Дух медведя, проявлявший до этого толерантность, появляется вновь и, глухо рыча, оскаливает свои зубы.
Двери кабака распахиваются. Залетевший в них краснощёкий молодчик упирается в колени, пытаясь отдышаться. От него пахнет водкой, рвотой и страхом. Все ещё запыхиваясь, он пытается провозгласить на весь кабак ужасающую и будоражащую его кровь новость:
– Народ! Там это! За заводом, на седьмом! Это! В лесу! Ну, где завод, блин!
– Да знаем мы, где завод! – направляет его официантка. – Чё там?
– Игорь! Игорёк там!
Большинство посетителей возвращаются к своим делам, потеряв к молодчику всякий интерес, но продолжают обсуждать местные новости:
– Опять грибов, что ли, нажрался?
– А чё за Игорь?
– Ну Игорёк!
– Летёха который?
– Да не. Со стеколки. Ну сторожем там работает.
– А, этот. И чё он?!
– Чё с Игорьком?!
– Да чё‑чё. Скучно посреди леса на пустом заводе сидеть. Опять напился водки с грибами и чудит небось.
Крик молодого парня разносится по кабаку, вновь привлекая внимание собравшихся.
– Да послушайте! Не только Игорёк! Шпала, Вася и Кучерявый! И ещё кто‑то! Там в лесу! Мёртвые все! Менты говорят, по ходу волки задрали!
В кабаке начинается суета. Народ начинает тянуться друг к другу. Уточнять, кто на машинах. Кто с оружием. Дорога до города не дальняя, но, если ночью наткнёшься на стаю волков, мало не покажется.
Иван недобро улыбается, глядя в мою сторону. Медвежий дух наготове. Если такой набросится, всё моё из без того ослабшее волшебное естество покорёжит. Седой старик вновь встаёт и, пожимая плечами, раздосадованно оголяет и без того понятную всем вещь:
– Допивай. Поехали.
Глава 5
Стекольный завод, скрывающийся посреди доисторического леса, пропуская красные лучи закатного солнца сквозь осколки битого стекла, обманчиво сиял яркими цветами.
Вероника ухмыльнулась, подумав, что она давно не в Канзасе, а время встретиться лицом к лицу с Великим и Ужасным настало уже давно. И в роли Великого и Ужасного для неё выступал не кто иной, как сам стекольный завод.
Она была здесь множество раз. Испытывая острую нехватку в кадрах, руководство завода прививало любовь к своему предприятию с ранних лет, устраивая ежегодные экскурсии для школьников, неизменно заканчивающиеся одинаково: оранжевыми леденцами в форме основной продукции завода – стеклянных бутылок. Наслаждаться этими сладостями было невозможно не только из‑за их отвратительного вкуса. Проведя почти час на экскурсии по стекольному заводу, беря в рот твёрдую и хрупкую карамель в знакомой форме, невозможно было представить, что во рту у тебя не стекло.
Но страшило её не это, а то, что этот завод сожрал её отца. Всё было настолько просто, что иногда ей в это не верилось – он споткнулся. Простая оплошность, которая в обычной жизни в худшем случае обернётся ссадиной, на стекольном заводе стоила жизни. Вероника не знала подробностей. И не хотела знать.
Её мать попыталась пережить это, но не смогла. В попытках справиться с горем она косвенно вложила практически всю довольно скромную компенсацию за жизнь своего мужа в продукцию самого этого завода. За три года алкоголь разъел и её душу.
Оставшись один на один с отчимом, высасывающим деньги и силы из её полуживой матери, Веронике пришлось быстро взрослеть и кулаками пресекать любые косые взгляды в свою сторону.
И сейчас она впервые за долгое время почувствовала себя живой. Почувствовала себя той семнадцатилетней девчонкой, которая не зассыт драться наравне со взрослыми мужиками вдвое больше её. Нужно только дать им понять, что ты готова идти до конца, и они сами отступят. Готова драться до последнего вздоха, до последней капли крови, а не покорно лежать со спущенными штанами, как сегодня в баре, ожидая волшебного спасения. Её главным атрибутом в этих драках были не сбитые кулаки и не внушающий страх взгляд. Её суперсилой было отсутствие страха. Готовность умереть. Умереть и не жить жалкой безвольной рабой случая. Умереть свободной. Умереть, зная, что каждый момент жизни она была настоящей и прожила свою жизнь так как хотела.
Сейчас, сжимая кулаки, она вновь ощутила себя живой. Заново рождённой. Когда она успела стать такой? Что с ней было? Когда она превратилась в типичного обывателя в мерцающем ореоле стекольного завода? Неужели так она пыталась защитить Алёшу? Это нужно кончать. Кончать с безвольными рабами, как и с этим заводом.
Она готова убивать.
* * *
“Наконец перестану убивать, – думал ликантроп в наручниках на заднем сиденье волшебного автомобиля. – Да, посадят на цепь, но кормить‑то будут. Охотиться больше не надо. Куча времени свободного… Можно даже попробовать дочитать Библию. Пока приговор не исполнят”.
Волшебные наручники не давят на запястья и не жгут кожу, но сидят плотно и крепко, разорвать не получится. Двое дознавателей спокойно едут спереди. Медвежий дух рядом со мной – сзади. Делает вид, что спит, но на самом деле стережёт. Кожаный салон чёрной “Победы”, как и его обитатели, выбивается из привычного мира своим отсутствием запахов.
За окном – лес. Туман. Солнце садится.
– Что теперь будет?
Старик оглядывается. Медвежий дух лишь слегка глаз приоткрыл и снова сделал вид, что задремал.
– Ну‑у… – тянет старик, разглядывая меня через плечо, – эт от тебя зависит.
– Это как?
Усатый за баранкой хмыкает и зыркает в зеркало заднего вида, а старик продолжает:
– Тебе ж говорят: перемени‑илось всё давно. Люди сейчас рука об руку с волшебным стараются идти. Волшебного мало, а проблем много. Поэтому приговоры сейчас… Не знаю… Как бы ты их назвал, Ваня? Ты ж помнишь, наверное, как раньше было?
Усатый сжимает руль. Кажется, слышно, как он скрипит зубами. Видимо, между ними не так уж всё и гладко.
– Ну, чего ты, Вань? Поделись мыслями, раз уж старики о прошлых временах заговорили. Как было‑то раньше?
– Раньше?! Раньше… всех этих… этих… тварей!
Медвежий дух обиженно пискнул.
– Всех вас! Только оступишься! И всё!
Любопытные глаза ликантропа ударились о зеркало заднего вида, отражающее полный ненависти взгляд усатого.
– Ты не обижайся на него, – снова обернувшись, говорит старик. – Он как‑то волшебных бобов объелся. Так они из него три дня выходили с радугой и божьими гимнами, так вот с тех времен он всё волшебное и недолюбливает.
Старик с захмелевшими глазами растягивает губы между ушами. Чувство частично выполненного долга, обильно заправленное южным солнцем и отполированное вторым бокалом тёмного пива, которое он выпил, пока Иван оформлял арестанта, вырывалось наружу в подколках своего немногословного товарища.
– Так и что? Может, не будем время тратить? Отпустите меня, что ли, сразу?
– Ну‑у… – затягивает старик, – ты там не наглей. Никуда тебя не отпустят. Я говорю тебе: проблем много, а волшебного мало. Смекаешь, к чему я?
– Я легавым не стану.
Медвежий дух и старик удивлённо уставились на меня и смотрят. Иван за рулём улыбается и кивает.
– Станешь, – грустно говорит старик. – Или так, или тебе голову отрубят.
– Не станет, – качает головой Иван, растягивая губы вниз. – Он же гордый. Вольный. Лучше помереть, чем на цепь. Так?
– Так.
– Ну, так может не будем время тратить? Давай я тебя прям в этом лесу кончу? Остановлю машину…
Иван сбавляет скорость, мигая поворотником. Автомобиль, разрезающий тонкую линию поплывшего битума своими фарами, замирает на окраине ночного леса.
– Ва‑ань… – настороженно тянет старик.
Иван выходит из автомобиля. Открывает заднюю дверь и приглашает выйти своими сверкающими глазками.
Прежде чем его ехидство достигает моих ушей, запахи врываются в салон волшебного автомобиля. Помимо привычных я слышу и новые, странные. Сначала мне кажется, что это наваждение, что такого просто быть не может.
За секунды я понимаю всё. Понимаю, что судьба привела меня сюда. И именно она открывает мне сейчас дверь. Может быть, она меня всю жизнь и спасала, чтобы я сделал, то, о чём сейчас подумал.
– Выйдем с тобой в лес. Я даже наручники сниму. Хочешь дам тебе такой шанс? Хочешь попробовать свои силы?
– Ва‑ань!
Выхожу из машины.
– Честный бой? – спрашиваю у него. – Как раньше?
– Честный бой, – повторяет он с отвращением. – Как раньше.
Протягиваю ему руки. Он улыбается и сверкает глазками. Верит в свои силы. Молодец. Снимает наручники.
– Ваня, блядь!
Если бы я не услышал то, что услышал, я бы пошёл с ним в лес. Вышел бы с ним на поляну. И в честном бою бился бы с ним до смерти. Лучше так, чем на плаху. И мне действительно плевать, кто бы там победил. Может быть, даже и он. Слишком уж он самоуверен. Но, выйдя из машины, я только убедился в том, что вынужден поступить иначе. Как подлая собака.
Перед тем как начать превращаться – на лапах доберусь за считанные минуты – я плюю ему в лицо, чтобы ослепить и разозлить. В тот же момент бросаюсь в лес без оглядки. Прямо на свой запах, оставшийся на Веронике, и запах уже почти застывшего гипса.
Слышу, как Иван ломится на своих двоих за мной, но куда уж там. А старик кричит что‑то сквозь писк ожившей Теневой Астролябии.
Глава 6
Коричневые, зелёные и прозрачные осколки во тьме завода смеялись над Вероникой каждый своим собственным голосом. Одни звали её отступить, другие призывали продолжить путь, ну а третьи сулили скорую погибель.
Сейчас она поняла, что поступила опрометчиво. Нужно было просто вызвать полицию или позвать волка. На что она рассчитывает?
Скрипящая дверь последнего этажа промышленного цеха заставила сердце Вероники на мгновение остановиться. Размышляя о том, что её может ждать здесь, наверху, сознание полностью игнорировало то место, куда она направляется. Ноги сами брели по ступеням, но сейчас, когда к насмешкам миллионов осколков битого стекла добавился пронзительный завывающий смех ржавой двери, она замерла как вкопанная.
Длинный мост, спроектированный непонятно кем и для каких целей, заканчивающийся небольшой смотровой площадкой, тянулся через огромный цех, заполненный горами битого стекла. В конце моста мужчина с безумными глазами и сломанной рукой. Рядом с ним оконная рама с треснувшим в ней стеклом, за которым беспокойные глаза тут же различают цвета Алёшиной куртки.
Позабыв о страхе и миллионе упрекающих голосов в голове, Вероника бросилась по старенькому узкому мосту.
Что с ребёнком? Что он сделал с ним?
Когда она почти приблизилась к ним, мужчина, стоявший за Алёшей, остановил Веронику, направив на неё пистолет. Ей ничего не оставалось кроме как снова замереть и не двигаться. Не дышать.
– Пришла, значит. – Широко раскрытые глаза мужчины источали безумие и вызывающе сверлили Веронику. – Одна?
Вероятно, его психике было сложнее справиться с той горой тел, что двухметровый волк оставил в баре. Это логично, ведь в отличие от Вероники он наверняка прежде держал эти разорванные куски мяса за людей, а некоторых, возможно, даже считал своими друзьями.
За оконной рамой действительно сидел Алёша. Он мирно спал, сложив уставшую голову на руки, которые в свою очередь опирались на подоконник оконной рамы, сданной вместе со стеклом на переработку. Рядом с его лицом прямо на стекле пульсировало небольшое пятнышко влаги, порождаемое спокойным и размеренным дыханием спящего ребёнка.
На стекле красной губной помадой была нарисованная лестница и дверь. У основания лестницы фигура. Последней, тринадцатой, ступени не хватает. Знакомая кривизна линий и угловатость рисунка дали ей понять, что он нарисован рукой Алёши.
– И чё, волчару не привела?!
Человек с пистолетом залился безумным смехом, отражающимся и усиливающимся в коричневых, зелёных и прозрачных осколках стекла под ними, и возвращающимся в сознание Вероники шрапнелью, рвущей реальность на части.
– Отдай ребёнка!
Требование, вырвавшееся изо рта, мигом обрывает многоголосие стекольных осколков, как и их источник. Алёша просыпается, потирая сонные глаза кулаком.
– Думаешь, я держу его? – кривит рот безумец, выдавая себя за разумного человека.
– Ты пришла!
Алексей вскакивает и бежит к Веронике. Пистолет быстро прячется вместе с рукой за спиной. Ребёнок с разбегу налетает на свою спасительницу, заключая её в родные объятия. Падая на колени, она принимает его к себе изо всех сил, словно пытаясь убедиться в том, что это никакой не морок. Из её глаз бегут слёзы.
– Как ты? Всё хорошо? Ты не ранен?
Она рыщет руками по нему пытаясь найти подвох, но успокаивая её, ребенок сильнее прижимается к ней и, поднимая детские глазки, задает наивный вопрос:
– Папа сказал, мы теперь будем вместе. Как раньше?
Осколки взрываются смехом. Они смеются над ней. Со всех сторон льют в её уши слова о том, какая она тупая и безмозглая.
– Что? Папа?
Ребёнок отдаляется и по‑взрослому оценивающе разглядывает её лицо.
– Ты забыла? Опять?
Незаметно приблизившийся мужчина кладёт руку на его плечо и говорит по‑доброму:
– Забыла. Забыла. Ты же знаешь, она всегда забывает. Ничего страшного. Скоро всё кончится. Сможешь закончить то, о чём я тебя просил?
Алёша с опаской поглядывая на Веронику, отдаляется сначала к мужчине, потом не спеша, опустив голову, бредёт к треснувшему стеклу, разрисованному красной губной помадой.
Мужчина опускается на корточки перед ошарашенной Вероникой, безумно улыбаясь.
– Ничего. Скоро всё кончится. Из‑за твоего нового ёбыря, я тут кое‑что узнал про наш мир… про нашу семью. Поспрашивал у тех, кто ведает. И знаешь, мне подсказали, как нам отсюда выбраться.
Слова звучат рядом с ней, но её мозг кряхтит, словно заглохший двигатель, пытаясь вновь работать как надо.
– Мне надоело это всё. Я вытащу нас отсюда. И все мы будем как раньше. Вместе.
Через туман в голове и смех осколков она видит, как Алёша берёт губную помаду и тянет руку к стеклу. Он не понимает, что делает. Ему не нравится это. Нужно просто разрешить ему не делать этого.
– Алёша! – зовёт она его, но, словно во сне, её рот открывается, но слова не могут вырваться из него, и всё произнесённое тает в тяжёлом как свинец воздухе прямо перед её глазами. – Алёша! Не надо! Не надо, Алёша!
И вдруг то самое давно забытое слово само собой вырывается из неё, разрушая оковы тёмного колдовства, и заставляет руку, выводящую на стекле последнюю ступень, остановиться в нескольких миллиметрах от соединения магических линий.
– Сынок!
Алёша замирает, задумчиво округляя глаза, точно такие же, как и у её матери – зелёные‑зелёные. Удивление в глазах отца за секунду сменяется гневом, и Вероника, теряя ориентацию от удара пистолетом по лицу, падает на пол, забрызгивая всё кровью из разбитого носа.
Сквозь безумный смех Вероника видит испуганные глаза. Испуг от удара заставил Алёшу вздрогнуть, и красная помада в его руках соединила красные линии на стекле, завершив колдовство. Фигура на стекле у основания ступеней начала своё размеренное движение вверх.
– Сотри её! – кричит Вероника, но Алёша застыл, не понимая, что происходит. – Сотри лестницу!
Когда фигуре на стекле остаётся несколько ступеней до двери, нарисованной в конце ступеней, очнувшийся ребёнок бросается послушно выполнять просьбу матери, но его усилия лишь размазывают помаду по стеклу и ускоряют силуэт, минующий последние ступени в считанные секунды.
Вероника слышит, как дверь за её спиной распахивается. Она не смеет шевельнуться. Не смеет дышать. Лишь непослушная кровь выдает в ней живого человека, каплями падая на ржавый пол из её разбитого носа.
Холодное дуновение, исходящее от чёрного силуэта с очертаниями женщины, пронеслось мимо Вероники и остановилось возле захлёбывающегося от собственного смеха мужчины, на секунду, за которую на его шее появляются красные полосы.
– Алёша, беги! – выкрикивает Вероника, вскакивая на ноги, но тут же её сознание проваливается, ощущая расползающуюся тугую боль по затылку.
Последнее, что она видит, спокойный взгляд сына, поднимающего взгляд на чёрную женскую фигуру рядом с ним.
Глава 7
За несколько часов могло показаться, что у оборотня есть остатки чести и доблести, но при первой же возможности он поступил, как любая другая сказочная тварь: плюнул в лицо, предлагающее ему достойную смерть, и убежал в лес спасать свою шкуру.
Лес был обычный, даже довольно редкий, и случись эта погоня днём, Иван без проблем смог бы подстрелить волка. Но сейчас, в темноте, задыхающийся от погони Иван не может ни увидеть, ни услышать его. Хотя…
Дело, конечно, ни в какой не в темноте. Рассуждая здраво и размеренно, Иван мог бы сплести несложное колдовство и быстро выследить оборотня. Дело в упомянутых чувствах чести и доблести, которые с самого детства были взращены в Иване и теперь мешали ему нормально жить.
Весь ОПР теперь будет смеяться над ним. Они и так недолюбливали его, равно как и он их, но в последнее время благодаря старшему напарнику – Нанайцу – отношения с коллективом и начальством понемногу налаживались. Хотя Нанаец никогда не упускал возможности посмеяться над ошибками Ивана. Ему будет достаточно доложить руководству: Иван освободил преступника, тот плюнул ему в лицо и убежал в лес. Собственно, так всё и было.
Пока Иван, держась за голову, хаотично крутил ей во все стороны, пытаясь найти хоть какой‑то след, задыхающийся после пары тёмного пива немолодой Нанаец догнал его.
– Куда ты?!
– Надо поймать его!
– Да чёрт… – задыхался Нанаец, – чёрт с ним! Гляди!
И только сейчас в протянутой руке Иван увидел и услышал исправно работающий прибор – Теневую Астролябию. По сравнению с тем, когда они проверяли оборотня, она вела себя совершенно иначе. Чёткие действия шестерёнок, сопровождаемые звуковыми и цветовыми сигналами, исправно работали, выполняя свою единственную задачу – указывали направление.
– А что с оборотнем?
– Да, чёрт с ним с волком! Мы здесь для этого!
Нанаец потряс в руках Теневую Астролябию, пытаясь таким образом придать убедительности своим словам и вытолкнуть из головы Ивана никому не нужное противостояние с магическими созданиями.
Через несколько минут умеренного бега, который был ещё по силам старому Нанайцу, они вышли из леса к тому месту, куда привёл их прибор – старому стекольному заводу, который при свете луны казался пристанищем жутких страшных тварей.
Когда двое агентов ОПР подошли к сломанным воротам, у них не оставалось никаких сомнений в том, что каждый из них замечал, но не озвучивал. Переглянувшись, они достали свои заговорённые пистолеты с волшебными пулями и со всех ног бросились на территорию завода, оставив за своими спинами тревожащие их отпечатки огромных волчьих лап.
Астролябия вела их туда же, куда и следы – вверх по ржавой металлической лестнице. К старой металлической двери, за ручку которой схватился Иван, как только её увидел. Нанаец вдруг придавил дверь ладонью, налегая на неё всем своим весом. Удивлённый Иван наткнулся на суровый взгляд обычно улыбчивого и дружелюбного напарника.
– Не лезь на рожон! – холодно приказал ему старший товарищ.
– Я понял! Понял!
Иван дёргает за дверную ручку, но Нанаец крепко прижимает дверь.
– Я не буду, как остальные, бросаться за тобой. Хочешь умереть – твоё дело. Меня в это не впутывай. Приказы отдаю я. Не забыл?
– Не забыл, – низко ответил Иван, само собой выпячивая челюсть вперёд.
Шок от картины, открывшейся за дверью, заставил их обоих задуматься на несколько секунд, за которые они потеряли своё преимущество в неожиданности.
Ближе всего к ним, на мосту, головой в луже крови лежала женщина. Дальше недалеко от неё тело мужчины, так же в луже крови. Дальше на полу, весь в крови и порезах, в редких конвульсиях бьётся оборотень. В конце моста…
– Это…
Женский силуэт в чёрном платье.
– Она?
Лицо сокрыто длинными чёрными волосами, но повёрнутая через плечо голова источает зловещую улыбку, по которой можно догадаться, что она смотрит прямо на них.
– Это не она, – говорит Нанаец в тот момент, когда вспышка чёрного тумана позади них раскрывает чёрный женский силуэт, секунду назад стоявший на другом конце моста. – Проверь людей. Если можешь – спаси.
Длинные чёрные ногти медленно тянуться к их шеям. Ей некуда спешить. От неё ещё никто не уходил.
– А она?
– Я разберусь.
– Но…
– Ты про меня не всё знаешь, – ухмыляется Нанаец.
Иван так и не понял, что произошло. Нанаец развернулся с невероятной скоростью, вытянув перед собой ладонь, а женщина в чёрном вылетела, снеся железную дверь, в которую они совсем недавно прошли. Нанаец тут же закрывает дверь, хотя все понимают, что это задержит её не больше чем на секунду.
– Выполнять!
Бросаясь по мосту, Иван чётко понимает, то, о чём давно догадывался, но боялся высказать вслух, клеймя себя ещё большим ненавистником всего волшебного. Его напарник далеко не простой человек. Ведь вокруг него красными огнями разгорается силуэт огромного медведя, вступающий в схватку с острыми как бритва молниеносными когтями женщины в чёрном. Видя, что Нанаец всеми силами пытается не пропустить женщину на мост, Иван спешит к людям.
Мужчина мёртв – понятно сразу. Толстые порезы на шее подарок от Пиковой Дамы.
Женщина – без сознания. Пульс есть. Кровь из сломанного носа. Других ран не видно.
Оборотень. Всё тело в незаживающих порезах. От женщины в чёрном? Корчится, словно его поливают святой водой, но встать не может, будто что‑то придавливает его к земле. Вокруг него диковинные символы, непохожие ни на что. Глаза смотрят прямо на Ивана.
– Ре… бё… – выдавливает из себя ликантроп.
Ребёнок! В конце моста, на смотровой площадке стоит ребёнок. Боясь пошевелиться, он как статуя испуганными глазами смотрит прямо на Ивана. Вокруг ребёнка те же знаки, что и вокруг оборотня.
Подскочив к ребёнку, Иван трясёт его за плечи. Ребёнок в шоке. Несколько мгновений он никак не реагирует, пытаясь осилить происходящее, а потом теряет сознание. Иван оглядывается в поисках путей отступления. Их нет.
– Дозна… ватель! – кричит оборотень. – Убей!
Его последнее слово тает в захлёбывающемся от крови горле.
Женщина и ребёнок. Нужно вытаскивать их. Внизу под ними горы битого стекла. Мост заканчивается дамой, с которой и в обычном состоянии было бы невероятно сложно договориться.
Только сейчас Иван замечает мирно стоящее в сторонке окно, с нарисованным на ней колдовством. Достав заговорённый пистолет, он нацеливается в силуэт женщины, нарисованный детской рукой на треснутом окне.
Тёмное пятно со скоростью света появляется на пути пули, которая отскакивает от оборотня. Оборотень, который только что умирал, стоял между Иваном и детским колдовством на стекле, целый и невредимый. Его раны затянулись, а шкура приобрела тёмно‑синий оттенок.
Иван понял, что ещё минуту назад, глядя на эту волчью морду, видел на ней человеческие глаза. Сейчас же это были не человеческие, не звериные глаза. Сейчас с морды оборотня, на которой застыла такая же безумная улыбка, как и у женщины в чёрном, на Ивана смотрели глаза, в каждом из которых было несколько зрачков. Зрачки плавали и перетекали по вытянутой радужке, изучая окружение и лишь иногда останавливаясь на Иване.
Иван делает выстрел. Ещё. Он стреляет и стреляет волшебными пулями из заговорённого пистолета по оборотню. Но это ничего не меняет. Пистолет щёлкает, оставляя пары безумных зрачков таращиться в стороны.
– Они заражены! – кричит Иван Нанайцу и бросает на него взгляд: как он там?
Тяжело. Схватка с любым зазеркальщиком и так не из лёгких, а тут ещё и эта зараза. Женщина в чёрном, которая, видимо, решила пробиться сквозь защитную оболочку в форме медведя, пытается дотянуться до Нанайца своими длинными и острыми как бритва когтями, но призрачный хранитель сдерживает её. Пока.
– Так‑то… – кряхтит Нанаец, схватившись руками за пустоту, а огромный медведь вокруг него рычит, повторяя его усилия. – Понятно…
Волк делает шаг вперёд. Времени на раздумья нет.
Иван оглядывает горы стекла под ногами, пытаясь оценить: допрыгнет или нет? Других вариантов всё равно нет. Противостоять заражённому оборотню нечем. Нанаец долго не продержится. Женщина ещё жива, но она посреди моста и до неё не добраться.
Схватив ребёнка за куртку и подтянув к себе, Иван вскакивает на ноги. Прижимая его как родного, он разворачивается и, делая несколько больших шагов, что есть силы отталкивается от перил смотрового мостика, придуманного непонятно кем и непонятно для чего.
Он сразу понимает, что не получилось. Он не допрыгнет. Даже и близко не достаёт до суши. Перехватывая дыхание, он машет ногами в воздухе, пытаясь оттолкнуться от него, но неизбежно приближается к поверхности океана, состоящего из острых осколков битого стекла.
Ивану удаётся перебороть свой страх и приземлиться ровно на обе ноги, утонувшие по колено в океане. Боли он не чувствует. Сначала. До суши ещё примерно столько же сколько он пролетел от моста. Ребёнок мирно спит на руках, не подозревая, что находится в смертельной опасности.
Сквозь слёзы, боль и крик, вырывающийся из самого естества Ивана, он делает первый шаг. Нога вскипает, словно погружённая в раскалённое масло. Иван знает, что делать. Нельзя останавливаться. Если дать боли сожрать себя, то не сможешь сделать ни одного шага. Он тут же делает ещё один. Затем ещё.
Ноги словно горят. Кровавый след тянется за Иваном, который перевалил за порог боли доступной человеку. Боль поселилась в его мозгу и выживает оттуда всё, раскаляя его и взывая к древним животным инстинктам, которые он так презирает. Его выпученные слезящиеся глаза смотрят на лицо невинного ребёнка, которого он пытается спасти. Должен спасти!
Иван молится о том, чтобы на его костях осталось достаточно мяса, чтобы передвигать ноги, с остальным он справится позже.
Надежда умирает, когда перед ними посреди океана приземляется огромный оборотень с безумными, стреляющими во все стороны, зрачками. Не замечая режущих его осколков, он направляется к Ивану продолжая скалить зубастую пасть в безумной улыбке. Готовясь к удару, который покончит с болью, съёжившийся Иван смотрит, как волк медленно заносит над ним лапу с острыми когтями.
В последний момент всё меняется. Что‑то происходит. Безумное существо без капли рассудка в глазах замирает. Оно начинает вращать головой по сторонам. Словно пытается откликнуться на чей‑то зов. В приступе злости оборотень бьёт лапами по осколкам, но только больше взвывает.
В свете луны, просачивающемся сквозь грязные окна, Иван замечает, что необычные глаза заражённого неизвестной болезнью магического существа кровоточат.
– Это стекло! – кричит Иван Нанайцу. – Они боятся стекла!
– Она из Зазеркалья! – сквозь стиснутые зубы отвечает сражающийся Нанаец. – Она сделана из стекла!
– Просто попробуй!
Оборотень начинает метаться из стороны в сторону. Он жалобно скулит, пытаясь закрыть от смеющихся осколков свои бегающие по роговице зрачки.
Иван слышит за собой всплеск океана из стекла. Вдалеке он видит, как дух медведя держит в пасти женщину в чёрном и, окуная свою морду в стекло, трясет ею из стороны в сторону. Являясь духом, призванным в наш мир Нанайцем, медведь может воздействовать лишь с немногими объектами в нашем мире. Стекло, естественно, в их счёт не входит.
Женщина в чёрном начинает пронзительно кричать. От её вопля сводит уши и непроизвольно искривляется лицо, но…
Стекло работает. Оно реагирует на призрака Зазеркалья ещё более явно чем на оборотня. Барахтаясь руками и ногами в этом океане, женщина, что обычно двигается со скоростью ветра, разбрасывает вокруг себя брызги‑осколки и порождает целые волны.
В какой‑то момент Иван замечает, что волны действительно на мгновения становятся жидкостью. Стекло вокруг королевы Зазеркалья начинает плавиться, превращая разноцветные осколки в раскалённую жидкость, площадь которой всё увеличиваясь в размерах, приближаясь к Ивану с ребёнком на руках.
Уже разворачиваясь и готовясь продолжить свой путь на сушу, Иван обнаруживает перед собой оборотня. Тот уже не воет. Стекольные осколки, до этого не наносящие ему вреда, теперь ранят его тело, оставляя кровавые следы. Зрачки приобрели привычную форму и снова выглядели как обычные человеческие глаза. Даже его шкура потускнела, став по обыденному серой. Медленно положив огромные лапы на плечи опешившего Ивана, оборотень поднимает его над океаном, который своими раскалёнными волнами уже достигает его.
– Скажи ей, – устало говорит оборотень, – что, наверное, я любил её.
Он усмехается, отводя взгляд в сторону, и поправляет себя:
– Только «наверное» не говори.
С этими словами он отбрасывает Ивана вместе с ребёнком прочь из раскалённого океана переливающегося зелёными, коричневыми и прозрачными пятнами. Немного пригнувшись, волк, не спеша расправляется, высоко задирая морду, и воет так, что заглушает даже крики Пиковой Дамы. Одним прыжком волк бросается в самый эпицентр событий, вгрызаясь сквозь раскалённое стекло в, казалось бы, бессмертное тело чёрного призрака.
Волны моментально поглощают всю площадку, так что не остается ни одного целого кусочка стекла, превращаясь в единый организм, начинают кружить вокруг волка, сжимающего в своей пасти умирающего призрака. Зелёные волны нахлестывают на прозрачные и, смешиваясь с коричневыми, плавят кожу оборотня, тут же испаряя её.
– Иван! Беги Иван! – кричит ему с моста Нанаец.
Пульсируя, волны движутся к эпицентру, и с каждой секундой на них появляется всё больше ряби, похожей на ту, какая бывает на воде во время дождя.
Иван, вынесенный на берег невиданной предсмертной щедростью, смотрит на свои окровавленные ноги. Ему даже кажется, что он видит собственную окровавленную кость. Уж больно она гладкая среди этого красного месива. Он уже никуда не пойдёт. Притягивая к себе спящего ребёнка, Иван накрывает его своим телом.
Когда он последний раз оглядывается, океан полностью формирует шар посреди цеха, сквозь рябящую поверхность которого ещё можно различить белые кости, оставшиеся от оборотня на фоне чёрного силуэта женщины в чёрном.
Нанаец отозвал свой дух, и сейчас медведь бережно ложится на женщину, остававшуюся всё это время на мосту. Он намерен защитить её, точно так же как Иван ребёнка – собственным телом.
За секунду до вспышки, озаряющей глаза, словно отбеливателем выжигающем всё на своем пути Иван, видит на лице Нанайца небольшую ухмылку – признак его душевного спокойствия.
Часть II
Чувства
Глава 8
