Страница 2 из 4
– Да. Тринадцатого числа, – кивнула Ясна. – Ты же сам сказал, что он родился тринадцатого, мы так и записали в его метрике. Разве ты не помнишь?
Инда не обратил внимания на ее слова, думая о своем.
– Это время инициации чудотворов. А тебе не пришло в голову, что он может быть чудотвором, а не мрачуном?
– Инда, – лицо ее потеплело и разгладилось, – чудотворы – светлые люди, рядом с ними я чувствую себя в безопасности. А Йока вызывает у меня страх. Он не может быть чудотвором.
– Девочка моя, не надо придумывать то, чего нет. Ты не любишь этого ребенка, потому что он чужой тебе, и только. Не надо искать оправданий своей нелюбви, из этого ничего хорошего не выйдет. Посмотри правде в глаза, признайся самой себе в том, что ты взвалила на себя ношу, которую не смогла унести, и тебе сразу станет легче. Вместо поисков оправданий ты начнешь искать пути решения задачи, только и всего.
– Инда, но он же живой человек! Он ребенок! Я отвечаю за него! Он считает меня матерью, у него никого больше нет! Я не могу выбросить его на улицу, как щенка!
– Никто не заставляет тебя выбрасывать его на улицу. Тебе самой станет легче, вот увидишь. И отношение к мальчику изменится в лучшую сторону, как только ты избавишься от самообвинений. Честность с самим собой – очень удобная штука. Я давно ею пользуюсь. Кстати, я помню, когда-то у него была няня, милая старушка, куда она подевалась? Она теперь нянчит Милу?
– Нет, мы уволили ее, когда Йока закончил начальную школу. Он же стал совсем взрослым, няня для мальчика в десять лет – это как-то несерьезно.
– Напрасно. Мне казалось, она искренне привязана к Йоке. Мне казалось, она любит его сильней, чем родная бабка.
– Она была совсем старенькая. И Милу почему-то недолюбливала.
– Я думаю, на долю Милы выпадает довольно любви. Признайся, ты избавилась от няни только потому, что тебе невыносимо было видеть, как она пытается заменить мальчику мать?
– Да, Инда, да, ты прав! Я все делала неправильно! Я знала: когда ты приедешь, все изменится! Все сразу изменится! Инда, мне так не хватало тебя! Зачем, почему ты уехал?
После ужина с горячим вином, проводив успокоенную Ясну домой, Инда Хладан не сразу вернулся к себе – он направился в Тайничную башню, в архивы, несмотря на то, что была глубокая ночь. Он искал отчет тех чудотворов, которые выезжали лечить восьмилетнего мальчика в дом судьи Йелена шесть лет назад.
На выходе из раздевалки Йока поежился и подтянул трусы, ступая босыми ногами на дорожку, посыпанную мелким гравием: апрельское утро было сухим, но холодным. А ведь еще полмесяца назад по школьному парку бегали, разбрызгивая воду в ледяных глубоких лужах. Накануне Йока читал книгу до двух часов ночи (что делал частенько) и, поднимаясь в шесть утра, не чувствовал бодрости. В авто́, на котором шофер каждое утро отвозил его в школу, Йоку еще сильней разморило: теперь на холоде он зевал и потирал голые плечи, покрытые колючими мурашками.
– Не стоим, не стоим! – прикрикнул классный наставник. – Бегом марш!
Поначалу всегда холодно и хочется спать. Йока вздохнул и не торопясь побежал вперед, разгоняя сонливость. Утро – самая отвратительная в жизни вещь!
Его догнал Зла́тан и подтолкнул локтем в бок, приглашая к соревнованию. Йока смерил его взглядом – Златан еще ни разу не сумел его обогнать, хотя, несомненно, мог считаться достойным соперником. Йоку давно никто не обгонял: он был быстрей и сильней одноклассников, и вовсе не от природы – он добился этого изнурительными тренировками, которые держал в тайне от всех, даже от домашних.
Йока кивнул Златану и побежал чуть быстрее. Он учился бегать так, чтобы всем вокруг казалось, будто он не спешит. Он внимательно изучал, из чего проистекает уважение и неуважение, любовь и нелюбовь, приязнь и отвращение, страх и отсутствие страха.
Златан не отставал, и Йоке пришлось приложить немало усилий, чтобы бежать ровно и при этом держаться чуть впереди. Круг, огибавший парк, составлял немногим более четверти лиги, пробежать Йока мог три лиги, но, конечно, не так быстро. Он старался дышать спокойно и глубоко, однако дыхание сбивалось. Чего доброго, Златан еще немного потренируется и начнет его обгонять!
Обежав круг по парку, они выскочили на спортивную площадку, где уже стоял классный наставник, почти одновременно.
– Сегодня Йелен первый, – с улыбкой констатировал тот, – Златан второй.
Он всегда судил соревнования мальчиков, чтобы между ними не возникало лишних пререканий, и, похоже, ему нравилось, что они соревнуются.
– И быстрей, ребята, быстрей! Га́шен уже приседает, а вы еще не успели отжаться. Сейчас вас третий класс догонит!
Гашен наверняка срезал угол, не мог он бежать так быстро! Но ни Йоке, ни Златану не пришло в голову сказать об этом наставнику. На площадку парами выбегали одноклассники – наставник всегда торопил ребят без нужды, особенно зимой, в мороз. Задержаться на площадке к появлению первого третьеклассника было несмываемым позором, поэтому мальчики и сами старались «отстреляться» как можно быстрей.
Пятьдесят отжиманий, приседания со штангой за плечами, упражнения на тренировку пресса… Холодно Йоке давно не было, пот катился градом. Он подошел к перекладине, с которой только что слез Гашен, поплевал на руки и подпрыгнул. Конечно, положено было подтянуться десять раз, но делом чести считалось обойти соперника и в этом – успеть подтянуться раз пятнадцать, пока наставник не заметит и не сгонит с перекладины. Йока не понял, почему перекладина вдруг выскользнула из рук и он очутился на земле.
– Йелен, каши мало ел на ужин? – прикрикнул на него наставник.
Йока не спрыгнул, а упал и отбил босую ногу. Те, кто это видел, рассмеялись – не так часто им выпадал повод посмеяться над Йеленом, а он не любил, когда над ним смеются. Йока взглянул на руки, быстро окинул взглядом одноклассников, и смех тут же смолк. Руки, как и перекладина, были перепачканы маслом, и удержаться на ней никому бы не удалось.
– Гашен! – гаркнул он вслед убегавшему подлецу, – догоню и убью, понял?
Никто не засмеялся, кроме самого Гашена. Златан подтягивался на соседней перекладине, но спрыгнул вниз, увидев, что Йока к нему не присоединился.
– Йелен, в чем дело? – наставник тут же изменил тон.
– Ни в чем! – огрызнулся Йока. Не объяснять же, что этот подонок испачкал маслом перекладину!
– Подойди сюда. Быстро!
Йока нехотя подошел к наставнику, вытирая руки о трусы.
– Смирно стоять! Йелен, я спросил, в чем дело.
– А я ответил: ни в чем! – с вызовом сказал Йока, вытягиваясь по стойке «смирно».
– Продолжай занятие, мы разберемся потом, как ты должен отвечать на мои вопросы, – наставник гонял желваки по скулам – рассердился.
Йока подошел к другой перекладине, еще раз вытер руки и подпрыгнул: его очень задели и смех одноклассников, и раздражение наставника. Он начал подтягиваться, не дожидаясь Златана, – быстро, со злостью. Никто в классе не мог подтянуться столько раз, сколько Йока. Когда число перевалило за пятнадцать, весь класс повернулся в его сторону, считая вслух все громче:
– Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…
– Йелен! Освободи перекладину! – приказал наставник. – Цирк будешь устраивать после уроков!
Йока, конечно, его не послушался: он сосредоточился на том, чтобы не сбросить темпа.
– Двадцать три, двадцать четыре… – в восхищении шептал кто-то.
Наставник подошел и сдернул Йоку на землю.
– Йелен, я рад, что ты добился таких выдающихся успехов, – процедил наставник сквозь зубы, – бегом марш отсюда. До построения я подумаю, что с тобой делать.
Ни разу еще наставнику не удалось придумать наказания страшней, чем пятьдесят дополнительных отжиманий перед строем, и Йока мог только усмехнуться в ответ на его угрозу.
Руки устали, конечно, но бежать вокруг парка это не помешало. Йока крутил головой во все стороны – где Гашен на этот раз срезает угол? Но Гашен побоялся удаляться вглубь парка, рассудив, что там Йока его поймает и наподдаст гораздо верней.
– Вон он, Йелен! – неожиданно крикнул бегущий впереди Златан, оглянувшись. – Беги по тропинке, ты его догонишь!
Йока кивнул и свернул с круговой дорожки, но к Гашену сумел приблизиться лишь у самой площадки – тот, заметив преследование, припустил вперед, как заяц, надеясь на защиту классного наставника. Йока плевал на наставника, догнал Гашена и со злостью толкнул его кулаком между лопаток – Гашен выкатился на площадку, обдирая гравием локти и колени.
– Йелен! По той же тропинке – обратно на круг! – велел наставник, скривив лицо. – Ты и половины не пробежал!
Йока не стал спорить – теперь он никуда не спешил.
На построение он, конечно, опоздал, но Златан подождал его возле пруда, где после пробежки мальчики обливались водой. Даже набрал два ведра воды вместо одного. Йоке это не нравилось – Златан откровенно набивался ему в друзья.
– Не делай так больше, – Йока демонстративно выплеснул воду в пруд, – я сам могу достать воды.
– Ну и дурак, – пожал плечами Златан, вылил ведро себе на голову, фыркнул, встряхнулся и побежал в спортивный зал.
Йока, зачерпывая воду из пруда, подумал, что действительно перебрал: стоило сказать Златану спасибо. Ледяная вода приятно обожгла разгоряченное тело – после нее Йока всегда ощущал подъем.
В спортивном зале построились четыре класса средней ступени – мокрые, взлохмаченные, взбудораженные: построение предназначалось для того, чтобы мальчики немного успокоились перед завтраком и не сильно бесились в раздевалке. Директор школы каждое утро произносил краткую речь, напутствуя учеников на новый учебный день, и ничего скучней этой речи Йока ни разу не слышал. Наставник кивнул ему и показал глазами на строй, не желая прерывать речь директора, – к счастью, она как раз подходила к концу.
– … пожелаю вам успеха и новых свершений на пути овладения знаниями.
– Спа-си-бо! – нестройным хором ответила средняя ступень. Четвертый класс, конечно, кричал «а-и-о», зато громче и слаженней остальных.
– Гашен, Йелен! Два шага из строя! – велел наставник, когда директор направился к выходу.
– А я-то за что? – искренне возмутился Гашен, выступая вперед вместе с Йокой.
– За то, что испачкал маслом перекладину, – невозмутимо ответил наставник, – пятьдесят раз отжаться от пола. Йелен, за вызывающее поведение и драку – пятнадцать раз подтянуться на перекладине. Выполнять!
Йока скрипнул зубами: придумал-таки! После двадцати пяти раз – еще пятнадцать? Класс зашептался у него за спиной – похоже, они спорили, сможет он это сделать или нет. Наставник хочет выставить его перед классом хвастуном и слабаком? Не выйдет. Йока подошел к перекладине и поплевал на руки. Главное – не спешить.
Первые пять раз дались ему легко, дальше пошло хуже: руки гнулись со скрипом, словно ржавые рессоры авто; тело, до этого легкое и прямое, как струнка, дергалось и изворачивалось, пытаясь помочь рукам.
– Йелен, слабо́! – крикнул кто-то из строя.
– Давай, Йелен! – тут же послышался голос Златана, и Йока так и не решил, какой из двух выкриков прозвучал для него обидней: откровенная подначка или попытка поддержать? Ведь в поддержке он не нуждался!
– Замолчали все! – цыкнул наставник.
Йока дотянул до одиннадцати раз, ощущая, что пальцы вот-вот соскользнут с перекладины. Если он сорвется, это станет несмываемым пятном на его имени. В классе найдется немало злопыхателей, которые будут припоминать его неудачу до конца экзаменов. И хорошо, если об этом забудут после каникул! Руки отказывались гнуться, правая опережала левую, отчего перекашивало плечи и сбивало в сторону центр тяжести, словно Йока не подтягивался, а карабкался вверх по стене. Он тянул подбородок к перекладине из последних сил и скрипел зубами. Тринадцать! Ну же! Перекладина скользила в онемевших от напряжения пальцах. Ну же! От злости он прикусил губу до боли – это помогло: дрожащие руки медленно и неуверенно подняли тело вверх, подбородок приподнялся над перекладиной. Только бы не сорваться теперь!
– Йелен, давай! – крикнул Златан. – Последний раз!
Йока прикусил губу еще сильней: хорошо, что они не видят его перекошенного лица. Тело тряслось от напряжения, Йока толкнулся вверх, вопреки негнущимся рукам. В последний раз! Сжать зубы со всей силы и подняться! Подбородок пополз вверх медленно, слишком медленно. Йока зажмурился, не ощущая боли в укушенной губе. Еще чуть-чуть!
– Есть! Есть! – закричали из строя сразу несколько человек.
– Есть, – сдержанно подтвердил наставник. Йока сорвался с перекладины и мешком рухнул на пол, но тут же поднялся: от слабости все тело дрожало, как бланманже на широкой тарелке, слегка кружилась голова, во рту было солоно от крови, и очень сильно болела губа. Он пошатываясь направился в строй.
– Молодец, – шепнул наставник ему на ухо и хлопнул по спине.
Учитель истории – желчный и нудный старик – закрыл журнал и поднял голову, разглядывая класс внимательными, немигающими глазами: словно гриф с кривым клювом и голой шеей, высматривающий, нет ли поблизости поживы. Класс привычно съежился под его взглядом.
Наверное, когда-то этот грузный человек был очень высок и силен, но к старости отяжелел, обрюзг; широкие плечи его согнулись, опустились уголки тонкого рта, обвисли щеки, и появился второй подбородок. Крючковатый мясистый нос выступал вперед на суженном к вискам лице, и в свете ярких солнечных камней блестел высокий бледный лоб, переходивший в широкие залысины. Редкие волосы его были зализаны назад с помощью какого-то блестящего состава, похожего на растительное масло, отчего складывалось впечатление, что за спиной у него косичка – жиденькая и жалкая.
На миг глаза учителя широко распахнулись, будто от радости: нашел!
– Гашен, немедленно закрой учебник, – едко процедил он.
На третьем столе у окна тут же захлопнулась книжка, и снова наступила давящая тишина, в которой даже громкий вздох казался святотатством.
Когда-то Йока его боялся. Боялся до тех пор, пока не спросил сам себя: а чем, собственно, профессор Ва́жан так его пугает? Неужели деревянной указкой? Конечно нет! В четырнадцать лет смешно обращать внимание на такие мелочи, как удар указкой по пальцам. В начальной школе считалось подвигом не закричать и не отдернуть руки, а для старшеклассника это само собой разумелось. Не один Йока думал, что день в школе прошел зря, если никто из учителей не вышел из себя настолько, чтобы воспользоваться указкой, – этим бравировали друг перед другом и гордились отбитыми пальцами. Про указку же господина Важана ходили легенды, будто внутри у нее свинчатка, но Йока на себе испытал ее действие и мог точно сказать: обычная деревянная указка, разве что чуть толще остальных.
Важана боялись совсем по-другому. Йока не понимал: почему? Почему от этого колючего взгляда немигающих глаз так хочется спрятаться, а лучше всего – провалиться сквозь землю? Почему с трудом гнутся ноги и отнимается язык, когда учитель истории задает вопрос? И когда Йока рассудил, что кроме указки бояться, в сущности, нечего, он решил во что бы то ни стало побороть в себе страх. Это делало пребывание на уроках истории хоть немного осмысленным.
Развлечение потребовало от него не только мужества, но и изобретательности: одно дело не учить историю и грубить профессору – всем будет понятно, что Йока неправ. И совсем другое – выставить неправым этого спесивого сухаря, да так, чтобы стало ясно, кто он такой на самом деле. И начал Йока с изучения истории. Он не только тщательно готовил каждый урок, он нарочно залезал в отцовскую библиотеку, чтобы подыскать такие вопросы, на которые профессору Важану будет трудно ответить.
Война его шла с переменным успехом. Не так-то просто оказалось преодолеть себя хотя бы для того, чтобы не опускать глаз под презрительным, полным высокомерия взглядом учителя. А когда тот понял, что это война, Йоке и вовсе пришлось туго. Профессор Важан словно заранее знал, что́ Йока может придумать, словно готовился к каждой его выходке, с тем чтобы оставить Йоку в дураках. Йока злился и ненавидел учителя истории все сильней, а тот отвечал ему взаимностью.
– Сегодня мы будем изучать, как Откровение Танграуса повлияло на искусство Золотого века, – монотонно начал Важан. Он нарочно говорил размеренно и безэмоционально, чтобы под его голос легче было засыпать, – а оно нашло свое отражение не только в литературе и живописи, но также в архитектуре и музыке. Тематика конца света вдохновляла художников и поэтов на протяжении трех столетий, что явилось отражением общественных отношений, выражением недовольства определенных слоев населения существующим миропорядком и упованием на прекращение социальной несправедливости. По мере ослабления монархий, развития науки, просвещения, роста благосостояния основной массы населения, законодательного закрепления прав и свобод каждого гражданина Откровение Танграуса становилось все менее значимым фактором как в общественной жизни, так и в искусстве. Необходимо понимать, что Откровение, хоть и сыграло важную роль на определенном историческом этапе развития общества, в настоящее время рассматривается и теоретическим, и прикладным мистицизмом как литературный памятник, не имеющий под собой практической значимости.
Йока потерял нить мысли учителя в конце второго предложения. Очевидно, профессор изъяснялся столь замысловато, чтобы его и без того скучные уроки превратились в изощренную пытку. Почему не сказать все это коротко и ясно: Откровение – полная чушь, и верят в него только дети? Йока демонстративно зевнул и подпер подбородок рукой.
– Йелен, сядь прямо. – Важан кинул на Йоку короткий взгляд и тут же продолжил: – Откройте цветную вкладку номер восемь учебника и посмотрите на репродукцию с левой стороны.
Класс зашелестел страницами, Йока зевнул снова и потянулся к книге, листая ее нарочито долго и громко, когда все остальные уже замерли, уставившись в картину, которую видели десятки раз, – она висела в Национальной галерее искусств, куда их водили каждые полгода.
– Йелен, я повторяю во второй раз: сядь прямо. Если же ты не научился быстро открывать книгу на нужной странице, твоим родителям следует задуматься, способен ли ты учиться в этой школе или тебе лучше отправиться туда, где обучают детей с задержками развития.
Класс вежливо прыснул. Йока презирал их за эту вежливость, за подобострастие, за трепет перед учителем истории. Никому из них не было смешно, все они знали, что два часа назад Йока подтянулся на перекладине сорок раз, отчего руки до сих пор не гнулись и дрожали. Все они по-своему боялись Йоку и уважали его. Но профессора Важана они боялись сильней.
– Сегодня нас не будут интересовать художественные достоинства этого шедевра живописи, мы с вами должны рассмотреть особенности исторического развития этого сюжета на полотнах художников. На этом полотне нет солнечного камня, присутствует лишь сияние, описанное в первой части Откровения, и, возможно, художнику неясно, что является источником этого сияния. Картина написана в те времена, когда солнечные камни еще не имели столь широкого распространения. Сияние символизирует эру света. В центре картины изображен Враг, когтями разрывающий границу миров, какой представил ее художник. Обратите внимание, Врага художник видит полузверем-получеловеком. Он стоит на двух ногах, но тело его покрыто шерстью с характерными светлыми полосами по бокам, называемыми шлеёй и присущими росомахе. Также Врага художник видит с широкими пятипалыми росомашьими лапами. Но лицо у Врага человеческое, что соответствует тексту Откровения, где Враг описан как сын человека и росомахи. Граница миров изображена в соответствии с наивными представлениями человечества тех времен в виде натянутой непрозрачной пленки. В том месте, где когти Врага ее прорвали, проглядывает темнота, символизирующая конец эры света и приход царства тьмы, бедности и невежества.
Йока снова зевнул, на этот раз безо всякого злого умысла – он не выспался, а скучный голос профессора Важана убаюкивал.
– Рядом с Врагом, в соответствии с Откровением, художник поместил восьмиглавое чудовище Исподнего мира, помесь летучей мыши и ящерицы, которое призвано защитить Врага. Враг возглавит силы тьмы, порвет границу миров и впустит в Обитаемый мир жителей Исподнего мира. Погаснут солнечные камни и остановятся магнитные, земля погрузится во тьму, человечество снова будет вынуждено добывать хлеб насущный в поте лица. Но мы…
– Простите, профессор Важан, – перебил Йока, – а зачем силам тьмы это нужно?
Вообще-то его давно волновал этот вопрос, на который он еще ни разу не получил вразумительного ответа, кроме того, что силы тьмы – это абсолютное зло, которое стремится уничтожить добро и свет.
Учитель сверкнул глазами и загремел в полный голос:
– Йелен, встать!
Йока нехотя поднялся. Ничего страшного нет в том, что на тебя кричат, ну совершенно ничего страшного, но почему тогда мурашки пробегают по спине и так хочется втянуть голову в плечи?
Профессор Важан быстро прошел по классу и остановился в шаге от Йоки – чтобы смотреть на него сверху вниз.
– Что должен сделать ученик, если хочет задать вопрос учителю? Отвечай! Это проходят в начальной школе!
– Поднять руку, – проворчал Йока.
– Громче! Я не слышу, что ты бормочешь!
– Поднять руку! – гаркнул Йока во весь голос, в лицо учителю, да так, что в окнах дрогнули стекла. По классу пробежал ропот – то ли от восхищения бесстрашием Йоки, то ли от испуга перед Важаном.
– Сядь! – выплюнул Важан. – Между смелостью и глупостью лежит пропасть, Йелен. Так же как между громким голосом и криком, недопустимым в учебном заведении. Руки вперед.
– За что? – изобразил искреннее возмущение Йока. – Я всего лишь выполнил ваше приказание. Вы не уточняли, насколько громче я должен это повторить!
– Для ясности мысли, Йелен. Руки вперед.
Считать себя несправедливо обиженным было бы глупо, равно как и продолжать пререкаться: Йока вытянул руки перед собой и заранее стиснул зубы – в последнее время одноклассники соревновались в том, чтобы не только не зажмуриться, но и не сморгнуть. Отметив, что на него смотрят трое «арбитров» – с соседнего ряда и с первой парты, он уставился на картинку в открытом учебнике, сосредоточился и не видел, что профессор Важан взялся за тонкий конец указки, что учителям строжайше запрещалось. Он ударил изо всей силы – или Йоке показалось, что изо всей силы? Только однажды ему было так больно: когда ему прищемили руку хлопком двери.
Йока не только сморгнул – он отдернул руки, он вскрикнул, чего с ним не случалось даже в начальной школе. Но самое ужасное, самое позорное – из глаз у него закапали крупные слезы. И еще несколько секунд Йока прижимал к груди разбитые пальцы и подвывал, морщился и скрипел зубами, с удивлением глядя, как на колени падают редкие тяжелые капли густой, темной крови.
С первой парты донесся одинокий смешок, за ним – еще один. Ему этого не простят! Над ним будут потешаться до самых каникул! На уроке они боятся расхохотаться хором, но на перемене… Йока замолчал и стиснул зубы от злости и отчаянья: с ним никогда, никогда такого не бывало! Никто не поверит в то, что удар был столь сильным, никто! Йока бы и сам в это не поверил, случись подобное с кем-нибудь другим!
– Ты давно на это напрашивался, Йелен, – ничуть не смутившись сказал профессор Важан. Пожалуй, он был доволен собой и произведенным результатом. Он знал, чего Йока боится больше всего, одним ударом превратив его жизнь в кошмар! Йока поднял глаза и увидел в руках учителя указку, которую тот держал за тонкий конец.
Злость вскипела, как крепкая кислота, в которую плеснули воды: Йока вскочил на ноги, скрежеща зубами, – Важан не имел права! Это просто нечестно! Это нарушение правил! Йока хотел крикнуть что-нибудь дерзкое и гневное, но не нашел слов, только посмотрел учителю в лицо, ощущая, как рот перекосился в оскале – совсем как у Врага на картине в открытом учебнике.
Вмиг лицо Важана стало белым, словно стена. Даже губы посинели. Будто он увидел чудовище, будто ему остался всего один шаг до смерти! Глаза его расширились, как у сыча, он втянул в себя воздух приоткрытым ртом и попятился.
Йока подхватил учебники со стола дрожащей окровавленной рукой, неловко впихнул их в сумку, развернулся, пнул ногой стул и быстро направился к выходу. Распахнув дверь, он оглянулся и смерил взглядом странно испуганного и неподвижного профессора Важана. Йока не понял, чего учитель испугался. Может быть, догадался наконец, что ему придется за это отвечать?
– Если вы сломали мне пальцы, у вас будут очень большие неприятности, – бросил ему Йока и хлопнул дверью так, что в ней треснули два стекла.
Ничта Важан с трудом дождался звонка с урока. Он быстро оправился после энергетического удара, полученного от дерзкого мальчишки, и теперь внутри у него пела тонкая одинокая скрипичная струна – когда-то он называл это чувство радостью. Так в юности весна вызывает беспричинное ликование, ликование от предвкушения, от надежды, от нерушимой веры в лучшее, которое обязательно наступит. Ничта давно не верил в лучшее, он приучил свой ум к скептицизму, но тонкая струна пела внутри песню надежды, песню предвкушения. Ему вспомнились студенческие годы, когда весной невозможно усидеть на скучной лекции и хочется бежать куда-то, спешить к чему-то… К солнцу, пронзающему голые кроны деревьев.
Сначала он все проверит. Он не будет полагаться на случайность. Он не позволит эйфории увлечь себя настолько, чтобы потерять голову. Ему шестьдесят девять лет, он не мечтательный студент, он не должен верить в невозможное.
Вечный Бродяга умер не родившись. Ничта жил с этой мыслью долгие годы. В семье судьи Йелена не мог родиться мрачун. Но только один неинициированный мрачун мог так ударить17 Ничту Важана – Вечный Бродяга.
Он зашел в преподавательскую и опустился на стул возле двери.
– Господа, кажется, я только что сломал Йелену пальцы, – сказал он нехотя.
– Наконец-то! – проворчал стоявший у открытого окна пожилой учитель естествознания.
– За что, Ничта? – наставник четвертого класса средней ступени остановился на полпути к приемной директора, повернулся и укоризненно покачал головой.
– Какая разница? – поддержал Важана преподаватель риторики. – Йелен напрашивается на это изо дня в день.
– Совершенно верно, – подтвердил философ. – Ничта, если бы сегодня этого не сделал ты, завтра это точно сделал бы я. Йелен не просто ведет себя вызывающе, он настраивает класс, он пытается своим дешевым авторитетом влиять на поведение всех учеников. На прошлой неделе он сорвал урок государственного права.
– А классный наставник, между прочим, ему потакает! – вставил учитель естествознания. – За срыв урока Йелен отделался тем, что остался без обеда.
– Да, Йелен мне нравится, – ответил наставник четвертого класса – он был, наверное, самым молодым из присутствующих. – И авторитет его вовсе не дешевый.
– Да? Запугать весь класс кулаками – это, по-вашему, не дешевый авторитет?
– Запугать весь класс кулаками нельзя, – усмехнулся наставник. – Йелен сильный парень, но против класса не устоит.
– Однако другие мальчики его боятся! И ищут его дружбы!
– И что теперь? Переломаем мальчишке кости, чтоб не смел высовываться? – вспыхнул наставник и прокатил по скулам желваки. – Ничта, что такого парень натворил на этот раз? Сорвал тебе урок?
– Он кричал мне в лицо. Но дело не в этом. Он не боялся наказания. Он смеялся надо мной. А это недопустимо. Если бы я этого не сделал, завтра весь класс последовал бы его примеру.
– Ничта, я понимаю, твой авторитет – это самое ценное, что есть в нашей школе, – прервал их спор директор, выходя из приемной, – и я всецело на твоей стороне. Но, боюсь, это не понравится судье Йелену. А он, между прочим, член Верхней Думной палаты. Я полагаю, сейчас его жена схватившись за голову бегает по врачам и скоро объявится здесь – со скандалом. И, уверяю вас, скандалом она не ограничится. Хорошо, если все кончится газетными статьями, а не судебным иском, который ляжет на школу несмываемым пятном. И судья Йелен выиграет этот иск.
– Я не привык согласовывать свои действия со служебным положением родителей моих учеников, – брезгливо сморщился Важан. – Если тебе это поможет, я уйду из школы, чтобы не бросать на нее тень. Мне хватит преподавания в университете, мне давно предлагают кафедру.
– Ничта! Ты плохо обо мне думаешь, – усмехнулся директор. – Я же сказал: я на твоей стороне. Я считаю, нам надо что-то предпринять до того, как разразится скандал. Судья Йелен, хоть и является твоим политическим противником, все же здравомыслящий человек и может войти в наше положение. Нам надо поговорить с ним прежде, чем это сделает его жена.
– Судью Йелена давно пора было пригласить к нам для беседы, – согласился преподаватель риторики. – Его сын изводит учителей, имеет единицу по поведению за прошлое полугодие, и ничего кроме единицы за год ему не светит. У него три предупреждения об отчислении, дисциплинарный журнал исписан его фамилией, и скоро он заработает язву желудка, потому что ежедневно остается без обеда.
– Опережающий удар! Отличная идея! – засмеялся философ.
– Да, мы могли бы созвать внеочередное заседание преподавательского совета, – кивнул учитель естествознания, – с повесткой дня из двух пунктов: поведение Йелена и поступок профессора Важана. И пригласить на него судью Йелена, официально, телеграфной повесткой.
– Посылать повестку телеграфом неэтично, – возразил философ. – Нужно послать нарочного и написать повестку на гербовой бумаге.
Ничта Важан не переживал и не боялся встречи с судьей Йеленом, он хотел ее. Он хотел немедленно оставить занятия и поехать к нему в дом. Он хотел удостовериться в том, что ошибся, в том, что тонкая скрипичная струна напрасно поет ему песню надежды. Но… Только один неинициированный мрачун мог с такой силой «толкнуть» Ничту Важана – Вечный Бродяга!
Впервые в Млчане (или – на наш манер – Млчании) мне довелось побывать летом 1735 года от Разбиения мира (83 год до н.э.с. – И. Х.). Благодатная эта земля встретила меня солнечными дубравами, широкими заливными лугами, тучными стадами коров, высокими крепостными стенами вокруг многочисленных городов. Воистину, Предвечный создал это место, будучи преисполненным отеческой любви к людям. Само название этой страны – Млчана – у меня связано с молоком, в коем ее жители не знают нужды. Это слово не является самоназванием, и происхождение его иное. По всей видимости, исходит оно от слова «молчать», а жители этой страны зовутся молками, т.е. молчаливыми. Откуда произошло это название, мне неведомо.
(Далее следует многословное и выспреннее описание тучных стад и заливных лугов. – И. Х.)
Язык молков так похож на северский (и это подтверждает предположение, будто Исподний мир некогда отмежевался от нашего), что я понимал его без переводчиков и выучил за считанные дни. Границы Млчаны очень близки к Северским границам; так же как в Северских землях, значительные территории ее заняты лесом, но земля здесь много плодородней, природа богаче и разнообразней. (Многословное и малозначимое описание богатой и разнообразной природы. – И. Х.) Вот ради этой чудесной разницы я затеял написать сей опус, но об этом – ниже.
Имена знати Млчаны длинные и состоят из первого имени, даваемого ребенку при рождении, имени его отца, названия родового поместья и принадлежности к роду. Первые имена сохраняют общинные традиции, имеют простые и понятные значения, ничем не отличаются от имен простолюдинов. Храму не удалось пересилить эту традицию, как это произошло в других странах Исподнего мира. Название родового поместья зачастую состоит из двух, трех, а иногда и четырех слов, поэтому произнесение полного имени серьезно затруднено для непривычного человека. (Приведено около пятидесяти примеров имен. – И. Х.)
Это только сперва мороз приятно холодил обожженные руки – потом он грыз пальцы немыслимой стужей; тонкими змейками просочился под полушубок, успокоил, убаюкал, остудил хриплое неровное дыхание. Шустрый поземок скользил по голому льду реки, ветер тоненько насвистывал колыбельную и шуршал верхушками темных елей по обоим берегам: над лесом медленно поднимался смурый, короткий день, гасил блестящую черноту ночи, тяжелой снежной тучей обволакивал землю.
И снилось Зимичу лето, пыльный город Хстов и глухой стук копыт по мостовой. Яблоки в чужом саду и румяная дочка хозяев сада, убегавшая через забор вместе с ватагой веселых школяров, ее белые упругие икры под задравшейся юбкой, прикосновение девичьей груди к плечу – мягкой, словно пуховая подушка. Мимолетное прикосновение: Зимич поймал ее в объятья и тут же опустил на мостовую.
Сон качал его на волнах синей реки, и другая девушка нагибалась из лодки к воде, срывая кувшинки на длинных скользких стеблях, сплетала их в мокрый липкий венок и хохотала, брызгая в Зимича водой. Сон кружил голову знойными, сладкими сумерками и растекался малиновым закатом. И гладкие листья сирени, падавшие на подоконник, трогали лицо, когда он нагибался и протягивал руку дочке мясника, помогая влезть в его комнатушку через окно. Но гладкие листья сирени – единственное препятствие между влюбленными – становились колючими, словно проволока, и впивались в щеки. И ветер свистел, и ветки с облетевшими листьями били по лицу наотмашь. Во сне Зимич подумал: как странно, что он совсем не чувствует боли и не старается прикрыть лицо руками.
Зима и смурый день возвращались к нему медленно, через осень и дождь. Жесткий крупный наждак царапал скулы, и снова ветви хлестали по щекам – теперь потому что он бежал через лес: к зиме, к крутому берегу, к поземку на голом льду реки, к снежным тучам, упавшим на землю.
От резкой боли в носу Зимич раскрыл глаза. И увидел занесенную ладонь, которая тут же изо всей силы хлопнула его по лицу. Он не успел приподнять руку, чтобы закрыться от удара, но боли опять не почувствовал.
– Благодаренье духам… – Перед ним на коленях сидела деревенская девчонка, лет пятнадцати примерно. Волосы цвета спелой ржи выбились из-под ее платка, она размазала слезы отворотом рукава и утерла распухший красный нос.
– Откуда ты, прекрасная лесная дева? – слабым голосом спросил Зимич. На этом силы его иссякли и глаза закрылись.
– Дедааааа! – крикнула девчонка во все горло прямо у него над ухом. – Дедааааа!
Баня прогрелась не сразу. Зимич пребывал в полузабытьи и помнил только, как рычал от боли в отмороженных пальцах, когда они начали отходить. Лесная дева растирала его избитое тело жестким мочалом, но он не ощущал ни боли, ни трепета от прикосновений девичьих рук. С ее лба ручейками бежал пот и капал на голую грудь – совершенную, словно мраморное изваяние.
Потом горели щеки и бил озноб, и высокий человек с узким лицом подкидывал в печку дрова до тех пор, пока ее дверца не раскалилась докрасна. Его спасителям было жарко, а Зимич трясся от холода и стучал зубами.
– Никогда не растирай обмороженную кожу снегом, – человек с узким лицом говорил это лесной деве, намазывая щеки Зимича жирной мазью, – только шерстью.
И в мягкой постели, утопая в пуховой перине, с руками, укутанными в тугие повязки, он все равно не мог согреться: подтягивал одеяло к подбородку и ежился.
– Меня зовут Айда. Айда Очен. – Человек с узким лицом клал руку на плечо Зимича, словно хотел доверительной беседы.
– Так и зовут? Айда Очен? – Зимич думал, что это сон, и позабыл о вежливости.
– А что тебе не нравится? Чем это Айда Очен хуже, чем Стойко-сын-Зимич Горькомшинский из рода Огненной Лисицы?
– Странное какое-то имя. Не наше.
– Очень даже ваше. В нем нет ничего странного.
Это прозвучало как заклинание.
В маленькое окно шел тусклый серый свет уходящего зимнего дня.
Жар душным маревом колыхался над постелью и сдувал огонь свечи. Кружка с приторно-теплым питьем оставляла горький вкус во рту.
– Это ты в одиночку убил змея? – Лицо лесной девы расплывалось в горячей темноте светлым пятном.
Высокий человек с узким лицом стоял в дверях, плечом опираясь на косяк, и смотрел вперед пристальными, сощуренными глазами. Смотрел словно хищник, узревший долгожданную жертву.
Этот топор уже нельзя было назвать плотницким, его лезвие покрывали глубокие зазубрины, он годился только на рубку дров. И все же это был тяжелый плотницкий топор, а не легкий боевой. Откуда взялась сила размахивать им несколько часов подряд? Зимич с детства терпеть не мог змей, и, когда его товарищи отправлялись добывать змеиные шкурки, старался остаться дома. Он не боялся змеиных укусов, его не пугала смерть от яда, – ему казалось страшным само прикосновение длинного чешуйчатого тела. И когда это тело – невозможно огромное – захлестывало ноги, когда раздвоенные языки с отвратительными всхлипами тянулись к лицу, ему больше ничего не оставалось, как махать тяжелым плотницким топором.
Слово «змей», произнесенное лесной девой, судорогой сжало грудь и на несколько мгновений остановило дыхание.
Желтые молнии оставляли на щите глубокие обугленные ямы. И сквозь вершковый слой дерева жгли руку. Как хватило сил держать щит до самого конца?
Это был очень тяжелый щит, почти в рост Зимича, выдолбленный из цельного дубового ствола. Когда змей, готовясь к новому броску, взмывал в небо, бабы поливали дымившийся щит водой, делая его еще тяжелей. Снег вскипал там, куда били желтые молнии, облачками пара поднимался в воздух и инеем сыпался обратно на землю.
Душное марево жара над постелью мешалось с жаром дымящегося снега. Зимич снова опрокидывался на землю под ударом змеиного тела: щит выламывал руку, прижимал к земле и не давал дышать. Откуда брались силы подниматься на ноги? Запах змеиной крови выворачивал наизнанку нутро. Когти на перепончатых крыльях скользили по щиту и не могли вырвать его из рук.
Кожаные рукавицы прогорели насквозь. Каждая молния словно проходила сквозь тело, и Зимичу казалось, что в жилах вскипает кровь. Он размахивал топором в отчаянье: только чтобы змей не мог к нему прикоснуться! Так отмахиваются от роя пчел: беспорядочно, а главное – бессмысленно.
Он не мог убить змея! Это было невозможно!
Его не взяли на охоту: какой из Зимича охотник? Он даже не обиделся. В деревне не осталось ни одного взрослого мужчины, даже двенадцатилетние пацаны – и те ушли в лес. Бабы, детишки и старики…
Что и кому он хотел доказать?
Зимич рубил дрова на заднем дворе, когда увидел змея – на границе белого поля и мутного от мороза неба. Его увидели все и сразу: широкие перепончатые крылья накрыли низкое солнце, едва поднявшееся над зазубринами елового леса.
Зимич вышел ему навстречу с топором, зажатым в голой руке, в расстегнутом полушубке, с непокрытой головой. Издалека змей не казался таким огромным, как вблизи. Щит, политый водой, рукавицы и ушанку ему притащили детишки. Впрочем, и со щитом в рукавицах выглядел Зимич глупей некуда: на него шла трехголовая огнедышащая громадина и по законам природы должна была убить его одним ударом о землю.
Почему змей позволил себя победить?
Мутный пар, шедший от голой выжженной земли, забивал дыхательное горло. Зимич метался в объятьях мягкой жаркой перины и не сомневался, что кровь кипит у него в жилах из-за желтых молний, которыми плюются блестящие змеиные головы. И обугленную ладонь жжет раскаленная рукоять топора.
Тусклый свет в маленьком окне принес холод. Пропитанная потом перина тянула в себя тепло, словно камень. В печи уютно трещали дрова, но не согревали. Лесная дева забрала из-под Зимича сырую перину, постелила сухую и сменила на нем промокшую насквозь рубаху: ему казалось, что в доме мороз. Высокий человек с узким лицом размотал повязки у него на руках, и Зимич выл и вырывался, но лесная дева крепко прижимала его локти к постели. Густая жирная мазь зеленого цвета успокаивала боль: чистые повязки принесли облегчение и несколько часов спокойного сна.
– А ты знаешь, что тот, кто в одиночку убьет змея, сам станет змеем? – Голос лесной девы дрожал, как пламя свечи.
Кто же этого не знает? Зимич застонал и сбросил липкое от пота одеяло.
Кто же этого не знает? Он не успел даже отдышаться, он лежал без сил, без движения и втягивал в себя затхлый воздух в избе молоденькой вдовы, когда из леса вернулись охотники. Она трясла его и толкала, подымала за воротник, а он не мог шевелиться, потому что устал. Тот, кто в одиночку убил змея, должен быть убит сам, быстро, пока убить его легко… И молоденькая вдова пихала его в спину острыми кулачками, на ходу надевая на него полушубок: она даже не успела перевязать ему руки.
И Зимич бежал через непролазный лес, увязая в снегу, обдирая полушубок колючими ветвями. Он слышал погоню, лай охотничьих собак, а иногда и треск факелов, так близко они к нему подбирались. Он не заметил, как погоня отстала. Он продолжал бежать – или думал, что бежит? – пока не скатился с крутого берега на лед реки. Несколько минут ждал, когда охотники настигнут его и убьют, но никто не спешил его убивать, только ветер насвистывал колыбельную песню… Они решили, что он умрет без их участия? Так бы и случилось, если бы не девчонка, обнаружившая его на рассвете…
– Нееет, – Зимич отщипнул кусочек от каравая и запил его большим глотком вина, – дочку мясника я бросил раньше, еще до жены судебного писаря. Все случилось из-за дочки булочника!
– А, значит, была еще и жена писаря? – расхохотался хозяин. – Ну-ну!
