– Но как же барон? – теперь Айдан кричал ему в спину. – Он ведь… Он ведь сам предложил мне поехать в Хейвенфельт, – два проходивших мимо монаха встрепенулись, как напуганные шумом птицы.
– Как же так, да.
– Ладно барон. А как же Швайгер? Он ведь умный.
– Ах, Швайгер? Швайгер неглуп, да, и у него есть знакомые в столице. Но вряд ли он понимает, как всполошится Церковь, когда ты заявишься там с вопросами по поводу Обратной Стороны. Может быть, если король заступится за тебя… – Рихард мечтательно щипнул подбородок. – Он мог бы: унизить Церковь – доброе дело в глазах его союзников из Королевской гильдии магов. Но, может быть, им будет проще устранить тебя, чтобы не искушал попусту?
Брат Рихард совсем ушёл в себя, беседа разладилась. Айдан не стал тормошить его и побрёл наконец в скрипторий, с трудом продираясь сквозь дебри страхов, которые обильно посеял и взрастил зловредный мастер. Айдану совсем не хотелось на хлеб и воду, и в колодки тоже, но этот исход теперь казался почти неизбежным. Не в Хейвенфельте закуют – так Генрих затравит собаками – и одна из них как будто уже возилась в животе, то и дело прихватывая зубами кишки несчастного хрониста. У входа врезался в Брайана, который караулил за дверью и выскочил навстречу с участливым:
– Что? Что? Скажи! Чего зануда от тебя хотел?
– Да ничего… Не знаю, – отмахнулся Айдан. Вот уж с кем не хотелось говорить сейчас, но тот и не думал отставать. – Это же из-за того, что тебе сказал Генрих? – шёпот противно защекотал ухо. – Он же тебя попросил разведать о своём папаше?
– Что? Нет! – отпрянул Айдан.
– Да ладно тебе, – рожа Брайана светилась от гордости. – Все об этом только и болтают! Как здорово!
– Ничего хорошего, – обречённо уронил Айдан. Оглядел скрипторий – отовсюду блестят любопытные глазки. Когда, раздражённо подумал он, только успели растрепать?
– Ты ведь волшебник, ты всё сможешь! – восхищённо протараторил Брайан. – А я ещё думаю, что в тебе наверняка течёт кровь шид!
Мнимый колдун очень внимательно посмотрел на него, представив, как этим взглядом замораживает насмерть, но, чтобы толстяка проняло, требовалось настоящее чародейство. Айдан заскрипел зубами. Кровь шид! А дальше что? Почему так трудно смириться с тем, что успех даётся умом и старанием, а не наличием в родословной мифических лесных духов?
Перестав злиться на Брайана, он снова оказался перед обрисованной Рихардом пропастью. Тотчас же собака в животе заворочалась с новыми силами, а голова вспыхнула, словно туда насыпали горящих угольев. Что с этим всем делать, было совершенно непонятно, и Айдан просто сидел, безразлично пялясь к соседям в рукописи. Вот тянется, разевает пасть, свивает синие кольца дракон на миниатюре, толпятся узкие домишки, мечники сгрудились на крышах, машут оружием, по головам бежит подпись. Одна из чёрточек не в ту сторону смотрит – брат Рихард наверняка заставит переделывать. На столе, прямо рядом с очередным листом «Истории Церкви в Северной Марке» пристроился пучок сухой травы, перехваченный посередине черными нитками – это по-здешнему: «Сдохни, проклятый колдун!» Айдан прищурился. Черноту отчаяния рассекла пылающая дорожка злости: они хотели оскорбить, напугать даже – но не дали себе труда свернуть приличную человеческую фигурку из соломы? Пучок травы – такая глупая, жалкая попытка! Может быть, найти по жадным, прячущимся взглядам и в самом деле пригрозить проклятьем? Айдан ухмыльнулся. Теперь и в голове прояснилось, уголья оттуда вымели, хотя пальцы по-прежнему были словно в снег погружены, а в животе оставалась какая-то слабость. Сейчас ты, Айдан, – сказал он себе, – возьмёшь вот это перо и начнёшь писать очередное слово. Ну, зачем ты его сломал-то? Ты ещё пятно туда посади!
Какое-то оживление, все прервали работу, затихли разговоры. Куда они смотрят?
– Братья, – возгласил Рихард. Он стоял возле кафедры, где прежде сиживал покойный Бернхард, и, хотя не стал садиться на его место, всё же властно облокотился на стол, похожий на изогнутый росчерк пера. Рядом с ним застыли два незнакомых монаха в чёрном, важные, деловые, словно бы от самого архиепископа. – В этом зале уже несколько столетий… – он замялся и начал снова: – Мы храним традиции, сохраняем для будущего свою память и память наших предшественников. Но если подумать, то как далеко мы ушли от образа мыслей первых обитателей монастыря! Они приехали сюда как носители Слова Владыки, как просветители душ, они несли бальзам истинной веры блуждающим во мгле народам, – он говорил уверенно, веско, но каким-то будничным тоном и смотрел при этом отчего-то не на затихших, настороженных слушателей, а себе под ноги, словно не верил в то, что говорит. – А мы? Что мы делаем для простых людей? – он широко раскрыл глаза и поднял руку, будто собрался обнять кого-то, потом поглядел наконец на хронистов, растерянно, вопрошающе. – Мы создаём сокровища для княжеских кладовых, обычный человек за всю жизнь и одной такой не увидит. Мы окружили себя златом и пурпуром, в гордыне своей мы отринули служение людям.
Брат Рихард замолчал, но все понимали, что это не конец, и тишина была хрупкой, настороженной: кто-то кашлянул, ножки стула простонали по полу, шаркнул невнятный шепоток.
– Открывай, – скомандовал Рихард тем двоим в чёрном. Они приподняли и стали аккуратно сворачивать большущий кусок мешковины, под которым оказались доски, винты, целая гора хлама.
«Что за орудие пыток он сюда притащил? – удивился Айдан. – Это дыба, что ли? Мы будем допрашивать еретиков?»
– Вам известно, что это?
– Да, – брезгливо отстраняясь, тонким, дребезжащим голосом ответил брат Мельхиор. Седые волосы тусклым нимбом горели вокруг его головы. – Это печатный пресс.
– Верно, – кивнул брат Рихард. – И с его помощью мы наконец сделаем Писание доступным каждому горожанину, лишь бы он умел читать, – выпучив глаза, он выбросил над головой корону из пальцев и, резко тряханув ей, превратил в сжатый кулак – знак рыцарей Шипа, одним из которых он так и не стал.
Брат Рихард ещё что-то говорил, но его слова потонули в потоке возмущения. Кощунство! Грузный гроб, в котором живое слово становится немым, неподвижным, станет воспроизводить светодухновенное писание?! Это изобретение неэрн! Ты нас всех сделаешь идолопоклонниками! И после нескольких веков служения ты говоришь нам, что мы занимаемся никому не нужным делом? Да нешто мирянину пристало самому читать Писание?! Умеет читать? Да это просто смешно! Неподалёку от Айдана кто-то прошипел: «Всё из-за колдуна, теперь обитель на плохом счету у епископа, и Рихард будет выслуживаться». Другой ответил ему таким же громким, самодовольным шёпотом: «Твоя правда. Напишу-ка одному знакомцу во Фрезе, пусть поговорит с епископом. Негоже всей братии страдать из-за одной паршивой овцы».
Айдан шмыгнул носом. В Хейвенфельте, быть может, ждали колодки, прогорклая вода и чёрствый хлеб – но тот же самый арсенал мог появиться и в Ланциге. Зачем тогда терпеть неприязненные взгляды, вот этот мерзкий шепоток? Почему бы не рискнуть – как тогда, с пирамидками?..
***
Рыцари, охранявшие баронский замок, долго не могли поверить, что Айдана действительно стоит пускать внутрь. Сначала они смеялись и кричали, что подаяния нищенствующим орденам раздаются в другой день недели – правда, не уточнили, в какой, – потом долго и достаточно изобретательно ехидничали по поводу смазливых служанок на кухне. Испить до дна чашу их остроумия помешал начальник караула, вислоусый, с повязкой на левом глазу. Едва появившись, он немедленно обругал всех, кого смог увидеть в тесном пространстве ворот: рыцарей за то, что занимаются дурью, Айдана за то, что не может объяснить нормально, зачем притащился, а пробегавшего поблизости мальчишку-поварёнка – за то, что стоял и пялился на всё это. Но после взбучки пропустил внутрь – и на том спасибо.
Замок жил своей обыденной и непостижимой жизнью. Суровые и неразговорчивые мужики грузили на телеги ящики, важные и столь же молчаливые рыцари вышагивали по двору, из кухни восхитительно пахло свининой – ох, в монастыре бы такие запахи, – в бойницах большой круглой башни что-то сверкало, но никто, решительно никто не мог подсказать, где искать барона. Попытался всё-таки сунуться на кухню, но судомойка с птичницей как на Обратную Сторону провалились, а повара погнали к демонам незваного гостя.
Айдану оставалось только вздыхать и бессильно взывать к серому в разводах, в тон каменной кладке небу – всё лучше, чем возвращаться, поджавши хвост, в монастырь. С краешка дерновой крыши на него поглядывал воробей – внимательно, с любопытством, то так, то этак поворачивая голову. Потом ему это надоело, он спорхнул по широкой дуге вниз, что-то клюнул, вновь покосился на Айдана и был таков.
Наверное, вздохнул хронист, всё-таки надо возвращаться, покуда стража не погнала, вон как пялятся; думают, наверное, я тут окорок с кухни стянуть пытаюсь. И о чём он раньше думал? Может, барона и вовсе нет в замке… Может быть. Но у кого спросить-то?
Айдан уже сделал первый шаг – дверь донжона распахнулась, грохнула о стену, и наружу, щурясь и кряхтя, вывалился самолично Генрих фон Ланциг, в подбитом мехом плаще, с вихром на макушке и рослым телохранителем в придачу. Айдан ринулся к нему.
– Ваша светлость, – низко поклонившись, возвестил он.
– Ты кто такой? – барон выпучил усы. Судя по запаху, он уже успел приложиться к бутылке. Сопровождавший его рыцарь пододвинулся ближе и схватил Айдана за предплечье, так что не шевельнуться, не вырваться, вот сейчас раздастся «Вышвырни отсюда проходимца» – и эта мощная рука отправит беднягу-хрониста кубарем по всей дороге к подножью холма. Барон сплюнул и буркнул:
– Чего тебе?
– Я это самое… Ваша светлость сказали… что я могу в Хейвенфельт поехать… изучить литературу. Ну, вот…
– Хммм… – прогудело у барона в горле. – Ну, да.
Он мотнул головой, и рыцарь отступил. Айдан потёр предплечье – болит, зараза.
– Швайгер! – держась за грудь, крикнул барон. – Швайгер!
– Да, ваша светлость, – вынырнул из-за угла верный и почтительный кастелян.
– Разберись! – барон махнул рукой в сторону Айдана, а сам дал знак рыцарю и помчался прочь с такой прытью, словно за ним гнались разом депутация городского магистрата, архиепископский легат и посланцы Королевской гильдии магов.
– Ну? – терпеливо, но холодно спросил Швайгер.
Айдан повторил просьбу. Всей его храбрости едва хватило, чтобы добавить: – Мне бы денег…
– Хейвенфельт, значит… Конюх! – наконец молвил Швайгер, и на зов его примчался бородатый, широколицый, очень ловко кланяющийся мужичина. – Выдай парню резвого коня, – тот согнулся едва не пополам и устремился было прочь, но кастелян растворил рот, и даже уже до того, как оттуда донеслись первые слова, слуга снова стоял рядом и снова был почтительно согнут – Хотя знаешь, – взгляд Швайгера скользнул вверх и вниз по далёкой от атлетических пропорций фигуре Айдана. – Лучше какую-нибудь смирную клячу… – и уже вдогонку прикрикнул: – Или осла! Или большую и добрую собаку. Да хоть какое-нибудь существо, которое не покалечит этого доходягу.
Пока длились поиски доброй собаки, Швайгер сходил наверх, в канцелярию, и вернулся уже не один, а с красивой сложенной вчетверо грамотой, которую явно не прямо сейчас накорябали, а подготовили заранее. Бережно развернув пергамент, Айдан первым делом увидел красную печать с конным витязем, попирающим орка. Ему уже приходилось думать о том, какой насмешкой может она показаться нынешнему барону: ведь едва ли раз в два года Генриху доводится размахивать мечом, разя супостатов направо и налево. С печатью соседствовала крупная и размашистая, но слишком простая на вкус Айдана подпись фон Ланцига; легко было представить, как барон кричит «Да провалитесь уже!», раздражённо калякает пару неразборчивых букв и гонит писак прочь, чтобы можно было наконец уединиться с кубком вина и воспоминаниями. Выше теснилось много букв; документ предписывал не чинить подателю сего препятствий на дорогах, в замках и монастырях, на постоялых дворах и ещё в самых неожиданных пристанищах, лишь бы тот проводил свои дни в исторических изысканиях. Вдохновлённый столь внушительной подорожной, Айдан даже забыл про собаку. Впрочем, – хвала Владыке! – это оказалась и не собака вовсе, а лошадь: задумчивая, толстоногая, с гривой, торчавшей почему-то вперёд, так что и глаз не было видно. Возле конюшни трое слуг потешались и показывали пальцами то на кобылу, то на её горе-всадника, но тому до них не было никакого дела. Он-то ждал, что приведут сильного, пугающего зверя, а эта лошадь была совсем не страшной.
Конюх подробно и терпеливо рассказал, как надо её седлать, как закрепить мешки на скользкой спине, чем её кормить и как отличить неумелого трактирного прислужника, который только попортит лошадь, от такого, которому что-то можно поручить. Голова наполнилась ценными и удивительными знаниями – приятное ощущение, хотя и длилось оно лишь до первого поворота на дороге: потом вдруг оказалось, что из всего рассказа уцелела только пара занятных подробностей. Вот, например, что зовут кобылу Гердой.
Швайгер на прощание тоже поделился несколькими советами, не то чтобы совсем неожиданными:
– Не выезжай из Ланцига сам по себе, – строго наказал он. – Утром второго дня уходит караван до Визигера, с ними отправишься.
Айдан вежливо покивал, а сам подумал: тоже мне новость, да, во имя Владыки, любой идиот знает, что по Северной марке нельзя передвигаться в одиночку!
– Вот ещё тебе на расходы, – в Айданову пригоршню плюхнулся тяжёлый кошель. – Но это не значит, что в первом попавшемся городе надо напиваться и плясать со шлюхами! – грянул вдогонку Швайгер. – Это на пергамент, чернила, не знаю, что ещё вам надо, писакам! Хейвенфельтских святош порадовать, чтобы стали сговорчивей – смекнул, к чему я? Не раскидывайся просто так золотом, и не показывай никому, сколько у тебя есть: прирежут и за меньшее. Услышал? Точно? Хм, вообще, знаешь… – кастелян смерил Айдана неодобрительным взглядом. – Я пошлю с тобой пару крепких парней… под видом рубак из охранения… да, так хорошо будет… А сам не суйся под меч без надобности. Усёк? Его светлость на тебя большие надежды возлагает – смотри у меня, не обмани его доверие! Не то будешь со мной иметь дело, – вместо прощания бросил кастелян, смотря куда-то через плечо Айдану. – Да куда вы складываете-то?! – крикнул он мужикам, грузившим во дворе какие-то телеги.
Постояв немного в растерянности, с поводьями в одной руке и с кошельком в другой, Айдан понял наконец, что никому до него больше нет дела и отправился в монастырь. По пути его беспокоило лишь одно: утро второго дня – это какое именно? Сегодня первый день или завтра? Эту тонкость гевинтерского языка он всё никак не мог прочувствовать. Решил в итоге, что разберётся вечером, и спокойно отдался фантазиям, в которых библиотеки Хейвенфельта распахивали свои самые сокровенные хранилища перед северным гостем.
В монастыре довольно странно посмотрели на Герду, ещё менее одобрительно – на монаха, решившего оставить дисциплину общежития ради познавательных странствий. Немногие из них всерьёз верили, что атмосфера послушания спасительна для души, и почти все осознавали, как опасно монаху интересоваться Обратной Стороной, но, по крайней мере в теории, каждый второй считал себя гораздо более достойным отправиться в хейвенфельтские архивы. Искренне радовался удаче собрата один только Брайан, но тот вбил себе в голову, что просто-таки обязан составить ему компанию и отравлял жизнь, выдумывая опасности, порой совершенно бредовые, вроде странствующих по дорогам Гевинтера суккубов. Хоть какую-то защиту от него давало только имя Рихарда, который якобы не желал отправлять на это не вполне угодное Свету дело более одного монаха. Оставалось лишь надеяться, что он не пойдёт проверять слова Айдана и отвяжется в конце концов. Но всех, конечно, перещеголял престарелый брат Мельхиор, который после обеда закатил настоящую истерику, перечисляя заслуги перед её светлостью Историей, оказанные им за годы безупречной службы, призывая в свидетели давно почивших собратьев по цеху, которые, если только их прямо сейчас призвать с того света и поставить рядком в трапезной, в один голос признали бы именно его и никого другого достойным этой важнейшей и ответственной миссии.
– И я не могу понять, – дрожащим от возмущения голосом промолвил он в заключение, – как Владыка Эрдонарт в его божественной мудрости допустил, чтобы жребий этот пал на человека, столько очевидно, во всех смыслах недостойного! – и воззрился, уставя палец, как будто ожидая, что поименнованный мальчишка прямо сейчас расплачется, падёт ему в ноги и воскликнет, хныча: о, брат Мельхиор, молю, займись этим сам! Все остальные молчали, переводя с опаской взгляды с юноши на старца, и ждали развязки. Даже служки, собиравшие посуду, застыли и боялись звякнуть плошкой.
Айдан многое мог бы сказать. Он думал: «Я, конечно, понимаю, что отправить в Хейвенфельт именно меня – это не самый блестящий выбор, но вот уж точно я не бестолковый и уж вовсе не необразованный. А если кто-то хочет исследовать путешествие Дейермера, то надо было вызываться первым, а не ждать, пока у кого-нибудь другого достанет смелости принять предложение барона. Так что шиш тебе, а не поездка, старый болван! Ох, надеюсь, лицо у меня сейчас не слишком агрессивное…»
Забывшись, Айдан часть этой речи произнёс, хоть и без звука, губами – брат Мельхиор это заметил и стал кричать: – Вот! Вот! Он меня хочет проклясть! – старик схватился за сердце, словно чары уже начали действовать.
– Может, он и барона заколдовал? – услужливо прикрикнул один из монахов. – Давайте сдадим его королевской гильдии магов?
– Довольно, – донёсся негромкий, спокойный голос мастера Рихарда. – Мы никого никуда не будем сдавать. Брат Мельхиор, присядьте. Принесите ему кто-нибудь воды. Брат Мельхиор, мы все безмерно ценим ваш опыт и вашу мудрость, но ваше здоровье таково, что и поездка до Визигера может устроить вам досрочную встречу с Владыкой.
– Я столько лет…
– Мы все это очень хорошо знаем. И опасность потерять вас мне представляется слишком большой, чтобы рисковать и отправлять вас в столь дальнее путешествие.
Брат Мельхиор сел и принял услужливо поднесённую кружку с водой; вид у него был совершенно опустошённый. Рихард же пальцем подозвал Айдана и велел немедленно явиться к нему, в бывший кабинет мастера Бернхарда. Вот так быстро он поменял владельца: урна ещё стояла у входа в церковь, а преемник уже вступил в свои права и сидел за столом покойника. Всё это очень печально. Раньше в кабинете было много разных занятных вещиц: серебряная чернильница, указка из слоновой кости, настоящее оружие – для вдохновения, как говаривал старый Бернхард, – несколько циркулей, чучело павлина – больше Айдан, бывший у мастера всего раза три, и то по делу, ничего не смог вспомнить, но пространство казалось обжитым, заполненным. Стены были залеплены картами; казалось, нет такого клочка суши, который не попал бы сюда. Мозаичное окно было набрано из разноцветных ромбов. Словом, кабинет доброго волшебника, а не сухого и бранчливого хрониста. Теперь осталось только то, что, совершенно необходимо для работы: незатейливый набор письменных принадлежностей, стопка бумаги, несколько книг религиозного содержания, доска с выписками из устава Белого Братства и военный переносной алтарь.
Мастер Рихард уселся за стол, откинулся на спинку кресла и, пальцами левой руки постукивая по деревяшке, правой предложил Айдану сесть напротив.
– Не слушай брата Мельхиора. И всех остальных тоже. Ты, конечно, молод и многого не понимаешь, но у тебя живой ум… Ну, и ты будешь более долговечен, чем, хм, многие другие, а это может оказаться важным. Жаль только, что ты не сможешь постоять за себя, хм, в случае чего.
– Живой ум, который вскоре уморят на хлебе и воде? – не сдержался Айдан.
– Может быть, – ответил Рихард так спокойно, словно речь шла о ценах на древесину, а не о человеческой жизни.
– Ясно. По-вашему, мне всё-таки лучше отказаться?
– Нет, я подумал и понял, что оставаться в Ланциге тебе точно не стоит.
– Почему?
– А ты как думаешь? Даже если архиепископу неохота будет разбираться с тобой, добрые горожане могут и сами захотеть очистить монастырь от колдовской скверны.
– Вы же знаете, что я не колдун!
– Не нужно кричать, – Рихард недобро сощурился. – Я знаю, да. Мы с Бернхардом с самого начала понимали, кто ты. Но как ты это объяснишь горожанам?
– Отлично… То есть я должен всё-таки поехать в Хейвенфельт навстречу судьбе, какой бы она ни оказалась – так?
– Возможно, если ты сбросишь рясу раньше, чем курия предъявит тебе обвинения, тебе удастся избежать худшего. Но это надо сделать с умом, а то ещё и нарушение обетов припишут. У меня есть один знакомый в столице, он может организовать это, я напишу тебе, как его найти.
– Звучит не очень заманчиво, если честно. С бывшим монахом никто ведь не захочет иметь дела. Я ничего не выведаю об Ульрихе фон Ланциге и кончу жизнь секретарём у какого-нибудь неграмотного купчишки.
– Не знаю. Интерес к Обратной Стороне может открыть перед тобой неожиданные двери. Например, двери в темницу. Хм. Извини, это было недостойно, – но выражение лица Рихарда показывало, что он получил от этой оговорки определённое удовольствие. – Тебе стоит поискать в столице единомышленников, кого-то, кто тоже интересуется Обратной Стороной.
– А где их искать-то? – Айдан не слишком удивился, когда Рихард в ответ неопределённо повёл плечами.
– Я в самом деле не вижу других вариантов. Хейвенфельтские архивы самые полные во всём Гевинтере, но даже и там ты вряд ли многое найдёшь о Дейермере. Не в Толимар же ехать! – он хохотнул.
Айдан сперва тоже фыркнул, но потом уцепился за эту безумную идею. Толимар был городом чародеев, расположенным на берегу Ведера к северо-западу от Ланцига, и, если верить скупым строкам хроник, Дейермер после Ланцига направился прямо туда, затем проследовав вдоль Ведера на восток, вниз по течению, и в итоге спустившись в таинственный и зловещий Туманный Ров – один из немногочисленных разломов, связывающих этот мир с Обратной Стороной. Таким образом, выходило, что Толимар был последним крупным городом – всякая мелочёвка вдоль реки не в счёт – повидавшим Дейермера перед неведомым финалом его странствия. В том, что там велись записи, Айдан не сомневался, причём толимарские колдуны явно должны были заметить больше, чем простые хронисты: ведь они не только волшебники, но ещё и отъявленные безбожники, не укрывающиеся от истины за древними буквами священного Писания. Одна проблема: в тот единственный раз, когда ланцигская братия отправила к ним посланников для консультации по историческим вопросам, их развернули, но вдруг Обратная Сторона покажется толимарцам достойным предметом для беседы? Айдан так разволновался от этих мыслей, что ушёл в себя и пропустил несколько фраз, но ему показалось, что Рихард не мог уже говорить ничего важного. Дождавшись паузы, Айдан проговорил:
– Не могу понять, почему вы так спокойно говорите об этом. Не о колодках, нет, я понимаю, что у вас нет причин жалеть меня. О Дейермере и Обратной Стороне. Я уверен, что мастер Бернхард кричал бы на меня, пока я не передумал бы заниматься этим, но он верил, что исследовать эту тему греховно. А вы?
– Тебе всё-таки не наплевать на свою душу? Хм. Греховно – это неправильное слово, – мягко возразил Рихард. – Неосмотрительно. Ты отправляешься в тёмную пещеру и надеешься не потеряться. Но достанет ли тебе света, чтобы найти путь назад?
Он встал и подошёл к окну. Разноцветные блики придавали его лицу какой-то странный, временами шутовской, временами зловещий вид. Взгляд рассеянно блуждал по дорожкам в монастырском саду.
– Я слышал, ты хотел знать, отчего умер мастер Бернхард.
– Когда я пришёл, его уже отпевали. А что…
– Тогда тебе, наверное, будет интересно знать, что после повечерия он жаловался на сильное сердцебиение, а потом ему стало трудно дышать. Без сомнения, его погубило больное сердце, – он помолчал. – Мы все знали, что мастер не очень здоров, это был лишь вопрос времени. Хорошо, что Бернхард умер во сне. Добрая смерть.
Повернувшись к Айдану, Рихард какое-то время изучал его, словно решая, достоин ли посланник – только чего? Потом он решился, вернулся за стол и из выдвижного ящика достал что-то, обёрнутое в кожу, и положил перед Айданом.
– Что это?
Мастер Рихард пошевелил нижней челюстью, словно отыскивая во рту нужное слово. Потом неспешно, аккуратно промолвил:
– Вряд ли ты знал об этом, но много лет назад мастер Бернхард интересовался путешествием Дейермера и Обратной Стороной. Он собрал кое-какой материал, но потом что-то, хм, убедило его прервать эти исследования. Вероятно, он осознал, в какие бездны может привести его этот путь, и поспешил свернуть обратно на стезю благоразумия. Больше, насколько я знаю, он к ним не возвращался и не разрешал это делать другим. Я собрал здесь всё из его архива, что могло бы относиться к этой теме. Возьми. Быть может, это послужит отправной точкой твоих изысканий.
Айдан сдержанно поблагодарил его. Похоже, что мастер Рихард решил избавиться разом и от паршивой овцы, и от всех орудий искушения. Интересно знать, что там внутри… И что за таинственные причины побудили мастера Бернхарда перебежать в лагерь тех, кто молчит о зле. Или он в самом деле думал, что поход Дейермера никак не связан с Обратной Стороной, а когда выяснил, то отбросил результаты своих исканий? Пальцы прикоснулись к тонкой, гладкой коже.
– Ну, всё, ступай, – поднимаясь, произнёс Рихард.
***
Мысли о Толимаре весь вечер донимали Айдана. С одной стороны, отправиться туда значило пойти наперекор и кастеляну, и мастеру, с другой – если там будут ответы, если вернуться оттуда с полной, окончательной историей Ульриха фон Ланцига, то вряд ли кто-то из них станет жаловаться. И уж точно в Толимаре никому не придёт в голову сажать человека на хлеб и воду за подозрения в колдовстве. К полуночи последние сомнения растаяли, и Айдан стал потихоньку, стараясь лишний раз не зашуршать и не скрипнуть, собираться в дорогу.
Он не стал никому рассказывать о своём решении: вдруг запретят? Конечно, это значило, что у него не будет ни рекомендательных писем, ни каких-либо указаний о том, к кому можно было бы обратиться, и воображение порой рисовало картины, в которых он тщетно стучался в городские ворота, а со стены неслось: «Да проваливай уже, святоша!». После нескольких часов терзаний он решил, что как-нибудь разберётся с этим на месте. К счастью, хотя бы подорожную составили так, что ей можно было пользоваться повсюду в Северной Марке, не уточняя пункта назначения.
Караван до Толимара отправлялся на следующее утро, и Айдан, так и не сомкнув глаз за ночь, решил ещё затемно выйти из монастыря. Пока седлал лошадь, руки дрожали, от волнения он никак не мог совладать с уздечкой, но его невольная попутчица понимающе смотрела на него и тихо фырчала – и вместе они справились. Айдан вскарабкался в седло и выехал во двор. Тонкая жёлтая линия разлеглась у приоткрытых дверей храма, хотелось пристроиться рядом с ней и погрустить немного перед поездкой, но чья-то тень мелькнула внутри, спугнув этот порыв. Айдан спешился, чтобы открыть ворота, – не подумал, как затворить их, но с ночной службы на стон заржавленных петель притопал престарелый, почти слепой монах, который помог с этим. Забыв даже попрощаться с ним, молодой хронист втиснулся в перепутанные, как орнамент аойненской буквицы, переулки, погрустил у колодца, прошёлся мимо главного ланцигского храма – в одну, в другую сторону, пока наконец не отважился зайти и помолиться, довольно долго просидев у холодного алтаря и борясь с мыслями о том, что, раз изучение Обратной Стороны заклеймено Церковью, просить у Эрдонарта помощи в этом не слишком правильно. Владыка ничем и не дал понять, услышано ли прошение, зато небо начало сереть, а это значило, что близок бессолнечный рассвет и отправление каравана. Вдобавок одна из обретавшихся при храме старушек пришла убираться, и Айдан поспешил уйти, пока она не начала интересоваться, что это за монах пачкает полы своими ножищами.
На грязной тесной площади уже топтались странники. Переступали копытами кони охранного отряда, глухо бубнили, косясь на ополченцев, крестьянки, погружённый в себя мужчина в чёрном бархатном плаще задел Айдана плечом и даже не заметил этого, бородачи громко бранились, у одного из порванного мешка на землю просыпалась картошка. Гомонили ребятишки на передке гружённой пухлыми тюками телеги, на глазах у Айдана двое подрались и сверзились прямо в лужу, а ещё один… нет, пожалуй, не один, а одна: волосы ей коротко и неровно постригли – они настолько грязные, что цвета не определишь – и одели мальчиком, но рожица всё равно девчоночья. А так-то не самая глупая идея, особенно когда вокруг столько солдатни. Это даже не рыцари, а военизированное крестьянство, мужичьё с дубинками. От разбойной голытьбы такие, пожалуй, отобьются, а больше никого босяцкий караван и не заинтересует. Айдану доводилось видеть, как перевозят ценные рукописи: так там и рыцари в охранении, и чрезвычайно важные господа из королевской гильдии магов. Вот что значит искусство! Он ещё раз поглядел на ближайшего ополченца, криворожего, что-то жующего; внутри неспокойно стукнуло: а этим ведь ничего не стоит сговориться и разграбить караван по дороге, а потом всё свалить на орков, мародёров, мятежных баронов… Нет, всё-таки с рыцарями было бы поспокойнее.
От греха подальше он решил пробраться внутрь. С Гердой это оказалось тяжелей обычного: лошадь не хотела понимать, что между вот этим плечом и бортом телеги можно протиснуться, плечо и телега, как позже выяснилось, тоже разделяли её сомнения.
– Следи за кобылой, ряса! – гаркнул один из мужиков с картошкой. Айдан оглянулся на него, но не понял, что было не так.
– Каков, а? Ни «здрасьте», ни «прости»! – откликнулся второй бородач.
– Во монахи пошли. Эй, зенки-то раскрой! Твоя кляча мне сейчас всю картошку передавит!
– Ой, простите…
– Что простите? Кто мне теперь за это заплатит?
– Владыка воздаст вам, добрые селяне, – пастырским тоном бросил им Айдан, а сам поспешил отвернуться, чтобы никто не разглядел улыбки. Иногда неплохо быть клириком.
Занятый Гердой и перепалкой с ценителями картофеля, он позабыл, что надо смотреть вперёд, и очнулся уже только ткнувшись во что-то мягкое, но крайне устойчивое, отбросившее его почти на землю; только в последний момент получилось уцепиться за скользкую деревяшку – удачно подвернувшийся борт повозки. Он вставал, бормоча неразборчивые извинения – ещё неясно кому – и его охватил запах, плотный, влекущий, ускоряющий сердце. Затем возникла тёмная фигура. Она была в куртке с капюшоном, лицо полностью скрыто в тени, лишь несколько прядей светло-рыжих волнистых волос разлеглись на груди словно сторожевые львы у входа в пещеру. Едва посмотрев на монаха, она отвернулась. Его же взгляд скользнул ниже и заметался в панике. Подпоясанная мечом стройная фигура словно сошла с миниатюры, исполненной самим Создателем. Айдан вдруг представил себя на коне, с мечом и в доспехах, расстриженным и совершенно свободным, обретшим законное наследство после кончины болезненного племянника, надменно взирающим на суетящихся внизу людишек, вот он проталкивается сквозь толпу, топчет эту золотушную картошку, а следом за молодым господином едут верные телохранители. В этот момент Герда ткнулась носом ему в щёку, а откуда-то из-за неё донеслось:
– Эй, святоша, если твоя кобыла так и будет плясать на моей картошке, я ей хвост отрежу и нос тебе затолкаю!
– Иди к Нергеддеону! ― крикнул в ответ Айдан. В этот момент над площадью пронеслось «Выходим!» – и вся толпа пришла в движение, помешав бородачу затеять драку с обидчиком. Ребятишкам отвесили затрещин и усадили на передке, монахи прервали беседу, улыбчивый парень в чёрном взлетел на спину лошади, ополченец сплюнул и тронул с места. Путешествие началось.
Дорога на Толимар
Никак не желал кончаться унылый бессолнечный день, и дорога всё тянулась прямо, всегда прямо, если только это не был какой-то хитрый обман зрения. Встретится холм – взбирайся на холм, встретится впадина – полезай прямиком в жидкую грязь. Это были совсем не старые имперские дороги, где иной раз милю, а то и две подряд приходилось ехать по ладно пригнанным друг к другу каменным плитам.
Тяжко ступали лошади, хлюпали, погружаясь в жижу, сапоги, скрипели колёса, кричали, смеялись дети – после двух часов езды от воплей уже болели уши, – храпела на телеге сморщенная старуха. По сторонам вспухали и оседали зеленоватые холмы, голые, почти гладкие, лишь иногда попадалась рощица, каменюка, обломанный клык заброшенной сторожевой башни, остов разрушенной церкви или деревня, обнесённая крепким частоколом. Гораздо чаще одноцветье нарушали серые катышки овец, чья шерсть составляла гордость северного края наравне с искусством ланцигских хронистов и доблестью защитников ведерского рубежа.
Крестьяне в телеге впереди оживлённо спорили, показывая на небо.
– По-твоему, ливанёт?
– Да как пить дать! Не развезло бы дорогу.
– Э-эх, увязнем! Не видать нам сегодня доброго ночлега.
– Эй, вы, уроды, не каркайте!
Айдан мысленно поддакнул. Никому не охота попасть под дождь посреди дороги. А в облачном щите ни единой выщерблины.
– А ты сам хлебало-то закрой, пока при зубах!
– Ты, мать, что думаешь, ливанёт?
– На всё воля Владыкина! – благочестиво закатив глаза, охнула разбуженная перепалкой старушка. Потом вдруг набросилась на кривобокого мужичка – сына или племянника: – Ты ж Добрым Братьям отнёс монетку? Подал сердобольным?
Тишина была ей ответом. По лицу видно было, что запамятовал. И тут началось!
– Ах ты светопродавец окаянный, по твоему небрежению нас всех схарчат орки, клыкачи окаянные, да закусят болотной тиной!
Как только речь зашла об орках, весь караван переполошился, кому-то привиделось, что уже с холма катят нелюди на огромных волках, повсюду крики, плач, отчаянные молитвы – еле угомонились. А бабке пригрозили:
– Ишчо раз тут выступать задумаешь, – рыкнул, демонстрируя палицу, громила из ополченцев, – съездим по хребтине.
И никто не подумал даже встать на защиту. Но старуха, хоть и не кричала теперь на весь караван, продолжала допекать племянничка, убеждая, что, если не подать милостыню, не ублажить Светлого Владыку, то быть им всем в орочьих желудках. Тот повздыхал, но всё-таки отправился к Айдану с парой монет – дескать, ты ж монах, вот, держи приношение – а когда тот стал отбрыкиваться, кто-то присоветовал просто бросить медяки в грязь, проводив молитвами: Владыкино-то завсегда найдёт получателя, какой-нибудь странник подберёт.
Ведерская марка никогда не была гостеприимным местом. Пришлецов там не встречали мягкие травяные ковры, им не шептали приветливо дубравы, жизнь в этих суровых краях могла показаться притягательной только злодеям, бежавшим от правосудия, отступникам, да, пожалуй, ещё любителям по многу месяцев пялить глаза в горизонт из окна сторожевой башни, одной рукой придерживая кружку с пивом, а другой – полируя верный клинок. Айдану нередко казалось, что всё это место – один большой монастырь, где ничто, решительно ничто не должно цеплять глаз и отвлекать от мыслей о вечном Свете. Но без народа страны не будет – и герцоги делали всё, чтобы каждый здесь чувствовал себя желанным гостем: одни находили на севере отпущение грехов, другие – снисходительность к вольнодумству, третьи – достаточно лёгкие повинности, четвёртые – противоположный берег Ведера, населённый могучими и воинственными орками, которые большую часть времени проводили в междоусобицах, но порой всё-таки собирались и устраивали набег.
Лет сто назад про клыкачей даже и не слыхивали; поселенцы запросто переходили на тот берег, распахивали луга, основывали города, сгоняли с земель половинчиков, умудрялись даже вырастить что-то за короткое и ненастное лето, – одним словом, хорошо проводили время. Но потом из Холодных врат – широкого перевала у северной оконечности Осевого Хребта – хлынули полчища зеленокожих, и серо-зелёная палитра пустошей пополнилась чёрным и алым – цветами сожжённых городов и пролитой крови. В представлении простого люда орки были кем-то вроде демонов: дьявольски плодовитые, безразличные к смерти, а из развлечений признающие лишь истребление беззащитных людишек. Церковь эти воззрения, с одной стороны, поддерживала, объявляя нашествие зеленокожих справедливой карой за грехи, за небрежение в молитвах и призывая к покаянию, но в то же время пыталась и самих орков обратить в истинную веру – правда, не очень успешно. Рыцари тоже старались приукрасить мощь и жестокость клыкачей, сочиняя истории о том, как зеленокожий богатырь голыми руками расправляется с шестью всадниками, а зловещий шаман за его спиной насылает на врагов град и тучи воронья. Всё это, конечно, проскальзывало и в хроники, но порой среди легенд мелькали и правдивые сведения.
Как рассказывали сами орки, они пришли через некую ледяную арку, которая таинственным образом распахнулась прямо в сердце их родного мира и закрылась через год, отрезав тех, кто решил попытать удачи в неизведанном краю, от отцовских кочевий. Не сумев открыть её снова, зеленокожие переругались и, разделившись на десяток племён, разбрелись в поисках хороших земель и обнаружили вскоре, что попали на пустынные северные рубежи Гека́тонской империи – обширной и богатой, но рыхлой и совершенно не готовой отражать новую угрозу. Наместники приграничных городов перепугались, получив от невиданных прежде широкоплечих и клыкастых великанов требование «земли и неба». Некоторые откупились и получили передышку, другие спешно собрали войско и были разбиты. Орки были рады золоту, вожди равнодушно разбивали драгоценные кубки и ломали украшения, раздавая их по кусочкам своим бойцам, а те считали, что вместе с побрякушками получают части предводительской удачи, которую следовало сохранить понадёжнее – лучше всего утопить в болоте или спрятать в дупле старого дерева. К щедрому вожаку прибивались всё новые головорезы; прижимистого запросто могли принести в жертву Отцу-Небу. Новые, тучные земли тоже радовали клыкачей: пастбища получше, чем в северных степях, к тому же всюду города, которые можно грабить, и белокожие крестьяне – хилые и трусливые, которых можно сделать рабами или просто заставить драться друг с другом на потеху клыкастому воинству.
Орки всё не могли решить, как относиться к людям. На их родине были только говорящие драконы, которых приходилось уважать, чтобы не сожрали, а тут вдруг какие-то белоручки, прячущиеся в каменных укрытиях и боящиеся доброй сшибки. Некоторые из орков всё же считали человечество небезнадёжным, и у таких вождей в дружинах можно было встретить людей-перебежчиков, которые уделу раба предпочли службу зеленокожим, и вчерашних бандитов, которых дома ждала виселица. Но многие клыкачи, особенно шаманы, утверждали, что люди одним своим существованием оскорбляют Отца-Небо, и лучше бы их всех истребить поголовно – а поскольку никто не знал, кому из родичей вождя или его побратимов придёт в голову свергнуть его, служить оркам было почти так же опасно, как сражаться с ними. В одном лишь зеленокожие сходились: каменные строения – это мерзость, их надо рушить и жечь, а жителей выгонять в чистое поле, чтобы не прятались от взора Отца-Неба. Сами они предпочитали жить в шатрах, а то и вовсе под открытым небом, похваляясь перед изнеженными людишками своей выносливостью, хотя для вождей порой строили деревянные пиршественные чертоги.
Придя в себя от первого потрясения, империя всё-таки сумела сдержать орков. Некоторые племена удалось купить богатыми подношениями, других сделали федератами, выделив земли из приграничных провинций, третьих разбили в жестоких сражениях, отозвав войска с других рубежей и натравив некоторые племена зелонокожих друг на друга. Конечно, север стал гниющей раной, пожирающей и солдат, и ресурсы, но и оркам пришлось оставить мечты о покорении юга и искать новых земель на востоке – они добрались до Осевого Хребта, служившего пределом имперских амбиций, и, перейдя его через Холодные Врата, вскоре обрушились на Гевинтер. По ту сторону Ведера решительно ничего не было способно их остановить, немногочисленные города были растоптаны, крестьяне разбежались или угодили в рабство. Южный, крутой и высокий берег реки на какое-то время задержал орков, но потом они всё равно прорвались на территорию будущей Северной марки и разграбили те три города, которые там смогли найти. Гевинтер теперь лежал практически беззащитным у их ног, но у клыкачей захворал вожак, и они вернулись на север, чтобы передохну́ть и обустроить новые владения.
Орки вскоре поняли, что для решительного натиска на юг их маловато, и вызвали гевинтерцев на переговоры, требуя от них не только признать уже свершившиеся завоевания, но и платить дань. Люди стали тянуть время и, как могли, – золотом и коварными речами – распаляли разлад между братьями вождя, пока наконец те не передрались – и тогда гевинтерцы вышвырнули клыкачей за Ведер, укрепившись на круче над рекой, но лишь для того, чтобы через пару лет вновь отступить к самому Севери́нову валу; там уже орков кое-как, с натугой остановили маги Королевской гильдии. Дальше всё повторялось: прилив и отлив, стремительное наступление и бесславное бегство, воспетые в песнях победы и долгие поминальные службы – но чем дальше – тем больше верилось, что Ведер станет нерушимым рубежом на пути у диких орд. Орочья тактика никак не менялась, и, хотя через Холодные Врата прибывали всё новые клыкачи, разные племена не доверяли друг другу, и попытки договориться о совместном нашествии чаще кончались усобицами. А пока они грызлись, гевинтерские маги в пыльной полутьме подземелий испытывали новые смертоносные чары, герцог держал народ в душном ярме налогов, чтобы оплачивать создание новых крепостей, Церковь Света созывала верных под стяги добродетели и даже благословила основание нового рыцарского братства – Ордена Чаши, члены которого клялись оберегать беззащитных от нелюди – так что с каждым разом оркам всё тяжелее становилось поддерживать репутацию божьего наказания. Наконец, лет тридцать назад интерес к охране ведерских рубежей высказал Ааренда́нн – весьма загадочное объединение заморских чародеев; и они на мелочи не разменивались, попросили за свои услуги ни много ни мало целый приграничный город со всеми пошлинами и привилегиями, переименовав его в Толима́р и заселив отъявленными безбожниками, но зато первый же набег орков, которому не посчастливилось собраться той весной, сгорел в магическом огне, так что доблестные гевинтерские рыцари даже мечей из ножен повынимать не успели. С тех пор только мелкие ватаги, на которые ааренданнцы считали ниже своего достоинства обращать внимание, прорывались за реку – и простолюдины, отстраивая разорённые лачуги, ворчали, что чужеземные стражи чванятся и берегут себя попусту, а вот рыцари не жаловались: ведь это одно ещё оправдывало их присутствие на границе и те привилегии, которыми они так щедро были осыпаны. Сами зеленокожие как будто бы тоже успокоились: конечно, каждую весну их отряды исправно пробовали на клык оборону ведерского рубежа, но Айдану доводилось слышать, что некоторые орки уже преспокойно торгуют с людьми, а в Толимаре как будто бы им отдан целый квартал. Проезжие клирики порой болтали об орочьих проповедниках, один из которых – некий Белый Орк – был практически святым – но в Ланциге такие слухи вызывали только смешки: подумать только, ещё скажите, что у нас появится однажды зеленокожий насельник!
Айдану было трудно не думать о бёдрах в облегающих штанах, о куртке, плотно обнявшей стройный стан; хорошо ещё, что обладательница этого всего ехала где-то сзади. Оглядываясь, он видел вдалеке надвинутый серый капюшон, а рядом – крепкого мужичину с добрым, немного ребяческим лицом на толстой шее, непропорционально маленьким для такой туши. Голова его была увенчана остроконечным шлемом, крестовина меча поднималась из-за плеча, он правил лошадью легко и уверенно. Телохранитель или дружок? Айдан очень надеялся, что первое, предчувствуя, что в противном случае сгорит от ревности.
Спрятанное в тени капюшона лицо тоже не давало покоя. Представлялись чёрные озорные глаза – да, почему-то именно чёрные, и не надо спрашивать, почему – в обрамлении длинных ресниц. Мягкие щёки, чуть полные губы, лукавая улыбка. И светло-рыжие колечки волос, рассыпанные по плечам.
Порою фантазии о ней ослабляли хватку, и тогда неотступно лезли в голову странные откровения мастера Рихарда. Зачем надо было рассказывать про смерть старого Бернхарда? Почему это важно? И что лежало сейчас на дне мешка, завёрнутое в кожу? Хоть бы скорее открыть, посмотреть, вчитаться, седло словно шипы отрастило. Перед глазами встали новые картины: увечными комарами ползли по страницам буквы неряшливой скорописи мастера Бернхарда, складываясь в начало правдивой повести о путешествии Дейермера – и зависть принималась колоть, потому что тогда, получается, не Айдану быть первым и единственным автором хроники о Дейермере. Немного утешало то, что не бывавший севернее Ланцига старик уж точно не мог описать самого интересного – эпической экспедиции на Обратную Сторону. Предвосхищая строки грядущей хроники, Айдан воображал сражения с многоножками на кольцах полуразрушенных лестниц и ждавшее во тьме древнее и безымянное зло, которое герои повергли… наверное, повергли – иначе зачем ходили, спрашивается? Он сложил пару ладных фраз об этом и довольно перекатывал их на языке.
Под наследием мастера Бернхарда, затерянное в складках старой рясы, притаилось и кое-что, возможно, более опасное: одна из чёрных пирамидок, сделавших Айдана колдуном в глазах братии. В описи почему-то были перечислены лишь четыре, а не пять, и он решил, что пропажу никто не заметит, а поскольку особых примет никто не позаботился указать, у него даже был выбор. На каждой пирамидке были символы, и некоторые, что бы они ни значили, смотрелись таинственно и вдохновляюще – Айдан и взял ту, которая ему больше всего понравилась. Как сам себя убеждал, для дальнейшего изучения, только вот он не был чародеем, и просто таскал пирамидку с собой навроде амулета – как напоминание о том вдохновении, с которым он изучал записки эльфа, собирал конструкцию, – и даже, наверное, о жалкой судьбе насмешников. Два ланцигских года прошли в тщетном ожидании нового шанса, нового открытия – и вот теперь оно, может быть, скрывалось за очередной грядой холмов, и не уворованное, как тогда, – законное честное, моё! – Айдан понял, что скалится во все зубы, словно ему обещан епископский титул, и поспешил спрятать улыбку.
На фоне облаков возникло странное возмущение, серое в серой пучине, оно подросло, округлилось, отрастило тонкие синие крылья, неподвижные, почти прижатые к бокам – и странной блестящей мухой просвистело над караваном. Айдан беспокойно пригнулся, словно летучая штука могла задеть голову. Путники оживились, пальцы потянулись вслед, а кто-то прохрипел с нескрываемой неприязнью:
– Птичка, птичка, полетела на юг. Вот так поднять-то камушек и эту птичку тюк!
Айдан обернулся: там ехал плюгавый мужичок, похожий больше на старую ведьму, с крюковатым носом и острым, выдающимся подбородком. Глаза его глубоко засели под разросшимися бровями, а на щеке торчала крупная и тоже очень волосатая бородавка. За спиной у мужичка были приторочены объёмистые коробки – торговец, и не слишком преуспевающий: серый плащ аккуратно подлатан в нескольких местах, а сапоги до дыр протёрты.
«Ему бы ночью на кладбище мешать в огромном котле злокозненное зелье. И ещё он должен мерзко хихикать при этом!» – подумал Айдан
– Недолюбливаете ааренданнцев? – проговорил задумчивый в чёрном, которого Айдан запомнил ещё с Ланцига. У этого вещей было всего ничего: скатанное в трубку шерстяное одеяло да небольшая заплечная сума. Под чёрным плащом укрывалась коричневая щегольская котта, узкие кожаные перчатки поскрипывали об уздечку, а на голове, немного сдвинутый набок, покоился чёрный берет с пером – наряд не для странствий по глухомани. Его гладко выбритое миловидное лицо тоже не выдавало колоброда. Айдан подумал бы, что это странствующий наследник, решивший разогнать кровь поездкой на север – но взгляд у задумчивого был и впрямь цепкий – будто его попутчики и даже камни возле дороги были загадками, которые нужно расколоть.
– А почто их любить-то? – каркнул в ответ крюконосый.
Оно и верно: ааренданнцев ценили, уважали и боялись, но вообще народ это был более чем противоречивый. Великие чародеи, строители высоких башен и летучих машин, они могли бы, наверное, запросто поработить весь континент от западного океана до бескрайних восточных степей, но предпочли захватить один остров и предлагать всему миру свои сказочные услуги. За деньги, конечно, за очень и очень большие деньги. Впрочем, в некоторых случаях ааренданнцев можно было заинтересовать и чем-то другим. Подкованные в тонкостях политики монахи утверждали, что все пошлины Толимара едва могли бы окупить расходы на охрану ведерского рубежа – в это легко было поверить – и колдуны обосновались там ради лишь наблюдения за некими явлениями тонкого мира, а город присвоили, чтобы герцог не лез со своими законами. Правда, о каких явлениях шла речь, никто не мог сказать точно, и гораздо проще было отстаивать в споре мнение, что под Толимаром золотая жила или колдовские кристаллы – что-нибудь материально ценное.
Но сребролюбие не грех даже – так, пикантная слабость, его охотно прощали и королям, и прелатам; будь ааренданнцы просто жадными, все тоже потерпели бы, но трудно сдержаться, когда золотом твоим завладевает несносный, высокомерный язычник. О, да, Церковь Света привыкла к жестокости, она помнит времена безжалостных гонений, но когда проповеднику смеются в глаза, когда его не пускают даже на кухню – с этим уже никак невозможно смириться! Слова Ивара, одного из товарищей по прошлому монастырю – Айдану понравилось, как он сформулировал. Раньше Ивар пописывал стихи, но потом задолжал опасным людям и вынужден был сменить шляпу с пером на клобук монаха. Впрочем, старый слог всё равно пробивался сквозь сухие формулировки хроники.
Самые горячие проповедники требовали порой, чтобы к ааренданнцам прислали наконец не смиренных миссионеров, а пылких мучеников наподобие страдальцев из Айдановой «Истории Церкви Северной Марки». Но возникала одна сложная богословская проблема: ведь ааренданнцы не были сплошь людьми, среди них попадались твердолобые гномы, закоренелые в язычестве эльфы и даже, как рассказывали, нечестивые неэрн, рогатые отродья Нергеддеона, которые официально признаны пропащими для Света. А самым крепким заслоном на пути распространения Слова Владыки были аристократы пёстрого чародейного народа – существа, прибывшие, как это принято было писать, «из-за окоёма», хотя никто не мог нормально объяснить, что это значит. На севере заокоёмных гостей называли просто «люди» – но сами они злились и поправляли: нет, альвестцы или просто aer, на их языке – «чародеи», потому что у них все как один колдуны. В Ланциге один из братьев рассказывал, что как-то раз видел настоящего альвестца и не понял тогда, в чём разница: человек и человек, подумаешь, глаза какие-то странные, с блестящими крапинками. Брат Мельхиор уверял, что неприметная, ординарная внешность альвестцев – не более чем личина, скрывающая кошмарный облик порождения преисподней, и даже ссылался на свидетельства уважаемых церковников – а ещё один почтенный старец возражал ему, что тело у них самое настоящее, но пальцев по шесть на каждой руке, а под плащом спрятаны кожистые крылья. Да что там – даже епископат не мог дать внятного суждения о внешности альвестцев, поэтому на миниатюрах старались вовсе не рисовать межзвёздных чародеев, а если уж совсем никак, то старательно драпировали одеждой. Так или иначе, эти самые аэры в Ааренданне составляли меньшинство, остальные были местными чародеями. Их отбирали специальные вербовщики: разыскивали самых талантливых волшебников, прельщали посулами власти и могущества, а получив согласие, увозили на острова в Срединном море, где обучали премудростям колдовства. Брат Мельхиор любил повторять, что новых адептов там заставляют плевать на Священное писание, что вместо занятий у них мерзкие оргии и поклонение Нергеддеону – Айдану всегда казалось, что он перегибает палку. Конечно, альвестцы слыли самым нерелигиозным на свете народом и многих своих последователей воспитывали в неверии, но почему обязательно сразу оргии? Попробовав однажды возразить Мельхиору, Айдан нарвался на целую проповедь: ты, заявил старик, сам язычник, раз не понимаешь, что без целительного Света душа обречена впасть во Тьму. Айдан быстро бросил с ним спорить, но остался при своём мнении. Как бы то ни было, подлинных аэров нельзя было встретить на улице, зато их местные прислужники чванились так, что иному королю у них впору поучиться.
Тем временем, ааренданнцы не только Айдану бередили душу. Крюконосый бушевал:
– … и берегут нас от орков, но я же вот кумекаю: как орки – мы к ааренданнцам, как мор – к ним, к родимым, тащим своё золотишко. Эвон же герцог и тот себе хоромину без них не осилил построить. Енто что же, скоро так и носы нам вытирать ааренданнцы будут?
– Вы предпочли бы жить в разорённой орками стране? – промолвил улыбчивый в чёрном.
– Да кабы наши вояки за меч хвататься не гнушались, не сиживали б сиднем за оградою, ожидаючи, пока за них колдуны разберутся, так, мож, и ничаво, продержались бы! – задрал нос и руки скрестил на груди.
Айдан фыркнул. Вот сам бы постоял в чистом поле против орочьего прилива – то-то бы мы на тебя посмотрели.
– Может быть. М-м, не стоит ли нам представиться друг другу?
– А и взаправду, ну их, паршивцев, – хрипло и высоко, совершенно по-ведьмински захихикал крюконосый. – Я ж чего… Меня Фро́двином кликают. Вот, приторговываю помаленьку, – он похлопал по одной из коробок. – Снадобья на всяк случай жизни, травоньки сушёные, порошочки да каменья, алхимическая посуда, части тела разной невезучей животины.
И снова этот противный смех. Айдан не мог отделаться о мысли, что у него там точно полные короба петушиных лап, змеиных языков, крылышек летучих мышей и прочих мерзостей.
– Мотаюсь вкругаля по Гевинтеру, и лишь понужатся кому порошочки, травки: от бессонницы, от зубовной хвори – а я уж тута! Ну, и алхимиков наших многоуважаемых снабжаю, а то как же: занятой человек будет сам по лавкам шастать, выискивать? А я к порогу привезу и по хорошей цене! Задержался в Ланциге, но таперича туды, сюды – и на юга, пополнять запасы.
– А церковь это всё разрешает? – вырвалось у Айдана. – Ну, эти, части тел…
– О, так и лепше даже! У меня патент от самой Королевской гильдии магов! – он вытащил из-за пазухи свёрнутой трубкой пергамент и помахал им; красная печать на ленточке болталась под ним из стороны в сторону.
– Я думал, что церковь…
– Мой пресвятой брат, – кажется, весь сарказм мира собрался в этих трёх словах. – Церковь ни шиша, ни зги, ни на пол пальца, – рассказ сопровождался последовательной демонстрацией шиша, зги и половины пальца, – не кумекает в таких делах. Не обижайтесь только. Но тут же понимать надобно. Вот в западных краях, в Империи, инквизиция на таких делах собаку съела, там смекают: кто склянку с ядом гадюки таскает – он знахарь, а кто язык той самой змеи – он еретик-недотёпа.
– Разумно, разумно, – улыбнулся его собеседник.
– Но мы недосказамши. Уповаю, господин тоже наречёт себя?
– Конечно, – не отпуская с лица располагающую улыбку, тот поднёс к груди пальцы и слегка поклонился. – Шаан, инквизитор.
И в самом деле, на куртке у него была нашита серая эмблема – птаха, несущая в когтях факел.
Вот ведь, как говорится, неисповедимы пути Владыкины. В Империи инквизиция сделалась могущественной политической силой, попирая даже авторитет иерархов Церкви, ей довелось низвергнуть нескольких императоров и предать Проклятью памяти великое множество менее влиятельных смертных. Инквизиторы рыщут по городам и весям, безошибочно отыскивая не только опасных вольнодумцев, но и просто недовольных тяжестью императорской власти. В тех же восточных провинциях, которые отпали, сделавшись полноценными королевствами, инквизиция была отделена от церкви и деградировала, особенно с подъёмом роли Королевской гильдии магов, до скромной гражданской службы, занимающейся поиском пропавших людей, расследованием незначительных преступлений и в целом помогающей всем, кто не может себе позволить обратиться к чародеям. Впрочем, что-то похожее произошло и с Церковью. На западе священники и боевые монахи творили подлинные чудеса именем Владыкиным: низвергали молнии на головы врагов, исцеляли болезни, развеивали ненастье, даже, как шёпотом болтали в Ланциге, воскрешали самых безупречных паладинов, павших в бою с врагами Света, в виде загадочных и могущественных ангелов – а в здешних краях и мечтать о подобном считалось грехом: клирику следовало, быть смиренным и лишь молитвами приближать исполнение людских желаний. Только некоторые прелаты, в основном северные, происходившие из древних и воинственных фамилий, ещё выезжали на поле боя, вооружившись булавой – дабы формально не нарушать запрет пролития крови – но это ведь не то же самое, что метать во врагов молнии, да и смотрели на таких чем дальше – тем с бо́льшим осуждением. Айдан много раз представлял, каково быть монахом на западе: в нём самом ни на гран магических способностей, но можно же быть полковым лекарем у каких-нибудь ниспровергателей ереси, в бою держась поодаль и поливая недругов огнём из волшебной палочки – ох, вот была бы жизнь, не то что на востоке!
– За интересом у нас али так просто?
– Вероятно, по делу, – ответил Шаан.
– Татей ищете?
– Будь даже так, я не стал бы об этом, м-м, рассказывать.
– Кодентифицальность и вся вот эта требуха, – Фродвин важно кивнул. – Вот за что почитаю нашенских инквизиторов. А вы что ж, – он подмигнул Айдану, – поведаете, откель вы и как вас кличут?
Пришлось представиться, назвав и свой род занятий, хотя, казалось бы, кем ещё можно быть, если носишь рясу.
– Эк нас удачно Владыка сподобил, скажите? Истинно бают: кто с иноком в путь-дорогу сбирается, того и волки не жрут, и град не побивает!
– Очень рад познакомиться, – последовал благословляющий взмах пера на шляпе.
– А чтой-то за нелёгкая святого человека в Толимар потащила? Коли не тайна какая, вестимо дело.
– Я хронист, хочу изучить городские архивы.
Шаан присвистнул. Фродвин фыркнул и скорчил недоверчивую рожу.
– Надеюсь, ваши понимают, что делают, – проговорил инквизитор, – В Толимаре, конечно, прекрасные архивы, их обсерватория замечает всё, что оставляет хоть какой-то след в… как бы это сказать… в тонких сферах…
– Мой добрый друг хоть кумекает, о чём… – ехидство так и капало с кончика длинного носа.
– Простите, терминология не очень, м-м, устоявшаяся, – обращаясь к Айдану, инквизитор продолжил: – Но я не слышал, чтобы кого-нибудь пускали к ним в архивы.
Айдан тоже не слышал. И уже осознал, что лучше бы вовсе не разевал рта.
– Никогда бы не подумал, что монастырским историкам приходится консультироваться с ааренданнскими архивами. Разве церковь доверяет их суждениям? М-м, а что изучаете, если не секрет?
Спустя мгновение Айдан понял, что правильным было бы ответить, как сам инквизитор, что ему не положено этого разглашать, но вместо этого ляпнул:
– Я собираю сведения о путешествии Дейермера.
– Во дела-то! Да я б уверовал скорей, что иноки житие Нергеддеона, Властителя Тёмного кропают, – череда коротких плевков, – будь проклято его имя, чем енто…
– Действительно, м-м, почему Дейермер?
Айдан уже отчаянно размышлял, как бы так быстро и аккуратно свернуть с неприятной и наверняка небезопасной темы; отвечать он точно не планировал, только что-то мычал и мотал головою. Тут крюконосый хлопнул себя по лбу и возопил:
– Так яснее ясного ж! Вы, пресвятой брат, с Ланцига? Во! А ихний аббат знаете хто?
– Смею предположить, что местный барон.
– Он самый же!
– М-м, и что?
– Да как это что? Как это что? – яростно замахал руками. – Мой добрый друг не слыхивал? Его папаша был ведь с Дейермером, да? – Айдану осталось только кивнуть. – Токмо и грезит отсель, как бы проведать, что с ним приключилось.
– Надо же, я и не знал.
– То-то! – Фродвин довольно осклабился.
– Вы, наверное, захотите поговорить с людьми по дороге?
Осознав, что спрашивают его, Айдан пробурчал что-то утвердительное.
– Это разумно. Некоторые могут вспомнить, м-м, что-нибудь. Хотя, конечно, столько лет прошло… Да и кто тогда мог знать, что это окажется настолько важно.
Айдан вдохнул поглубже и прикрыл глаза. Запах ещё был здесь. Она была рядом.
– А знаете, что, – хитро сощурившись, прошипел Фродвин. Инквизитор вежливо повернул к нему голову. – Я-то, пожалуй, воочию видал Дейермера, когда он двадцать лет назад катил по здешним краям к Туманному Рву, – и он потыкал двумя пальцами себе в глаза, чтобы все понимали, чем именно он узрел его.
– Скажете, Хоран ошивался у вашей лавки, – донёсся новый голос, мощный, но слегка невнятный. – Прошу прощения, – сперва из-за Шаанова плаща выдвинулась, кивая, голова лохматой серой кобылы, затем показался и всадник: плотный, в сюрко из хорошего сукна, с круглым, рыхлым лицом и чёрной короткой бородою. Зубы его постоянно сжимали глиняную трубку, отчего при разговоре он скалился и шепелявил. Вынимал он её только для того, чтобы попробовать выпустить колечко дыма; впрочем, это у него не очень хорошо получалось. Дым был приторен и не очень приятен; к тому же он забивал другой, гораздо более желанный запах.
– Вот те длань! – крюконосый замахал на него костлявой пятернёй. – Дык послушайте! Я тогда барыжил с лотка в Хаммонде. В тот год вояки притаранили на север заразу, людишки мёрли, как мухи. Кто не мог ааренданнцев умаслить, ясно дело. Королевская гильдия с кожи вон лезла, волшебнички бегали, кривлялись, чистили колодцы, один или два померли даже, чтобы с народом сблизиться, не иначе. Да токмо ж всё попусту. Я, кстати, знатно подкопил тогда на всяческих снадобьях и…
– Так что с Дейермером? – бородатый вынул наконец изо рта трубку, округлил губы и выдул нечто, отдалённо напоминавшее неприличный жест. Чертыхнувшись, он принялся мелко, влажно покашливать и этому занятию посвятил довольно продолжительное время.
– … и к моему лотку подвалил он! – вещал тем временем Фродвин. – Такой дед, ну, бородач, седой такой, не очень здоровый на вид, коли меня спросите.
– Он тоже заразился? – выдавил бородач.
– Я б так не сказал, – авторитетно заявил знахарь. – Коли он чем и был недужен, так эта хворь прозывается старостью. А ещё с ним была такая… бабуся, ну? – Фродвин засверкал глазами, словно намекая, что у неё с Дейермером что-то было. – В таком высоком… на голове, ну… как ведро на голове, что ли, с ручкой под подбородком – он помахал у себя над головой руками, изображая нечто и впрямь высокое, с плоским верхом. Айдан подумал, что речь об атуре. Инквизитор заулыбался и незаметно фыркнул в запястье.
– Продолжайте, продолжайте.
– Должно быть, Эсклармонда д’Аутер…, – подал голос курильщик. – Знатная вдова из Феллуа.
