скорость её течения переменчива, от этого она ни на мгновение не перестаёт быть одной из величайших рек мира.
В конце 1979-го года, когда Максим со Светланой уже начали потихоньку обживаться в кизыл-арватском «аду», судьба нежданно-негаданно предоставила им невероятный по местным меркам шанс выбраться из этого гиблого места. По крайней мере, им тогда так казалось. Выяснилось, что в управлении кадров округа не забыли о десантной подготовке Кольченко, и он был откомандирован для дальнейшего прохождения службы в Чирчик, в 154-й отдельный отряд специального назначения ГРУ ГШ, который все называли мусульманским батальоном. Укомплектован он был выходцами из среднеазиатских республик, говорящих на языках Востока и знающих традиции и обычаи ислама. В ту пору в южном подбрюшье СССР бурлил Иран, поэтому создание отряда в мае 1979-го не вызывало особых вопросов. Кадровики не смогли найти всего трех специалистов азиатского происхождения: зенитчика – на взвод «Шилок», и двух артиллеристов: миномётчика – на взвод «Васильков» и противотанкиста – на взвод ПТУР. В конце концов, на эти должности были назначены офицеры славянской внешности, до черноты загоревшие под солнцем Туркестана. В последний день ноября, отправив Светлану к родителям, Максим прибыл в Чирчик. И всё закрутилось с немыслимой скоростью.
К четырнадцатому декабря отряд перелетел в афганский Баграм, а к семнадцатому числу своим ходом перебрался в Кабул. «Мусбат» встал лагерем неподалёку от Тадж-Бека, резиденции президента Афганистана Хафизуллы Амина, пригласившего в свою страну Советскую армию. Двадцать пятого декабря в Кабул прилетела витебская дивизия ВДВ и остатки 345-го парашютно-десантного полка. Колонны кушкинской и термезских мотострелковых дивизий пересекли границу Советского Союза в тот же день. Всё пока ещё было тихо и спокойно.
Советско-афганская война началась двадцать седьмого декабря в девятнадцать тридцать по кабульскому времени, или в шесть часов вечера по Москве. Именно в это время прогремел взрыв мощной мины, заложенный диверсантами КГБ в люк распределительного узла подземных коммуникаций, оставивший Кабул без телефонной связи. Так началась секретная операция «Шторм 333». На штурм президентского дворца в первом эшелоне шли группы спецназа КГБ «Гром» и «Зенит», во втором эшелоне выдвигались подразделения «мусбата» и девятая рота триста сорок пятого полка. Тот первый бой длился не долго. Дворец был взят, президент убит, но, к сожалению, это не смогло остановить гражданскую войну, шедшую в этой стране уже почти два года, а лишь увеличило её масштаб и ожесточённость. Счёт боевых потерь был открыт. За неполную неделю до наступления олимпийского, тысяча девятьсот восьмидесятого года, погибло восемьдесят шесть человек. Потери афганцев считать было как-то не принято… Сбылось очередное предсказание Эсмеральды: лейтенант Кольченко попал на войну, а уже в начале лета, из ташкентского госпиталя, был откомандирован обратно в Кизыл-Арват. Так замкнулся круг его первой войны…
