Станислав Федотов
Тени Обратной Стороны. Часть 1. Заблудший путник
* Иллюстрация на обложке и карта созданы Николаем Филатовым
Старый хронист. Молодой хронист
В хмурый, бесцветный замок Айдан вошёл трепещущим от неизвестности, а к барону поднялся если не успокоенным, то по крайней мере сытым и хорошо информированным человеком – и всё благодаря встреченным на кухне птичнице и судомойке. Одна круглая и румяная, а другая сухонькая, морщинистая, они впихнули в парня добрую половину пирога с мясом и к тому же сообщили о хозяине замка больше сведений, чем могла бы любая из хроник, столь тщательно сберегаемых в монастыре. Случившийся рядом плотник ворчал, что они обе – мерзкие сплетницы и должны болтаться на суку, но и сам отнюдь не помалкивал.
Барон Генрих фон Ланциг был сыном Ульриха фон Ланцига, который, в свою очередь, был сыном барона Герарта фон Ланцига, но – вот досада – не его наследником. Покручинившись немного о том, что не сможет вечно протирать штаны в отцовском замке, юный Ульрих прибился к компании таких же молодых бездельников, быстро сделался главарём шайки из примерно трёх дюжин отчаянных рубак, – и с тех пор слухи о нём доносились то с берегов Срединного моря, то с ведерского рубежа, то чуть ли не из дикого и пугающего Иштрана. Сынуля Ульриха пошёл в папашу: Генрих тоже продавал свой меч любому, кто подороже заплатит, пьянствовал, чревоугодничал и расхищал церковное добро, а однажды даже умыкнул, – как говорят, не без её согласия – дочку какого-то вайтернахтского графа и обвенчался с ней в первом попавшемся храме. За пределы славного королевства Гевинтер будущий барон не выезжал, но побывал, пожалуй, во всех его герцогствах, вольных городах и приоратах, один только край не особо жалуя – родную Ведерскую марку, она же Северная, она же медвежий угол и глухомань – изрядный клок бесплодных земель на северной окраине Гевинтера, очерченный изгибом студёного Ведера. Генриха можно было понять: здесь даже и в добрых городах навроде Ланцига добычи едва наберётся и на одну банду – что и говорить про пустынные холмы вокруг. Намного лучше трепать нервы неповоротливым негоциантам на торных дорогах юга! Развесёлая жизнь кончилась, когда законный наследник, внук старого Герарта, погиб на охоте, и оказалось, что между Генрихом и баронским титулом нету других претендентов. Поначалу новая жизнь пришлась ему по вкусу: а что, ночуешь не под кустом, а в собственной постели, не лезешь каждый день под вражеские стрелы, вдобавок все вокруг кланяются и называют «мой господин». Что может быть милее загрубелому сердцу наёмника? Но потом оказалось, что жизнь в родовом замке скучна и однообразна, что надо заниматься какими-то пустяковыми, бессмысленными делами вроде потёкшей кровли, что надо председательствовать в суде, разбирая споры нечистых на руку торговцев и безмозглых крестьян, что Церковь Света хочет построить в городе ещё один храм, а Королевская гильдия магов – ещё одно представительство – нескончаемый поток идиотизма. Порядком подустав, барон Генрих сколотил отряд головорезов и удрал на передовую сражаться с орками, там даже успел немного прославиться, но очень скоро сюзерен, герцог Ведерской марки, вызвал его, отругал и отправил обратно в Ланциг. Тогда Генрих решил просто плюнуть на всё: отправил кастеляна чинить крышу, стольника – разбирать жалобы в суде, а сам отдался пьянству. Через год крестьяне восстали, недовольные рыцари прислали депутацию, епископ пригрозил интердиктом, а герцог с посланником передал своё крайнее недовольство. Но хотя бы крыша не рухнула окончательно. Пришлось барону отставить в сторону кубок и, воссев на положенном ему престоле, вершить закон и справедливость – и так за каких-то пять лет из беззаботного, разудалого рубаки он сделался унылым домоседом, поколачивающим жену. Говорили, что радостным его теперь застанешь, только когда особо крупная орда орков прорывается на южный берег Ведера и против них бросают все силы, даже тех, чья крепость не у самой реки – да ещё во время традиционной зимней охоты на волков. По крайней мере, так судачили на кухне; сам-то Айдан ещё не видел нашего героя. Да и рассказчики не во всём соглашались друг с другом: так, птичница была уверена, что у супруги барона синяк под левым глазом, судомойка – что под правым, а плотник твердил, что ей просто нездоровится. Вот что значит ненадёжные источники!
Дюжий слуга распахнул дверь, и Айдан ступил, семеня и неуклюже озираясь, в большой зал. Значительную часть его занимал стол, полускрытый спинками грубых некрашеных кресел; впрочем, ни мебель, ни затылки сидящих не в силах были заслонить подлинного торжества чревоугодия. В Гевинтере вообще умеют и любят – не готовить, пожалуй, – но поесть от пуза уж точно. Вон голова поросёнка торчит, вот блюдо с остатками пирожков, гора варёных бобов – теперь уже больше похожая на древний вулкан, – толстые, коричневые с чёрным сосиски – и, конечно же, зоркий прислужник с бутылью вина. Отсюда видно, кстати, что одно из кресел, то, что против барона, пустует, а значит, его супруга и в самом деле не явилась к обеду.
– Поди-ка сюда, – раздалось низкое, скорее ворчливое, нежели повелительное.
Айдан покорно приблизился. У барона было широкое, красное и совершенно не дружелюбное лицо, на котором густые и неопрятные усы смотрелись куда живее тусклых, угрюмых глаз. Его ногти были грязны, а пальцы блестели от жира, и даже под меховой накидкой угадывалась дикая, просто-таки звериная силища. Скупо и решительно орудуя руками, он расправлялся с запечённой рулькой, ароматной, хрустящей – и самой большой из когда-либо виденных Айданом. Завидев гостя, барон что-то промычал, махнул над краем стола пальцами, роняя на пол капли жира, – и прислуга пододвинула к нему поближе ещё одну табуретку.
– Садись, – повелел Генрих. Его приближённые оставили на время еду и почтили новоприбывшего толикой внимания. Двое тощих длинноволосых юнцов по ту сторону стола, похожие друг на друга, как вертикальные штрихи у хорошего писца, злорадно переглянулись. Рыцарь с ранней сединой и шрамом через всю щёку, сидевший по левую руку от властителя, – должно быть, это кастелян Швайгер, – был полон самого высокомерного презрения. Дама в зелёном – его супруга, наверное, – смотрела лишь украдкой, в остальное время не поднимая глаз от стола. Сесть Айдан так и не решился. Лучше уж постоять и сойти за мямлю, но не приближаться к барону на расстояние удара.
– Да садись, чтоб тебя, не маячь тут! – рявкнул Генрих и шлёпнул по табурету ладонью. Шлепок что надо, дама в зелёном аж подскочила. Пришлось повиноваться. Теперь, наверное, ряса будет в сале. Барон поворотился к Айдану, одобрительно кивнул и пододвинул поближе блюдо с грудой картошки и мяса. Кажется, местные это кушанье удостаивают звания жаркого.
– Голодный? Хочешь поесть? Да вижу, что голодный. Не стесняйся.
– Благодарю благороднейшего за его предложения, однако…
– Да жри уже! – гаркнул барон.
Изо рта его прескверно пахнуло. Только бы не скривиться. Прибьёт ведь – первым, что попадёт под руку – вот этой самой рулькой. Принял мученическую смерть от рульки – чем не конец для жития? Теперь бы не засмеяться в голос… А картошка и впрямь неплохая. Жалко только, что в Северную марку так и не добрались вилки, приходится есть руками.
– Давай, давай. На мясо налегай, что ты одну эту-то берёшь? – проследив, чтобы гость не пренебрёг его советом, барон вернулся к рульке, очистил и старательно обсосал кость и бросил в угол, где ею завладела морщинистая и довольно уродливая собака. Затем отпил из кубка в форме кабаньей головы, повернулся вновь и произнёс: – Тебя как зовут, парень?
– Айдан.
– Ты из Аойне, что ли? – удивлённо переспросил властитель. Не дожидаясь ответа, он заявил: – В Аойне все сплошь пьяницы и бездельники. Был у меня в отряде один молодчик, так он пил не просыхая и всё бегал по девкам. Нахватался от них всякой заразы, – один из юнцов сдавленно хихикнул, тотчас притихнув под грозным взглядом Генриха. – Ну, поглядим, Айдан, что из тебя-то выйдет. Ты новый хронист, да? Хорошо… Правду говорят, что ты колдун?
Неспешный выдох. Айдан уже почти научился не бросаться на людей, задающих подобные вопросы, хотя монаху, который первым в Ланциге спросил об этом, всё-таки плюнул в рожу, снискав репутацию не только чернокнижника, но и буйного невежи. Нет, он не был колдуном, и он был бы рад, чтобы его успехи, неважно, праведные или сомнительные, приписывались только лишь его эрудиции, а не волшебству, к которому у него не было ни малейших способностей.
– Это преувеличение, – спокойно проговорил Айдан.
– Да? – барон разочарованно крякнул. – Но с Обратной Стороной ты знаешься?
– Ну, в некотором роде, – может быть, не стоило сознаваться. Вдруг он для того и позвал, чтобы выудить из подозрительного монашка признание и по-быстрому казнить его? Взгляд Швайгера и впрямь заострился, как лезвие у палаческого клинка. Их можно было бы понять. Все до смерти боятся Обратной Стороны, и если просто чародей в рясе – это сомнительная, но всё же теоретически допустимая ситуация, то монах, владеющий тайнами Обратной Стороны, наверняка продал душу Падшему, а с такими в Гевинтере не церемонятся.
– Хорошо, хорошо, – Генрих покивал сам себе. – Рассказывай.
– Что именно? – представив, как его тащат на виселицу за сговор с тёмными силами, Айдан всполошился. И не сбежишь: кастелян так близко, точно успеет перехватить. Чувствовал же – не надо было садиться. Барон так и не ответил, но смотрел очень хмуро и отказа явно не потерпел бы. – Простите… Вам прямо всё рассказывать? – молчание. – Про Обратную Сторону или?..
– Барон хочет знать, – подсказал Швайгер, – почему тебя считают колдуном.
– Эм, да, хорошо, – Айдан подумал, что, если кинуть в кастеляна блюдом с остатками рагу, тот, наверное, замешкается, и можно будет удрать. А дальше куда? В обитель Добрых Братьев, и там попросить убежища. Лишь бы не затравили собаками. – Я тогда помогал писать хронику нашего города. Меня попросили добавить несколько строк о самых последних событиях. Я… – нелюбимая история захлебнулась под волнами страха.
– Швайгер, что с ним такое?
– Может быть, в горле пересохло? – безоблачным голосом предположил кастелян, а сам пребольно наступил горе-рассказчику на ногу.
– Так налей ему!
– Ох… – пока слуги возились с вином, Айдан соображал, можно ли как-то переиначить историю, чтобы никто не поймал на вранье, но в то же время показаться чистеньким. Ничего не успел придумать, конечно. – Простите, мне уже лучше. Да. Я помогал писать хронику…
– Мы поняли. Дальше что?
– Простите. Я… – отпил ещё немного. Хоть и крошечная, но всё же отсрочка. Спина деревянная, словно тут холод стоит, и слова примерзают к языку. – За пару месяцев до этого в город приехал эльф. Жутко перепуганный, словно за ним гнались демоны. Да за ним точно кто-то гнался, потому что он заплатил одному мальчишке, чтобы тот следил за восточными воротами и сказал ему, если кто-нибудь явится следом.
– Явился? – влез Генрих.
– Э-э, считается, что да, наутро действительно появилась пара странных эльфов, но тот уже успел умереть.
– Слышал, он чуть весь город не утащил с собой, – вставил кастелян. – Вроде, кто-то из местных обесчестил его сестру, да? И он решил так отомстить?
– Это была одна из версий, – когда дошло до выстраданных им выводов, Айдан почувствовал себя уверенней и даже почти перестал думать о травле собаками. – Жители соседних домов действительно почувствовали недомогание, а кто-то даже видел во сне чёрные долины Обратной Стороны. Но я не поверил. Напуганный, с трудом способный связать два слова эльф – какой из него мститель? Я не хотел домыслами портить хронику, решил выяснить, как было на самом деле. Надо стараться писать правду, не так ли?
– И ты вызвал его душу с того света?
– Да нет! Простите. Я… Я смог заполучить вещи, найденные в комнате эльфа, и его записи, – а как именно, не стоило уточнять. – И я попробовал разобраться, что же он сотворил такое в ту ночь, а потом… – Айдан осёкся. Ещё до того, как стать монахом, он интересовался эльфийской культурой, недурно знал их язык, даже помнил наизусть одну особо полюбившуюся ему эпическую поэму, да и когда пришлось примерить рясу, продолжил свои занятия при молчаливом попустительстве настоятеля своего первого монастыря. Может быть, кому-то ещё записки эльфа показались бы загадочными, даже бессмысленными, но для него и схема расстановки ингредиентов, и описание ритуала были яснее самой простой молитвы. Практически сами собой чёрные пирамидки заняли положенные места, и только ждали пароля, чтобы выпустить на волю зловещую, но такую заманчивую правду. Айдан тогда оторопел и, наверное, сам по себе не решился бы произнести нужное слово, сделать этот последний шаг, да в подвал завалились два монаха, которым только и охота была, что поглумиться над незадачливым коллегой.
«Опа, – гоготнул один из них, – Айданусик!»
Айдана затрясло, он терпеть не мог, когда его так называли.
«Погляди-ка, наш тихоня играет в солдатиков», – тоненько, противно захихикал и другой. Айдан успел подумать, что лучше бы им в самом деле принять ритуал за безобидную игру, но по крайней мере один из двух идиотов оказался проницательным:
«Да, слушай, нет, это какой-то ритуал»
– «У-у, чёрная магия? Хочешь аббата со свету сжить? Или демонов призываешь? Демонов? Суккубов, поди?» – он изобразил, как делает то, что обычно делают с суккубами в фантазиях измученных воздержанием монахов.
«Я думаю, – рассудительно проговорил первый, – судомойных демонов, чтобы на кухне ему помогали».
«Знаешь что, Айдан? – ухмыльнулся второй. – Теперь ты будешь нашим судомойным демоном, если не хочешь, чтобы мы рассказали настоятелю, как ты поклонялся в подвале Падшему и кувыркался с суккубами!»
«Смотри, язык проглотил!» – оба заржали. Айдан и в самом деле не знал, что сказать, и судорожно соображал, что лучше: прослыть демонопоклонником или вором, потому что пирамидки ему, само собой никто не давал, он просто стащил их в ратуше. Потом первый добавил: – «А знаешь, не только судомойным, но и огородным демоном, я думаю. Что-то мне надоело уже горбатиться над картошкой».
«О-а, да-а! – у второго загорелись глазки. – А что думаешь, может быть, даже и суккубом, а?» – и смотрит на приятеля. Тот, правда, скривился и кашлянул. – Чё молчишь, Айданусик? Ты у нас теперь спины разгинать не будешь, всё по грядкам да по котлам! Во заживём, а?»
«Слушайте», – Айдан попробовал их урезонить. – «Это исследование, просто…»
«Просто настоятелю не стоит о нём знать? – хмыкнул первый. Молчание было вполне красноречивым ответом. – Мы и не скажем. Мы ведь хорошие друзья, правда?»
«Да мы просто изумительные друзья, братишка! А ты видел, как он перетрухнул, когда я сказал про суккуба?» – второй так зашёлся хохотом, что его согнуло пополам и смешки попали в нос.
«Считай, что мы, Айдан, – назидательно проговорил первый, – заботимся о твоей душе: ведь теперь у тебя не будет времени на всякое мракобесие. Кстати, что это у тебя?» – он стал осторожно приближаться к конструкции из пирамидок, и второй за ним. Айдан же стал понемногу отступать, бормоча:
«Слушайте, вы не понимаете, что это. Я расследую странную смерть эльфа, который…» – впрочем, с тем же успехом это можно было рассказывать стенке или церковному трибуналу.
Айдан разозлился. Из всех монахов его застали за ритуалом именно те двое, кому не было никакого дела до эльфийских тайн – недоумки, у которых предел мечтаний – найти кого-нибудь, кто будет батрачить за них на кухне. Ему захотелось пойти и признаться настоятелю, их тоже заложив за компанию, он уже почти решился пригрозить этим, но тут один из них подобрался совсем близко и бестолковой ножищей почти что сдвинул одну из пирамидок, которые Айдан целую неделю выравнивал по звёздам – и это, между прочим, в подвале. Он сам не заметил, как с языка сорвалось заветное слово – и тогда жадная, голодная пустота Обратной Стороны объяла всех троих. Айдан чувствовал, как одна за другой утекают мысли, чувства, воспоминания, как то, что составляет его, разлетается по кусочку, как пепел. Он пытался молиться, но позабыл слова. Кто-то из братии прибежал на крики и догадался метнуть в одну из чёрных пирамид ботинок – а когда фигура была нарушена, и заклинание пало.
Насмешники повредились в уме. Сам экспериментатор, стоявший подальше от своего творения, отделался испугом, но братия решила выжить из монастыря паршивую овцу, да к тому же по городу поползли слухи, что некий хронист угробил двух своих врагов при помощи тёмной магии, а миряне жуть как не любят, чтобы в рясе расхаживал чернокнижник. Пришлось поспешно покинуть обитель, да и Аойне в целом. Хорошо ещё, аббат помог. Сказал: уж если где прятаться, то непременно в Ведерской марке, – и отправил с протекцией в Ланциг, велев помалкивать о своих свершениях. И Айдан в самом деле строил из себя обычного хрониста, целых два года продержался, да только вот с языка на язык вести о той злосчастной ночи добрались даже до северной глухомани, седмицы три назад зазвучав в трапезной, а оттуда, надо полагать, перепорхнув и в замок.
– Швайгер, может, ему ещё подлить?
– Хватит с него. Так что же?
– Э-э, простите. А о чём я?.. В общем, я сконструировал вновь чародейский механизм и воспроизвёл, как мог, точные обстоятельства его применения. Тогда…
– Швайгер, переведи для обычных людей.
– Выходит, он всё-таки колдун.
– Да не колдун я!
– Как так?
– Это мог сделать любой. Даже вы, эм, даже вы, если бы не были столь добрыми детьми Света, смогли бы. Если бы ещё умели читать… в смысле, понимать запутанные, загромождённые специальной терминологией тексты на эльфийском и толковать значение некоторых неочевидных… – Айдан откусил хвост неудавшейся фразе и обессиленно замолчал. Наверное, вели сейчас даже Генрих травить его собаками, хронист не нашёл бы в себе воли, чтобы сбежать. Одно желание: скорей бы…
– Не пойму: он меня оскорбляет?
– Не думаю. Не надо было ему вообще наливать.
– Тьфу. Говорил тебе: в Аойне одни пропойцы, – барон схватил кость и принялся угрюмо тыкать ей в стол, словно надеясь выковырять из деревяшки ещё одного хрониста, более вменяемого. Не преуспев, Генрих приподнял взгляд на Айдана и, тут же уронив, проговорил: – Правду говорят, что ты прикончил кого-то?
– Ох, да нет. В смысле, не совсем. Да в смысле нет, не прикончил! – разозлившись на себя ещё даже больше, чем на давящегося смехом Швайгера, крикнул Айдан. – Они живы, просто… Не в себе. А зачем было лезть и мешать эксперименту?
– Кхм. Если бы кто-то стал мне мешать на охоте, – задумчиво изрёк барон, – я бы тоже не стерпел. Скажи, Швайгер? – и неспешно покивал остаткам рульки. – Значит, говоришь, ты не колдун… – Айдан не стал отвечать, чтобы не вспылить ненароком. – Как-то всё сложно у тебя, – прижав глаза ладонью, простонал Генрих. – Темнишь, по-моему. Ох. Ты, Швайгер, что думаешь? Справится?
Кастелян выпучил глаза и развёл руками, но когда барон надавил на него взглядом, повернулся к Айдану и промолвил:
– То есть я правильно понял, что ты спёр эльфовы записки, разобрался в них и смастерил такую же колдовскую штуковину, как у него, да?
– Ну, не то чтобы спёр. Я…
– Это называется «спёр», – Швайгер по-отечески улыбнулся и кивнул.
– А в остальном да, так.
– Ясно, – кастелян посмотрел на барона.
– Кхм. Он сразу не мог сказать по-нормальному?
Айдана тряхнуло: страх ослабил немного свою хватку, и напряжение затекшей спины разрешилось неудержимой судорогой. А что это в глазах одного из близнецов? Уж не любопытство ли?
– Да чтоб тебя… – ненадолго прояснившись, лицо барона вновь оплыло, и, страдальчески посмотрев на кастеляна, Генрих воскликнул: – Я думал, он колдун!
– Зато он исследователь! – бодро возразил Швайгер.
– Посмотри, трясётся, как осиновый лист!
– Осмотрительность – лучшая подруга рыцаря!
– Он мямля!
– Но вдумчивый! – радостно гаркнул кастелян.
– Скажешь, у него получится?
– У меня получится! – уязвлённый и претензиями одного, и дурачеством другого, воскликнул Айдан. Сразу понял, что лучше было молчать, но Швайгер уже простёр к нему руку и возвестил так, словно представлял на турнире знаменитого смутьяна:
– Да он рвётся в бой!
– Кхх… пхх, – скривившись, как от кислятины, с чувством произнёс Генрих.
– А что надо делать?.. – запоздало вставил Айдан. – Вы расскажете?
– Он меча в руках не держал.
– А что вы теряете? – парировал Швайгер. – В худшем случае всего лишь одного хрониста. Ланциг не оскудеет; когда я последний раз считал, их было две дюжины с гаком – один туда, один сюда, не заметите даже.
Айдану весьма не понравилось, что цвет гевинтерского монашества считают на дюжины, как яйца, и намёки кастеляна тоже не вселяли уверенности. Крохи здравомыслия робко шептали, что надо валить, пока ещё не получил роли в баронских пьяных выдумках, но, с другой стороны, почему хотя бы не послушать предложение? Интересно же.
Попытавшись осадить близнецов, которых раззадорили арифметические упражнения с хронистами, и ничего не добившись, Генрих снова уставился на гостя. Под поверхностью затуманенных глаз мелькали очертания несформулированных вопросов, но этот рот был больше рад вину, чем разговорам – и, щёлкнув пальцами, барон велел всем выметаться, оставшись наедине с Айданом.
– Есть у меня к тебе дело, – повозив ладонями о штаны, Генрих ковырнул зуб и тем же, заново изгвазданным пальцем показал на противоположную стену, где, как уже было известно Айдану, красовался портрет его родителя. Это был – если верить художнику, конечно, – впечатляющий мужчина. Кажется, всё, что в нынешнем правителе нелепо, преувеличено, в нём сочеталось в оптимальных пропорциях: мощь без тяжести, суровость без грубости, фатализм без усталости. Длинные тёмные волосы, взгляд с хитринкой, чуть закруглённый нос, воронёные доспехи, рука в перчатке, покоящаяся на рукояти меча – истинный рыцарь, особенно в сравнении с тем, кто нынче сиживает напротив его портрета. Вот и золочёная надпись на коричневом однотонном фоне прославляла Ульриха как величайшего из рыцарей современности.
– Знаешь, что было с моим отцом?
Генрих фон Ланциг не знал своей матери, она, вроде бы умерла при родах, зато отца он просто боготворил; кроме этого, прижизненного портрета заказал себе ещё один, конный, в спальню, а другой повесил в спальне жены, совершенно не считаясь при этом с её мнением. Поэтому быть в курсе обстоятельств его исчезновения обязан был каждый обитатель замка. На счастье, обстоятельств этих известно было совсем немного. Так что и Айдан пришёл подготовленным:
– Он отправился с Дейермером в его поход и не вернулся.
– Ага, – в глазах полыхнуло. – Не вернулся. А ты знаешь, куда они держали путь?
– Вниз по течению Ведера. Учёные люди сходятся в том, что их целью был провал, Туманный ров подле Чёрной и Белой Крепости, который предположительно ведёт на Обратную сторону.
– А ты выучил много умных слов, парень, – барон помотал головой, будто отгоняя незваную учёность. – А что они там забыли, а? Почему отец всё бросил и помчался с этими нищебродами? Да вообще, они сделали то, зачем шли, или он сгинул напрасно?
– Этого никто не знает.
– Не знает, – барон стукнул по столу кулаком. – Не знает. А ты узнаешь! Вот тебе моё поручение, парень, первое и единственное.
С учётом того, что добрый Генрих приходился ланцигскому монастырю светским аббатом, в его праве отдавать монахам поручения вряд ли кто-то мог усомниться. Даже если поручение это абсурдно и заведомо невыполнимо.
– Но мастер Бернхард, начальник над хронистами…
– Твой мастер Бернхард – просто старый кретин, он ничего не понимает! Знай себе болтает, что мир ещё не готов к этому знанию. Тьфу! Трус он, как и все монахи. А ты… не знаю, может, разберёшься.
– А почему бы вам не пригласить настоящего чародея? – вымолвил Айдан, и сразу сам себе ответил: королевская гильдия магов за такое не возьмётся, а даже если бы и взялась, то столько бы запросила – всех ланцигских земель с привилегиями не хватит. Не то что скромный хронист, ему и вовсе платить не обязательно.
– История моего отца, история Дейермера – это книга, написанная кровью и прахом. А кто прочитает книгу лучше, чем монах? Попробуй, в общем, разберись, что к чему. Как тогда разобрался. А если нет, то лучше бы тебе поискать другое место. Усёк?
Ну, да, как же…
– Вот и отлично! Что нужно будет – приходи, – на мгновение в его голосе даже почудилось какое-то радушие. – Захочешь хоть в сам Хейвенфельт покопаться в архивах – отправлю! Ты, кстати, стихи сочинять умеешь?
– Э… Нет, вот это у меня не очень хорошо получается.
– Жалко, – барон прицокнул. – Но ты знаешь: это любой бездарь сможет, была б история. А ты главное всё разузнай: что, как, зачем – чтобы наконец появилась песня о самом последнем и главном подвиге моего отца, – это он произнёс почти шёпотом, едва ли не как молитву, и вдохновенно посмотрел на портрет. – Ну, всё, а теперь проваливай!
***
От монастыря замок отделяло приличное расстояние, и Айдан был полон решимости занять себя по пути размышлениями о грядущей миссии. В этом ему изрядно мешал очень толстый и практически лысый монах по имени Брайан, от чьей компании Айдан с радостью бы отказался, будь у него хоть какой-нибудь выбор. Увы, этот самый Брайан происходил из Ивар Мэлхью и вбил себе в голову, что без томных звуков родного аойненского языка несчастный Айдан до срока украсит собою монастырское кладбище, и потому норовил составить ему компанию в самые неподходящие для этого моменты: подсаживался рядом в скриптории, вызывался помочь отвезти готовые рукописи в городской архив – ну, и, конечно, потопал с ним на приём к барону и верно прождал его, починяя сапоги на скамейке у ворот. И вот сейчас он весело шагал рядом и вливал целительный бальзам верхнетайнского диалекта в таких количествах, что из лекарства он, пожалуй, уже становился отравою. Увы, Айдан умел слушать и совершенно не способен был затыкать рассказчиков, что делало его лучшим другом и непременной жертвой старых дев и престарелых сплетников – вот и с присутствием постылого Брайана он тоже безропотно мирился, лишь про себя браня его за то, что болтовнёй заглушает мысли. Додумался в итоге лишь до того, что о походе Дейермера практически ничего не знает.
Монастырь был городом в городе. Точнее, он был тут ещё когда дальний предшественник барона обретался в убогой деревянной сторожке на соседнем холме, и уже тогда его окружали добротные каменные стены. В них имелись большие ворота, почти всегда запертые; если же изобретательный путник находил способ проникнуть внутрь, ему объясняли, что всех до одного пилигримов, страждущих и убогих, рады будут видеть в обители Добрых Братьев дальше по дороге. Было и несколько неприметных лазеек, через которые некоторые не обременённые излишней духовностью монахи водили к себе любовниц. Внутри собралось довольно пёстрое общество: несколько действительно верующих людей, истово сражавшихся за спасение душ всех добрых детей Владыки Света, трое рыцарей Шипа, ушедших на заслуженный покой и пестующих застарелые ранения, дюжина обойдённых наследников, не решившихся пойти в разбойники – ну, и, конечно, цвет обители: порядочное количество хронистов, переписчиков, иллюминаторов. Начальником над ними был старый мастер Бернхард, большой любитель сквернословить; кто-то из молодых даже пустил слух, что в молодости он служил матросом на пиратском судне. У мастера были свои принципы. Согласно одному из них жаб на миниатюрах следовало рисовать исключительно серого, а не зелёного цвета, и туго приходилось тому, кто в пылу вдохновения позволял себе иное; другой же принцип категорически запрещал интересоваться всякими «тёмными» материями, к которым, без сомнения, относилась и Обратная Сторона. Как следствие, поход Дейермера считался в монастыре предосудительной темой для обсуждения. Официальная доктрина Церкви Света утверждала, что Обратная Сторона – этот чёрный, искажённый двойник мира – есть вотчина сил мрака, обиталище если не самого Нергеддеона Заточённого, то уж во всяком случае какого-то его здешнего представителя; место, куда стекаются после смерти тронутые гнилью души. Но иногда и самый обычный человек мог прийти в соприкосновение с нею, тьма проникала в его сны, заставляя снова и снова представлять себя посреди бескрайней чёрной равнины. Это начиналось обычно на пороге юности, вместе с первыми порывами вожделения – столь ясный и недвусмысленный знак для бдительного ума; ревнители целомудрия любили повторять, что это Нергеддеон вознаграждает похотливых юнцов и девиц своим отравленным даром одержимости, но на самом деле у недуга не было предпочтений, он поражал всех без разбора – одного из тысячи, если верить дотошным, любящим цифры хронистам. Таких людей отчего-то называли Пробуждёнными. Некоторым из них удавалось, скрывая свой недуг, вести почти обычную жизнь, но многие сходили с ума от выматывающей пустоты этого нелепого края, и среди молитв матерей нередко можно было услышать сокровенное: «Да не пробудится моё дитя на Обратной Стороне». Айдан и сам когда-то до смерти страшился этой участи; к счастью, известный момент уже прошёл. И всё же он был там однажды, видел и чёрные холмы, и мелкие, бессильные звёзды Обратной Стороны, задыхался, тщетно глотая недвижный воздух – лишь несколько мгновений после того, как отзвучала колдовская команда, но и то едва жив остался, а каково тем, кто каждую ночь может проснуться там? Да будет милостив к их душам Владыка Света!
Про Дейермера болтали всякое, и чем дальше – тем более фантастическими становились эти истории. Одни твердили, что он был вербовщиком самого Нергеддеона и отряд свой повёл прямиком в пасть Заточённому, другие – что он был самоотверженным героем, стремившимся покончить раз и навсегда с ужасами Обратной Стороны; кто-то выдумал даже, что Дейермер и легендарный маг Хоран, ниспровергатель богов – это одно и то же лицо. Сами участники экспедиции молчали о том, что с ними случилось; Айдан слышал, что некоторые из них вернулись – но не Ульрих фон Ланциг. В любом случае, принято было считать, что там, в чёрном отражении мира, Дейермер сделал что-то, к добру или к худу, и вот всё застыло в ожидании, что это как-то проявится – и все ждали, боялись, надеялись – уже как двадцать лет. Мастер Бернхард, когда его спрашивали, что же всё-таки писать в хрониках, твёрдо отвечал, что, по его мнению, тем, кто желает держаться стези Света, не стоит интересоваться кривыми тропками Тьмы. Но если сам барон поднял этот вопрос, размышлял Айдан, то мастер должен сделать исключение. Разве нет?
От перспектив порой перехватывало дыхание. Собственная история – миряне вряд ли представляют, что значат эти слова для простого ланцигского насельника. У каждого монаха ведь своя специализация. Среди писцов лишь некоторые – Бернхард и ещё пяток мастеров – считались достаточно квалифицированными, чтобы самостоятельно сочинять. Ещё нескольким доверяли компилировать сборники, а остальные переписывали, что попадалось, и хорошо, если не какое-нибудь занудное наставление. В Аойне были ещё рубрикаторы, которые оформляли заголовки: но там буквицы, конечно, прихотливей формой, превращаются то в свору собак, то в лабиринты, то в деревья, в Гевинтере буква и буква, с каким-нибудь ненавязчивым орнаментом, с парой каких-нибудь отростков, пустивших листья, так что у рубрикаторов было бы не очень много работы. Зато внутри то епископ, держащий книгу, то рыцарь, попирающий многоножку, – этих исполняли иллюминаторы. Как считал Айдан, аойненские рисовальщики не особо старались, чтобы люди походили на людей, лицо торчит из груды покрывал – и ладно, в Ланциге же было двое специальных монахов, которые рисовали только человеческие фигуры, и ещё один, которого звали доделывать лица. Недавно завели ещё главного по природе: он с юга, чуть ли не в Ламии учился у тамошних живописцев, которые, по слухам, просто волшебники – и теперь исполнял вполне приличные деревья. Так что те негодяи, которые сулили, мол, представляешь, Айдан, будет у тебя своя хроника, сильно покривили душой. В лучшем случае ему разрешали собирать что-нибудь из кусков других хроник – но, может быть, так оно и лучше: скучно, да, зато куда меньше ответственности. А здешние суетливые, изломанные, липнущие друг к другу буквы он даже почти полюбил, хотя предательская подстрочная петелька до сих пор ему не очень хорошо давалась – и это после четырёх лет в Гевинтере. Но именно что почти. Айдан по-прежнему скучал по привольному, как зелёные холмы его родной страны, шрифту Аойне, по его благородной размеренности, по плавности линий. Увы, в Ланциге жило несколько монахов с чернильницей на месте сердца, которые сопротивлялись попыткам обогатить гевинтерское письмо парой удачных заимствований, но и то Айдану почти удалось убедить братию, что аойненская косая чёрточка намного лучше, чем их собственное убожество.
Обитель встретила пустотой и молчанием. Во дворе четыре козы неодобрительно качали головами, ворон ругнулся с крыши сарая, в беспорядке валялись мешки с шерстью, серые камни влажно блестели – тут всегда такая сырость в этом проклятом Ланциге! – Айдан опять чуть не полетел вверх тормашками на этих гладких, почти круглых булыжниках! Ворота снова отворились, пропуская одутловатого, одышливого келаря с пучком свечей в потной руке. Привалившись к створкам, толстяк какое-то время стоял, полуприкрыв глаза, его грудь и щёки ходили ходуном, в углах рта вспухали мелкие пузыри.
– Только воротились, да? – наконец выдохнул келарь. – Дурные новости, ох дурные. Мастер Бернхард того, преставился. С утреца не вышел на молитву, а когда мы его сыскали, уж поздно было. Давайте-ка за мной, поспешим – поспеем к прощанию, – и, согнувшись, он побежал в храм.
В Гевинтере не любили мёртвые тела. Считалось, что вечная, неподвластная смерти душа сотворена великим Создателем, Владыкой Света Эрдонартом, тогда как слабая, гниющая плоть принадлежит Нергеддеону – поверженному, но не сдавшемуся Повелителю Мрака. Поэтому даже с почившими властителями старались поскорее проститься, а потом, как это называется, предать тленное Нергеддеонову пламени. Вот и мастера сейчас, должно быть, ждёт краткая, пусть и весьма торжественная поминальная служба, а потом – погребальный костёр да скромная табличка на стене колумбария.
Монастырская церковь первое время вызывала у Айдана противоречивые чувства. В его родном Аойне, следуя ещё имперской традиции, храмы обычно строились круглыми, с как можно более широкими и высокими окнами – насколько хватало мастерства зодчих, лишь бы только всё это не рухнуло – избегая искусственных источников света, особенно пламени, которое принято ассоциировать с Владыкой Мрака. В последнее время сверху стали подвешивать кристаллы Эр-Хандова камня, дающие чистое и лишь немного пульсирующее свечение, – целыми гроздьями в особенно богатых церквях. Но Эр-Хандовы кристаллы не зря звались чародейскими: их сияние питали те же самые потоки Силы, которые и колдунам дарили способность к магии – а разве не запрещено колдовать в храмах? Конечно, сравнивать бездушный осколок с волшебником из плоти и крови можно лишь с натяжкой, но многих богословов это сопоставление всерьёз беспокоило. Впрочем, пока учёные спорили, простые клирики вовсю закупали кристаллы для своих церквей. Никуда не денешься: в пасмурную погоду без них либо свечи, либо тоска беспросветная. А если дождь? Королевская гильдия магов предлагала собственные светильники, ещё более надёжные и сравнительно недорогие, но творения безбожных рук лишь оскорбят Эрдонарта.
Здешний храм был совсем другой. Начиная с того, что в плане это был прямоугольник, а любой хоть сколь-нибудь образованный аойнец сразу скажет, что именно эта форма свойственна храмам неэрн, отвратительных рогатых тварей, поклоняющихся тьме. Внутри он рядами колонн разделялся на три нефа, из которых крайние были весьма приземистыми, а центральный взмывал далеко ввысь, и под сводом его переглядывались два ряда узких окон. Стена напротив главного входа рассечена по вертикали, она сочится спокойным белым светом – так называемый «Алтарь святого Ремигия» – во время общей молитвы его сияние делается золотым, тёплым и таким вещественным, что хоть по кубкам разливай. Своё прозвание он унаследовал от одного не вполне ортодоксального священника, совмещавшего проповедь с чародейскими изысканиями; этот Ремигий даже и близко не был святым и умер под церковным осуждением, но одно из его изобретений обессмертило если не душу его, то, по крайней мере, имя. Впрочем, более старые и циничные монахи говорили порой просто: «Дырка в рай» – а чаще даже: «Замочная скважина святого Ремигия».
Кое-как отдышавшись, Айдан просунулся в неплотно прикрытую дверь – только б не скрипнула! – и в золотистом ореоле узрел ангела, простершего десницу над гробом, торжественно и громогласно роняя слова последнего благословения. Братия расступилась перед посланцем небес, укрывшись в полутени, под сводами боковых нефов, их шеи были согнуты, взгляды – потуплены. Осторожно ступая, подошёл, приткнулся в толпу – ну, конечно, какой тебе ангел! Брат Мельхиор, положив пятерню на лоб покойного, раскатисто, хоть и несколько нудно распевал заупокойные молитвы, а другие повторяли за ним положенные формулы. Тела почти не было видно, весь свет доставался Мельхиоровой спине.
– Что с ним случилось? – Айдан шепнул соседу.
– Говорят, сердце.
– Ещё же вчера всё в порядке было. Восприми его, о Владыка!
– А в прошлом месяце он сетовал на грудную жабу, – подсказали с другой стороны. – От брани всё, от гневливости, – стоявший перед сплетниками пожилой монах обернулся и пробежал по ним суровым взглядом. Те смущённо замолчали.
– Уж не магия ли? – вполз ещё один шепоток.
Взгляд Айдана метнулся к неприятно корчащейся ухмылке, к лицу, которое так и говорило: что, совесть нечиста? Насмешника, конечно, заткнули, но сколько ещё монахов думает о том же? Бесполезно было объяснять им разницу между настоящим колдовством, со способностью к которому надо родиться, и предметной магией, подвластной каждому, кто закупил необходимые ингредиенты и знает, как их соединить в чародейскую схему – Айдан пробовал растолковать, но ещё только хуже сделал: ведь раз отпирается – значит, виновен, особенно если перед этим почти два года скрывал свои таланты. Мастер Бернхард был одним из тех немногих, кто никак не переменил к нему отношения, не бросал косых взглядов через трапезную и не предлагал свою несуществующую вину искупать пожизненным постом и ношением власяницы.
– Вознеси… – перепутав слово, Айдан запнулся.
После службы он как будто невзначай пододвинулся к паре благоволивших к нему пожилых монахов, которые как раз обсуждали, кто сменит Бернхарда, а точнее – кого назначит Генрих фон Ланциг: ведь тот был светским аббатом монастыря и мог, теоретически, назначать и снимать главных хронистов по собственному разумению.
– Скорей бы уже выбрал, – стонал один. – Узнать и отмучиться. Ему же хватит ума и нашего Брайана назначить!
– Скорей не получится, – желчно бросил другой. – Генриху до рукописей дела нет. Он и читать едва не умеет. Как-то показывал ему наше Священное Писание – знаешь, он что сказал? Картинки ничего, только баб рисовать не умеете, – в поисках поддержки он выцепил взглядом Айдана и со значением округлил глаза.
– Да, он действительно странный, – неловко хихикнул тот. Эту байку он слышал уже не раз, хронисты постарше очень её любили, порой разукрашивая дополнительными подробностями: например, заставляя Генриха требовать картинок с голыми девицами.
– Но нет, – возразил первый, – барон всё-таки следит за нашими успехами.
– За успехами – конечно! Мы же ему подати платим.
Айдан кивнул. Для Генриха монастырь был в основном источником лёгких денег и, хотя сам он вряд ли разобрался бы в мутной бухгалтерии брата-эконома, на беду братии Генрих поручил это дело Швайгеру, а тот был въедливый мерзавец: не найдёт, так придумает – хронисты вечно ходили перед ним в долгах, а под новый год даже заложили деревню, которая с давних времён числилась за монастырём и которую очень долго удавалось скрывать от барона. Иллюминаторам пришлось краску экономить – вот как прижали. Брат Мельхиор ездил с жалобой к епископу, там обещали принять меры – это значило, что Генриху погрозят пальцем и ничего не поменяется. А вот интересно, подумал Айдан, если под исследование о походе Дейермера выбить для монастыря немного денег, другие хронисты примирятся с тем, что их собрат однажды баловался с магическими приспособлениями? Перестанут шептаться и называть колдуном?..
– А как думаете, кого назначат? – вставил Айдан.
– Может быть, брата Мельхиора? – робко предложил один. – Он опытный, знает все каноны, а как молитву читает!
– Говорю тебе: не будет он никого назначать, год будем без начальника, не меньше.
– Но почему?
– Да чтобы спорить с ним было некому! Бернхард, хоть и мало чего мог добиться, много крови попортил его светлости. Старик же чуть что – в замок, и едва не до драки доходило.
– Ой, он всегда так сквернословил… Прости его Владыка!
– Думаешь, твой Мельхиор, так сможет? Говорю тебе: если кого и назначит, то Рихарда. Он свой: почти тоже рыцарь, с бароном тихий, почтительный, а с нас будет драть три шкуры, это как пить дать!
– А как думаете, будет расследование? – встрял ещё один монах. – Наверное, нового не назначат, пока оно не закончится?
– Было бы что расследовать. Дурные соки – сами понимаете…
– А вы знаете, что вчера вечером мастер Бернхард ходил в таверну к девицам? – злорадство в голосе.
– Ещё усопший не сгорел, а вы злословите?
– Так ведь правда! Он же ходил в таверну и вернулся такой довольный! Зачем ещё, если не к девицам?
– А вчера же ещё кого-то зарезали неподалёку, – не сдавался сплетник. – Торговца, вроде. Вдруг это связано?
– Достаточно, молодой человек!
В этот момент Айдан приметил плотную тушу, пробиравшуюся к нему сквозь лес из ряс, и буркнув себе под нос: «Да чтоб тебя, Брайан!» – улепетнул.
***
На другой день Айдан рассеянно плыл в сторону скриптория, где его дожидалась едва начатая рукопись ― «История Церкви в Северной Марке». Её заказал кто-то из герцогских приближённых, и это была очень безрадостная работа: растянуть на целый манускрипт историю, которую можно было бы рассказать за страницу. И вот уж месяц Айдан штудировал погодные записи, старательно выписывая имена миссионеров, отправлявшихся в страну орков и, как нетрудно догадаться, пополнявших вскоре каталог мучеников. Одно лишь невольный историк Церкви вспоминал с приязнью: как, уловив нестыковки в житии пятидесятилетней давности подвижника по имени Хенгист, он покопался в источниках и обнаружил крепкие доказательства того, что Хенгиста выдумал мечтавший о собственном святом настоятель одного захудалого монастыря под Молином, а народ подхватил – и вскоре новоявленный подвижник зажил на страницах летописи своей собственной, непостижимой жизнью. Айдан тогда решил показать свои изыскания мастеру Бернхарду, посоветоваться, как деликатнее сформулировать опровержение – старик долго смеялся и много крепких слов адресовал доверчивым селянам, но потом посерьёзнел и повелел никому больше не говорить об этом, а в книжке злосчастного Хенгиста вывести настоящим человеком. Сказал: зачем и простой люд, и других клириков расстраивать? Они же могут и в глаз дать, и жалобу подать епископу – тебе это зачем надо? Айдан повздыхал, но смирился. Вот ведь как: официальное учение Света осуждает культы святых, провозглашая, что вся милость лишь у Владыки – но в северном суровом краю нужны все, каких только получается найти, заступники против холода, орков, разбойников, баронского произвола – и ещё Обратной Стороны, конечно же. И возвести хулу на подвижника здесь всё равно что впасть в ересь. Но хотя бы можно было гордиться своей внимательностью. А пока хронист раздумывал о судьбах святых, команда художников проводила свои дни в спорах о том, как правильно изображать на миниатюрах орков. Вот ведь странность: каноны мелочно и придирчиво, различая сотни частных случаев, предписывают, как должны на иллюстрациях выглядеть люди, а про другие расы нет зачастую даже и самых расплывчатых указаний. Но при этом ясно, что если ты нарисуешь, допустим, эльфа не так, как его видит самодур-заказчик, то кто в этом будет виноват? – ну, конечно, не тот, кто сначала твердил, что эльфы высокие и красивые, а потом стал кричать, что все они дети мрака и должны быть злобными и безобразными и, дескать, отдавайте мне мои деньги. Как же здорово будет забросить этот унылый труд и заняться походом Дейермера! Пока, правда, не очень ясно было, с чего начать. В монастырской-то библиотеке ничего не найдётся полезного. Барон говорил про Хейвенфельт, но это ведь деньги нужны, подорожная, рекомендательные письма к столичным хронистам – к кому теперь за этим всем, раз мастер Бернхард преставился? Айдана окатила волна глупой, подлой обиды на мертвеца: почему именно вчера, почему нельзя было повременить ещё день или два? Совсем растерявшись, он решил, что сегодня посидит над «Историей Церкви»,
В дверях Айдана окликнул брат Рихард, крепкий, суровый, наделённый взглядом посланника богов и статью староимперской статуи. Когда-то он почти стал рыцарем Шипа, но упал с дерева и повредил ногу, – впрочем, это не мешало ему каждый день по несколько часов размахивать во дворе тяжеленным деревянным мечом и производить впечатление великого магистра ордена имени себя самого. Хронисты его побаивались, потому что брат Рихард вычитывал почти все рукописи, выходившие из-под перьев братии, и славился умением находить ошибки – а легко представить, что бывает, когда на полностью законченной странице, с прекрасными иллюстрациями и золочёными краями, кто-то находит ошибку или даже просто неверный штрих. Сам брат Рихард писать не любил, буквы получались кривыми и теснились, как воробьи на ветке в холодный день, но умел поддерживать дисциплину и пользовался расположением, почти даже дружбой барона – поэтому многие предполагали, что именно он может сменить мастера Бернхарда.
– Я слышал, ты взялся писать хронику похода Дейермера.
– Кто вам сказал? – выпалил Айдан. Он никому ещё не говорил, прекрасно зная, что не все монахи одобрят это. И так уже достаточно косых взглядов. Правильно барон сказал: трусы.
Ответа не было, лишь пресный взгляд – без любопытства и злости, как на муху, побирающуюся к ломтю хлеба. Конечно, с Рихардом кастелян поделился или даже сам барон рассказал, если протрезвел к ужину.
– Его светлость приказал мне расследовать обстоятельства исчезновения своего отца, – буркнул Айдан и попытался войти, но наткнулся на прочную, непреклонную руку. Пришлось отступить.
– И ты, конечно же, согласился? – к скрипторию шаркал один из пожилых братьев, внутри тоже поднялась пара любопытных лиц, и Рихард отнял руку от косяка, приглашая Айдана пройти с ним в укромный коридор по соседству.
– Барон вообще-то не спрашивал, хочу ли я.
– Надо же.
– Он просто приказал мне.
– Какой ужас, – всё так же безучастно протянул Рихард.
– К тому же это интересно.
– Вот как? – Рихард приподнял бровь. – Ты ведь понимаешь, что не тебе первому барон предложил узнать, чем кончил его отец?
– Ну… да.
– Ну, да? – усмешка тронула уголки его рта. – Сперва он терзал запросами Королевскую гильдию магов, а когда понял, что там ему ничего не светит, принялся за монахов. И ты, наверное, задавался вопросом, почему история Ульриха фон Ланцига до сих пор не написана?
– Они побоялись?
– Ты прав, – серьёзный кивок. – Им было страшно. А поскольку их отговорки барон даже слышать не желал, мастеру Бернхарду приходилось идти к нему и угрожать совокупным гневом епископа и Владыки Света. Один раз они даже подрались. В итоге Генрих разочаровался в ланцигских монахах и оставил нас в покое – но тут вдруг до него дошли слухи о неком колдуне в ря…
– Я не колдун! – Айдан и сам понимал, что не надо бросаться на каждого, кто так его называет, но не мог сдержаться.
– О, да, барон был очень разочарован этим. Но ты хотя бы согласился, и он возлагает на тебя большие надежды. В отличие от меня.
– Я знаю, что вы сейчас скажете, – подобные разговоры приелись Айдану ещё в предыдущем монастыре, но и отвечать непрошенным советчикам он успел научиться: – Я не верю, что истина может навредить душе. Бог истины – Владыка Света, Нергеддеон же повелитель лжи, и умолчание – тоже его вотчина. Скрывая правду, мы только вредим себе, а отыскивая её – прославляем Эрдонарта!
– Неплохо, – Рихард кивнул. – Думаю, ты не в первый раз произносишь эту ошеломляющую речь, но кто-то из несчастных жертв твоего красноречия должен был не потерять рассудок от восхищения и спросить в ответ, почему ты так уверен в своей способности различить истину?
– Ну… а какой вообще смысл быть хронистом, если не верить, что можешь отличить правду от заблуждений?
Мастер Рихард развеселился, да и сам Айдан признал, что прозвучало уж очень самоуверенно. В прошлый раз он едва не лишился рассудка – сведений же перепали жалкие крохи. Но то было другое: колдовской инструмент, эльфийские ритуалы – а что может быть опасного в обычном сборе сведений?
– И тебя не смущает, что Церковь считает изучение Обратной Стороны губительным для души? Как там… – он воздел палец и словно прислушался к едва слышным отзвукам архиепископских наставлений, и затем изрёк пастырским звенящим голосом: – Изобретателен Падший, кому-то услаждает очи, ласкает слух – иных же манит запретным знанием. И горе тем, кто ищет правды о про́клятом чёрном крае, об Обратной Стороне: своей пытливостью они лишь распахивают душу свою для алчных демонов. Неплохая была энциклика, мне нравится её слог.
– А вы сами в это верите? – раздражённо буркнул Айдан, и когда Рихард промолчал в ответ, ввернул давно уже дожидавшийся своего часа довод: – В Писании такого не было, в Писании в принципе нет Обратной Стороны. А Церковь – она и ошибиться могла, правда?
– Потрясающе.
– Вы не ответили. Вы верите, что?..
– Не важно, во что верю я, – он пожевал щёку, раздумывая, что сказать дальше. – Хорошо, я понял, что ты ни во что не ставишь учение Света, устав и монашеские обеты. Само по себе это не является проблемой. Но вот не подумают ли другие монахи, что им тоже всё можно?.. – взгляд Рихарда рассеянно скользнул по стене. – Хм-м.
– То есть вы намерены запретить мне исследовать путешествие Дейермера, чтобы удержать других от искушения? – спросил Айдан, когда молчание стало утомительным. – И как вы это сделаете? Пойдёте ругаться с бароном?
– Что? – вырванный из паутины раздумий, Рихард моргнул и непонимающе уставился на Айдана. Тому пришлось повторять вопрос. – А. Нет. Я не буду препятствовать. Прости. Тебе, боюсь, не понять моей тревоги о душах других монахов. Ты же у нас ревнитель истины.
Айдан стерпел этот плевок и холодно бросил:
– Так я могу идти?
– Куда? В скрипторий?
– В скрипторий, в Хейвенфельт – в любое место, куда меня призывает Владыка.
– Ах, Владыка. Он такой: как призовёт – не отвертишься, не правда ли?
– Я могу идти?
– Да-да, конечно, – пренебрежительно махнул рукой, а потом, уже в спину, промолвил: – Ты ведь понимаешь, какой приём тебя ждёт в Хейвенфельте?
– Простите? – Айдан обернулся.
– Это же очевидно, – Рихард позволил себе половинку довольной улыбки. – В столице твой интерес к Обратной Стороне вряд ли встретит понимание. А вот, кстати ещё, – он нахмурился, словно эта мысль сейчас только посетила его, – полагаю, архиепископ уже осведомлён о том, что ты колдун. Хм, такое неудачное сочетание: чародей в рясе, интересующийся Обратной Стороной… Будь ты ещё мирянин… Но тогда ты утратил бы все привилегии и связи, которым сейчас обладаешь, – теперь улыбка высветилась целиком, хоть и ненадолго.
– На меня донесли, да? – не очень-то и удивившись этому, выдохнул Айдан.
– А ты как думал? Брат Мельхиор написал, как только услышал. Сколь жутко доброму чаду Света делить кров с мерзким колдуном. И его послание мы с Бернхардом перехватили – тебе бы оно понравилось, сильные формулировки – но кто знает, сколько ещё монахов поспешили доложить о тебе архиепископу? Так что подумай. Это мне ты можешь сказать: отвали, не то будешь иметь дело с бароном, а в Хейвенфельте Генрих фон Ланциг не сможет защитить тебя.
– Вы хотите сказать, что меня обвинят в ереси? – Айдана прошиб холодок.
– В ереси? Хм. Ты не проповедуешь ничего зловредного, так что нет. Просто отступничество. Думаю, тебя закуют в колодки и посадят на хлеб и воду, – как будто чтобы успокоить, он добавил: – Выпустят, наверное, лет через десять, если раскаешься, но книг тебе больше не видать.
– Что же делать?..
– Не знаю, – так вкусно выговорил, даже облизнулся. – Может быть, всё-таки стоит сказать Генриху, что ты погорячился и не хочешь марать душу об это дело?
– Я… Я подумаю.
– Ну, подумай. Досадно будет, если ты сгинешь, ничего не добившись. Хотя… – Рихард пожал плечами. – Мне всегда казалось, что в этой обители слишком много хронистов, – он отсутствующе кивнул и пошёл прочь.
