И в самом деле звучало правдоподобно. Башня Затмений была воздвигнута прежде всех царств с империями неведомым народом, который за недостатком сведений называли просто Исчезнувшими. Кроме неё, они оставили ещё несколько загадочных строений далеко на юге, но, увы, не позаботились припрятать там и самой лаконичной хроники своей жизни и своего падения. У кого Айдан ни спрашивал об Исчезнувших – все только руками разводили. К руинам регулярно хаживали исследователи, а говоря прямо – любители поживиться. Они тащили оттуда разный блестящий хлам, так называемые артефакты Исчезнувших, среди которого порой попадалось что-то ценное, но всё реже. Айдану казалось, что Башню Затмений уже выгребли подчистую, и все, кто утверждал, что привёз оттуда что-нибудь, просто накупили барахла на базаре – но это не мешало очередным смельчакам наведываться в те края раз или два в год. Дорога была долгой и шла по пустынным предгорьям, где волков намного больше, чем людей, но хотя бы вдали от орочьих кочевий, так что многие даже возвращались.
Понемногу дружная компания странников стала распадаться на отдельные кучки. Фродвин стал меряться с учёным колдовским инструментарием: у них мелькали шарики, полные сизого тумана, да кружочки со стрелочками. Половинчик осуждающе качал головой, глядя на их забавы. Виллем тоже подошёл к ним, постоял рядом и, не решившись прервать спор о достоинствах гевинтерских чароискателей, хотел уж побрести прочь, но учёный сам окликнул его. Южанин прокашлялся и тихим, сиплым голосом спросил:
– Вы не из Серых смотрителей?
Айдан удивился и навострил уши: о Серых смотрителях он слышал всякое, самые благожелательные рассказчики называли их непризнанными исследователями Обратной Стороны, но чаще говорили, что это еретики, поклоняющиеся мраку. Фрезенский архиепископ, глава гевинтерской церкви, лет десять назад осудил Серых смотрителей в особом послании. С чего благочестивому южанину интересоваться ими?
Учёный фыркнул в ответ и заявил, что он сам по себе. Фродвин добавил, что в Толимаре у него есть несколько мутных знакомцев, которые могли бы оказаться Смотрителями, и предложил свести с ними – Виллем смутился и пробурчал, что не надо.
Шаан забился в угол с небольшой книжечкой, прицелился пером в страницу и так застыл, не решаясь тронуть строку. Вальтер делился с Годфруа сальными шуточками про монашек и наёмников; у того вся шея стала красной, и глупая, широкая ухмылочка перетекала то на одну сторону, то на другую.
Она так и сидела одна за своим столом. Рыжие завитки волос попрятались, и только подбородок выглядывал из-под капюшона. Айдан долго косился в её сторону, потом сделал несколько шагов и замер, напуганный тем, что могло случиться. Возможно, – думал он, – я мог бы… развлечь её сейчас? Подошёл поближе – она как раз поднялась и неторопливо зашагала к лестнице.
– Моя госпожа, простите, что я вчера…
Она отпрянула, повернулась, волна запаха захлестнула, обняла нежными, сильными крыльями.
– Что такое? Я… – она прижала ладонь к виску, как будто вдруг заболела голова – или, быть может, она хотела поглубже утонуть в капюшоне, чтоб навязчивый монашек ничего не увидел. Сразу же крупная, злая ладонь Годфруа легла на плечо Айдану, и тяжкое сопение ударило по ушам.
– Не надо, всё нормально, – бросила она.
Давление исчезло, и плечо смогло выпрямиться, повёл им – что-то хрустнуло внутри; кажется, этой ручищей Годфруа мог запросто сломать пару костей. Айдану показалось, что темнота под капюшоном улыбнулась ему. Добрая, хоть и слабая улыбка…
– Не знаю, за что ты хотел извиняться, но так и быть, прощаю.
Потом развернулась и пошла наверх. Запах следовал за ней тонким, шелковистым шлейфом. Айдан не выдержал и плюхнулся на лавку.
– Ты, – костлявый и жёлтый, вдобавок не очень прямой палец нацелился на него. – Да, ты, нечестивец в одежде монаха! Рассчитываю тебя увидеть завтра на предрассветной службе.
– А… Что? – слабо проговорил Айдан.
Какая ещё предрассветная служба? – ругнулся он про себя. – Почему завтра? Должно быть, самый первый на свете монах разгневал чем-то Светлого Владыку, и теперь мы вынуждены влачить эту постылую повинность, хорошо хоть лишь по самым торжественным дням – но почему же всё-таки завтра? Какого преподобного изверга – да простит меня Владыка за эти слова, конечно – какого недруга монашеской братии угораздило преставиться в этот проклятый Владыкой день?
– Так седмица малого откровения! – обрушился на него исповедник – Что за монахи бесстыдные пошли, а? Вы хоть в церковь вообще ходите или просто так рясу таскаете, бесполезное вы племя?
Айдан так и не смог из себя выдавить ничего членораздельного, в поисках понимания посмотрел на первого попавшегося человека – а им оказался Вальтер – но тот, всплеснув руками, ответил, что такова судьба, никуда не денешься. Священник же, погрозив костлявым – впору самому Жнецу – кулаком, умчался наверх.
Вальтер похлопал незадачливого монаха по плечу, понимающе подмигнул и отправился беседовать с трактирщиком; тот, как видно, не был рад такому собеседнику и постарался скрыться. Фродвин же кончил самым жалким образом: учёный то ли продал ему, то ли просто подарил свою штуковину с падающими звёздочками, и теперь чернокнижник сидел и пялился на неё хмуро и весьма внимательно – но на шатавшегося поблизости Айдана отреагировал и, ехидно подмигнув, шепнул, что, дескать, вести об убиенном ааренданнце как-то уж очень быстро странствуют по Гевинтеру, хотя такое стоило бы скрыть ото всех.
– Зачем скрывать? – не понял Айдан.
– Так нам ведь, – ответил чернокнижник, – завсегда талдычили, что звёздные пиявки, ааренданнцы проклятые не-ву-яз-вимы, что прихвостней их из человечьего рода тоже надобно бояться, но тут вдруг выясняется, что их можно кокнуть, как простого забулдыгу: подкараулить в подворотне – и кинжал под рёбрышки, – он продемонстрировал, как разит кого-то ножом, да ещё и воображаемое остриё злорадно провернул в ране. – Ах, что могло бы щас начаться! – он сладострастно вздохнул.
Не заставший корчмаря и как раз вернувшийся в залу Вальтер мрачно бросил:
– О чём вы там болтаете? Что начнётся? Сами хоть понимаете, о чём говорите? Если наши с Ааренданном сцепятся, колдуны от нас и клочков не оставят.
Фродвин притих, и рыцарь, устало опустившись на лавку, продолжил:
– Не нравится мне всё это. Сперва труп в Ланциге, как будто мы свару начали. Теперь орки; скажут ведь, что ааренданнцы договора не исполняют. Вот не приведи Владыка, это Королевская гильдия магов придумала, чтобы соперников из Толимара выжить!
– Так могёт быть, и пора?
– Пора – отведай топора, – пробормотал Вальтер, а потом встряхнул головой и прикрикнул на чернокнижника: – Вы вообще слушаете, что я говорю, нет?
– Я, кстати, читал, что в договоре с ааренданнцами речь шла об охране границ, – подал голос Айдан. – Не окажется ли, что атака через магический портал – это что-то… – он не закончил, увидев, как изменился в лице рыцарь.
– Уж ежели пресвятой брат смекнул, – охотно поддержал Фродвин, – то что говорить об ентих. У них крючкотворы-то ого-го!
– Что вы несёте такое? – огрызнулся Вальтер.
Он встал и двинулся к лестнице, ведущей наверх, к комнатам для гостей, но Айдан неожиданно для самого себя догнал его и спросил:
– А это правда, что Ульрих фон Ланциг?.. – он так и не придумал, как закончить фразу.
– Что Ульрих фон Ланциг был нечестивцем и бандитом? – Вальтер усмехнулся; впрочем, довольно добродушно. Опершись на ближайший столб, он промолвил: – Ну, ты пойми: он был наёмником, а это такой народ, которому мало где рады. Как до сечи доходит, они храбрецы, за веру могут встать с оружием, но в любое другое время это та ещё напасть. Ты бы не захотел с ними встречаться. Ладно ещё когда они бесчинствуют во вражеской стране, тут как не позлорадствуешь, но Ульрих-то у нас, в Гевинтере воевал – за одного барона против другого. Я слышал о шайках, которые ради забавы поджигали деревни и жарили каких-то бедняг на вертелах.
У Айдана от таких известий глаза на лоб полезли; Вальтер выставил перед собой ладонь, рассмеялся и поспешил сказать:
– Нет, нет, это я так, Ульрих-то был не из таких, он своим парням не разрешал попусту мародёрствовать. Но в чём-то он должен был дать поблажку, иначе бы его солдатня нашла себе другого командира, посговорчивее – вот монастырям и доставалось. Про него рассказывали даже такую историю, – он с явным удовольствием пустился в воспоминания. – Однажды отряд, уже изрядно потрёпанный, подошёл к монастырю с высокими и крепкими стенами, но бойцов было мало. Они тогда вот что придумали. Представь, стучатся такие в двери монастыря пятеро вояк со скорбными лицами, и с ними гроб; говорят: вот, Ульрих фон Ланциг преставился, хотим, чтобы кто-нибудь сослужил поминальную по нему. Монахи-то, конечно, про себя: хвала Владыке, сгинул проклятущий! Они бы, может, и вовсе отказали в Последнем Благословении, да совестно, поэтому впускают скорбящих солдат, велят принести покойника в храм и собираются уже сжечь его, – Вальтер воздел к небу руки и сделал паузу, – но когда открывается гроб, оказывается, что мертвец живой и очень прыткий, а вдобавок с ним в гробу полно оружия. Ну, дальше ты сам всё представляешь, – он искренне повеселился, глядя, как Айдан озадаченно чешет нос.
– И это действительно?..
– Я не знаю наверняка, – он подёргал себя за бороду. – Ровно то же самое рассказывали и про двух других людей и ещё про одного гнома. Да ты его знаешь: Рандольф Железнорукий.
Айдан кивнул: ещё бы не знать. Это был первый из гномьих авантюристов, откликнувшихся на призыв жителей острова Эвеньяно, которых притесняли эльфы из Гладринга; Рандольф довольно резво собрал армию из таких же, как он, гномов-головорезов с пустыми карманами и крупной нехваткой совести и с большим удовольствием побивал эльфов. Потом, правда, выяснилось, что остров он решил завоевать для себя, а не для тех людей, которые сами не в состоянии были отстоять его, но это уже другая история.
– Так он всё-таки?.. – снова начал Айдан, но Вальтер только махнул рукой и заявил, что отправляется спать.
Мимо проходил трактирщик, и, на своё несчастье, он пожелал взгрустнувшему монаху доброго вечера: тот неожиданно для самого себя решил узнать, а не знал ли он сам Дейермера двадцать лет назад. Корчмарь, впрочем, не явил той покорности, которую встречал у него Вальтер: издал глубокомысленное «Хм», воззрился, как, наверное, горный кряж мог бы поглядеть на одинокую, пасущуюся у его подножья коровёнку, потом тщательно разгладил усы – Айдан смиренно ждал окончания этой операции – моргнул и неожиданно глубоким голосом заявил, что тому, кто спрашивает о таких вещах, не приходится ожидать добра от жизни. На этом аудиенция была закончена.
Позлившись немного на трактирщика, Айдан вспомнил, что в сумке дожидается гораздо более достоверный и многословный – хотелось в это верить, по крайней мере, – источник. Сердце радостно застучало, и монах не то, что взбежал – взлетел по лестнице.
Оказавшись у себя, он зажёг свечу, уселся на кровать и бережно вытащил наследие мастера Бернхарда. Устроившись на колючем шерстяном одеяле, он провёл рукой по нежной, слегка неровной коже, тронул завязки, они не сразу подались, но Айдан был терпелив, совсем не хотелось порвать обложку. Внутри был рисунок, чья-то голова…
О, мощный владыка! – Айдан почти перестал дышать. – Неужто это мастер Бернхард изобразил? Коль так, тогда в нём сгинул поистине великий художник… Но нет, конечно же, не гевинтерский умелец тут постарался, скупыми чёрными штрихами обрисовал настолько живое лицо, как будто часть души изображённого осталась на желтоватом пергаменте, как будто он сейчас выдохнет, и глянет на меня, и спросит: «Да чего ты пялишься, заняться нечем?» Просто потрясающе! Вот если бы такие люди у нас писали миниатюры в хрониках!
Отвлекшись от штрихов, Айдан смог наконец рассмотреть портрет в целом.
Это был совсем немолодой мужчина, пожалуй, даже старик с тяжеловатой челюстью, которую ещё сильней подчёркивала борода – широкий гребень слегка закруглённых волос. Один угол рта у него был чуть ниже другого, и это тоже не прибавляло лицу весёлости. Под глазами, смотрящими куда-то вниз и мимо зрителя, лежали глубокие тени, и тяжёлыми складками давили сверху брови.
Должно быть, это Дейермер, – кивнул сам себе монах. – А кто ещё? Вроде, и не было в отряде других стариков… Или были?..
Осторожно, дрожащими руками Айдан отложил в сторону портрет и взялся за следующий. Это была девушка с копной светлых – по крайней мере, они только по контуру были намечены – волос, доходивших почти до плеч, с небольшим, сочно улыбающимся, лукавым ротиком и почти треугольным подбородком. Крупные глаза как будто разглядывали что-то, находящееся за пределами видимого мира, а пальцы с длинными и явно накрашенными тёмными ноготками рассеянно крутили прядь волос. Художник не стал отказывать себе в удовольствии нарисовать её до самых бёдер, причём так, будто она стояла в полоборота и только голову провернула к нему.
Её портрет потребовал много времени на изучение; Айдан даже совсем не сразу обнаружил цепочку символов у правого края, напоминавшую на первый взгляд плеть плюща с затейливыми листочками. Потом он вспомнил, что как-то так и выглядят обычно надписи на айдеи – языке альвестцев, который стал и языком Ааренданна. В ланцигской обители был один хронист, который хвастал, что понимает айдеи, но проверить его заверения не было никакой возможности, сам же Айдан был уверен, что полезнее учить языки, на которых говорят и пишут обычные люди, а не странные заморские волшебники. И вот приехали: в руки попал бесценный документ, а он не может его прочитать! Только и оставалось, что похвалить гармоничные скругления, изящные уголки – красивый почерк был у этого художника.
В последний раз окинув взором некоторые приятные детали картинки, Айдан со вздохом перевернул страницу,
Третьей была изображена немолодая дама с полными и натянутыми – словно она весьма не одобряла что-то, происходящее перед нею – губами, обрамлёнными множеством морщинок, с тёмными взыскательными глазами. С её подбородка спускались две параллельные складки, а под глазами художник довольно тщательно и совсем даже не деликатно изобразил мешки. Не было и сомнения, что это Эсклармонда д`Отриви. Почему-то Айдану вспомнился сразу недавний разговор, и он стал искать на портрете какие-нибудь признаки вампиризма. Клыков и впрямь не наблюдалось, хотя в сказках вампиры весьма успешно скрывали свой основной рабочий инструмент. Надпись на листе состояла из одного-единственного слова, что было странно: кто бы посмел отнять у неё титул, хотя бы даже в подписи рядом с картинкой?
А дальше что? Толстяк, у которого, казалось, не было шеи, а голова – и так крупная, но раздутая ещё больше нимбом из волнистых волос и жировой подушкой внизу – возлежала на белом воротнике, как на тарелке. Усы и бородка аккуратным кругом обнимали его рот. В глазах его поблёскивало, заставляя слегка изгибаться губы, какое-то хитрое самодовольство. Наверное, подумал Айдан, это Тот-самый-который-с-непроизносимым-именем Аамстед.
Жадно отбросив рисунок, монах чуть не сверзился с кровати: на очередной странице его ждало существо, которое меньше всего на свете имело право тут появиться и, может быть, даже не связано было с остальными портретами, а просто по ошибке попало в стопку. С рисунка скалилась собачья морда, слегка затупленная на конце, увенчанная сверху парою широких свитых, расходящихся спиралью и, пожалуй, весьма красивых рогов. Мощный Владыка, выдохнул Айдан, это ведь неэрн, один из приспешников Нергеддеона, слуга Тьмы! Они появлялись порою в имперских исторических хрониках, и знающие братья – а далеко не каждому ведь можно было доверить изображать приспешника демонов – рисовали их козлоподобными, голыми и мохнатыми, с убогими палками и топориками в лапах. Но по большому секрету один из умудрённых братьев признался как-то Айдану, что мордами неэрн больше смахивают на собак и одеваются во многом в то же, во что и приличные люди, только вот с головными уборами у них не всё просто. И вот перед Айданом предстала реальность: чёрный блестящий нос, несколько рядов складок над ним, разделённых посередине бороздой, две пары крупных клыков, стоявшие торчком уши – одним словом, почти портрет сторожевой собаки из прошлого монастыря, если б не спокойные, внимательные глаза – ну, и рога, конечно же. С передней части морды спускалась бородка, заплетённая в две косички, причём, если игра тонких и толстых штрихов не обманывала зрителя, в неё вплетены были тёмные ленточки. Волосатая шея пропадала в объятьях чего-то бесформенного и шершавого, на вид вроде дорожного плаща. Подпись к рисунку была на удивление многословна; но ничего не разобравший Айдан подумал, что иронично было бы, окажись, что автор написал просто: «Надо не забыть купить чернил и дюжину сосисок!»
На этом галерея портретов кончилась, и Айдана накрыло разочарование. Он даже потёр края листов пальцами, чтобы убедиться, что какие-нибудь из них не склеились. И почему, – вздохнул он, – нет портрета Ульриха фон Ланцига? И где это всё происходило? Был ли художник одним из отряда или просто случайным свидетелем? А может, это и был сам Ульрих? Тогда стало бы понятно, почему нет его портрета! Хотя нет, он ведь не знал айдеи, откуда ему? Даже и среди самых грамотных и образованных монахов трудно было найти кого-нибудь, худо-бедно понимающего язык ааренданнцев, а уж наёмники-то зачастую вообще читать не умели – куда им такие премудрости!
Это был, впрочем, ещё не совсем конец: под картинками давно угадывалось что-то твёрдое. Это оказался металлический диск размером с ладонь без пальцев, составленный из нескольких секторов немного разного радиуса и к тому же разного цвета: одни были тёмно-зеленоватыми, как старая медь, другие же грязно-жёлтыми. Зеленоватые секторы в центре сливались, и в месте их соединения можно было скорее нащупать, чем разглядеть, несколько мелких неровностей. Айдану показалось, что это может быть буква или символ какой-то – но что за язык? Уж точно не гевинтерский. Айдеи? Непонятно… В одном из более светлых секторов чьей-то умелой, безошибочной рукой был процарапан полумесяц, а в нём – похожая на орла птица с широко раскинутыми крыльями. Над ней парили ещё четыре непонятных загогулины: одна напоминала шкаф, заставленный всякой всячиной, другая – ключ, третья – большую квадратную жабу с квадратными же пузырями на спине, а последняя вообще ни на что не была похожа. Обилие непонятностей привело Айдана в такое смятение, что он пообещал себе разобраться потом, а пока отложил диск подальше.
Следующий документ был на другом пергаменте, чем у портретов – более толстом и более жёлтом, пожалуй. Буквы изрядно выцвели, но кое-что можно было разобрать, и, как новая, красовалась незнакомая Айдану эмблема – вроде скипетра с крыльями из огня, с венцом из лучей вокруг навершия. Художник был явно не тот, что рисовал спутников Дейермера, совсем не такой вдохновенный, но вполне аккуратный, справившийся с тем, чтобы всё было симметрично. Надпись под ней была на альденском – на языке Альдонии, одного из южных приморских городов – и это был наказ привести какой-то груз, природа которого должна была остаться загадкой для получателей – иначе перевозчику грозила смерть. Упоминались деревня, река и незнакомый хронисту город на побережье, в каждом перечислялись потенциальные помощники, да сразу дюжина. С Дейермером это вряд ли было связано, и Айдан разочарованно отложил послание.
Ниже, сложенная втрое, обнаружилась добротная карта Северной марки: вот волнистая дуга Ведера – а он, кстати, даже подписан, – вот пунктирной линией крадётся Пустой тракт, бурлят кругляши Белых холмов; отмечены Ланциг и Толимар, Молин и крепость Торнау. Далеко на северо-западе, за орочьей пустотой, воткнута палаточка с надписью «Курбагын» – это что-то вроде столицы зеленокожих, а рядом с ней, у самого подножья Замороженных утёсов, красным поставлен крестик безо всякой подписи. Был и ещё один: на юго-востоке, между Белыми холмами и Райффенталем. Последний, третий крестик обретался на юго-западе у истоков Вайта, невдалеке от серебряных рудников Киллфасты. Какое-то время Айдан провёл, тщетно пытаясь разгадать, что значили эти алые пометки, кривые, начирканные, должно быть, второпях. Ни в одном из этих мест, казалось бы, никогда и ничего не водилось толкового, кроме орков, свирепых половинчиков и ещё более свирепых горцев соответственно.
Ничего не придумав и с досадой отложив карту, Айдан склонился над пожелтевшим листом, исписанным явно и несомненно рукою мастера Бернхарда. Вот эта буква «т» с неожиданной завитушкой, буква «р» с укороченной палочкой – больше ни у кого такого не встретить! Что же там?
Если ты читаешь это письмо, то ты, сволочь, зарезал меня, или отравил, или что уж ты там сделал. А знаешь, как я это понял? Сундучок был колдовской, запирался кровью, и фиг откроешь его, пока я жив. Вот, и если ты думаешь, что я тут буду душу выворачивать, то хрен тебе!
Айдан представил, как мастер Бернхард, мстительно похохатывая, атаковал пергамент, как бросал одно за другим ядовитые словечки, повсюду сажая чернильные капли – улыбка сама попросилась, хоть и вышла грустной.
Ладно, шучу. Кому я нужен? Должно быть, я сдох сам по себе, и вы бегаете вокруг меня с криками: ой, мастер Бернхард! Ой, на кого вы нас оставили? Ничего, переживёте, бездельники. Не выбирайте только Мельхиора вместо меня. Мельхиор прости, ты мужик умный, но посуди сам: какой из тебя начальник? Ты даже перо у себя на столе найти не можешь, куда тебе хронистами командовать.
Я серьёзно. Если выберете Мельхиора, я с того света вернусь и разгоню вас к хренам!
Так, к делу.
Есть одна штука, о которой я помалкивал все эти годы и никому не скажу, пока жив. А знаете, почему? Я старый хрыч без стыда и совести, пират, греховодник, я столько раз подмигивал смерти, но сейчас мне страшно. Я даже Ульриху тогда ничего не сказал, хотя он считал меня приятелем. Так и ушёл, бедняга, за Дейермером и не вернулся. Хотя кого я обманываю? Он бы и так ушёл. Чтобы Ульрих испугался хотя бы самого́ Падшего – ха! Но я мог бы отговорить других, потому что я кое-что знаю о Дейермере и с самого начала понимал, что его поход должен был кончиться чем-то скверным.
Вы знаете, меня упекли в монастырь, когда я ещё был молокососом, и как-то забыли спросить, не против ли я. Мне там не понравилось: кормят паршиво, заставляют работать – я и сбежал. Не буду рассказывать, как я резал кошельки на дороге и сколько раз сидел в колодках. Зря сразу не додумался стать капелланом у пиратов. Я, правда, не священник, но как-то недосуг было сказать об этом ребятам. А что это вы так побледнели, братушки? Не знали, что ли, под чьим началом работаете? Хе-хе.
Вообще, у пиратов было не так уж и скверно, хотя кормили тоже гадостью. Думаю, так и отдал бы душу морю, но упал с мачты, повредил спину, и всё – прощай, разбой! И вот, когда меня везли на перекладных в Альдонию, где был прикормленный костоправ, мы подбросили Дейермера от Сломанного Шпиля в Сейлиг Рич. Он тогда кое-что сказал нам. Я почти позабыл об этом, но, когда встретил его снова в Ланциге, когда послушал, что он говорил там, то понял: те, кто шли за ним на Обратную Сторону, ни хрена его не знали. Он тоже меня приметил, и так зыркнул, что, мол, только вякни у меня – станешь пылью. Вы скажете сейчас: ты, Бернхард, как будто под дулом не ходил. Чего ты, как принцесса? Идите знаете, куда? Одно дело под пули кидаться: если ты ловчей, так и прикончишь его, а когда против тебя такой жуткий колдун, как этот Дейермер, у тебя же никаких шансов. Я догадываюсь, какие ставки были в его игре, и он меня наверняка заколдовал, когда был в Ланциге. Только рот раскрою – и всё, конец. Я ходил к магам из Королевской гильдии, просил, чтобы сняли чары. А они мне: что ты, нет никаких чар, иди отсюда. А я: да как нет, если я точно знаю, что есть? В общем, не маги у нас, а пустое место.
Но вы уже поняли, что я не напишу о том, что знаю. Страшно. До жути страшно, что выведу полслова и брякнусь замертво. Скажу одно: хотите узнать что-то – разыщите эльфа по имени Скользкий Сильфер. Он хотел осесть в Сейлиг Риче и наверняка теперь кличет себя Офигительный Сильфер или как-то так, но это и впрямь скользкий ублюдок, каких поискать. У него половины уха не хватает, если только не заплатил чародеям, чтобы нарастили. Он эльф, так что переживёт меня. Найдите его, пусть расскажет, о чём Дейермер поговорил тогда с нами. Можете поверить: не пожалеете!
Айдан осторожно положил драгоценную рукопись и улёгся на спину, подложив под голову руки. Так выходит, билось у него в голове, мастер Бернхард не просто знал о походе Дейермера, но и говорил с ним самим, а молчал все эти годы и запрещал исследовать Обратную Сторону, потому что боялся нечаянно сболтнуть об услышанном от Дейермера? Уж не то ли давнее проклятье сгубило старика? А если так, то кому он попытался рассказать? Рихарду? Или неведомому гостю? Может быть, даже кому-нибудь из ехавшего на север каравана? А что, если кто-то попробовал силой выпытать у мастера Бернхарда, что он знал, и тем самым активировал чары? Айдан вздрогнул от таких мыслей. Должно быть, скверно двадцать с лишним лет провести в страхе перед проклятьем.
Ульрих наверняка был Ульрихом фон Ланцигом – увы, подробностей его дальнейшей судьбы письмо не раскрывало. Что же до Сильфера, Айдан готов был хоть в тот же миг броситься на его поиски, да больно далека была дорога, на лошади не проскачешь. На юге Гевинтер подступал к берегам Срединного моря, противоположный берег которого тянулся далеко на восток, пока наконец не поворачивал на полдень, и там, на острие скалистого полуострова, дорогу к сказочным краям сторожил Сейлиг Рич – богатый город, который, как и Толимар, держали под контролем ааренданнцы. Имя его было сладким для северных уст, оно мелькало в легендах, олицетворяя дальние края, в которых могут происходить любые, даже самые неправдоподобные события. Странно было даже подумать, что в Сейлиг Риче можно в самом деле очутиться. Может быть, подумал Айдан, какой-нибудь другой хронист однажды будет там и пообщается с Сильфером – а мне бы в Толимар прорваться…
Но всё же история Дейермера пополнилась именами, лицами, в воображении монаха уже не смутные тени ехали на север, а старик, девушка, дама, толстяк и рогатое чудище. И элегантный бандит, разумеется, – Ульрих фон Ланциг. Айдан пообещал себе, что не успокоится, пока не узнает о них больше, пока они не оживут совершенно. Он уже взялся за перо, чтобы записать всё, что, выяснил за последние два дня, но вспомнил о предрассветной службе и застонал в голос.
***
Ланциг притих, как напуганная девчонка. Разговоры – лишь о чуме, и то шёпотом, словно болезнь могла услышать и наброситься на сплетников. Ещё месяц назад она была далеко, за Севериновым валом, все надеялись – обойдётся, северный ветер отгонит заразу. Теперь уже на улицах раздавались крики. Ааренданнцы обещали помочь, но пока отделывались рекомендациями. Местный барон повелел вышвырнуть из города всех кошек, и в первую очередь чёрных, но, разумеется, ничего этим не добился.
Пожалуй, простых путников вовсе не пустили бы в город, велели бы седмицу, не меньше, сидеть в лагере у стен, но отряд Дейермера никто бы не посмел задерживать. Кто-то пустил слух, что предводитель – святой, способный исцелять чуму наложением рук, и на площади перед таверной очень быстро замаячили едва стоящие на ногах фигурки. Дейермер сперва велел трактирщику прогнать их, но тот начал канючить, и, выбранившись, мнимый святой всё же вышел к народу. Он очень злился. Черни ведь невозможно объяснить, что чума – серьёзное заболевание, что нужно во всех тонкостях соблюдать сложные схемы лечения, да и то болезнь отступит лишь после одной, двух седмиц борьбы – нет, им всем нужен один волшебный пасс, и они будут верить в его существование, пока не передохнут. Попросив воды, попив и успокоившись немного, Дейермер начертал в воздухе никому не нужную, но зрелищную колдовскую фигуру и, пока все пялились на неё, накрыл площадь незримыми, подлинными чарами – не целительными, но укрепляющими сопротивление хворям. Не помогут – так хоть не навредят никому. Но этим было мало. Посыпались вопросы: правда ли, что этак Светлый Властелин карает за грехи своих нерадивых рабов, и не близится ли конец света. Дейермер про себя назвал их суеверными кретинами, а вслух сказал, что и Свету, и Тьме интересны только души, а телесные недуги происходят в основном от пренебрежения правилами гигиены. Людишек эта речь впечатлила, правда, как стало понятно позже, гигиену они приняли за неизвестного им ранее подвижника – святого Гигиену, автора особо строгих правил поведения для мирян. Подоспевшие чуть позже монахи очень просили Дейермера больше не смущать умы простых людей своими, без сомнения, душеспасительными, но слишком премудрыми речами. Он пообещал, что не будет, а сам с большим злорадством наблюдал за попытками незадачливых клириков не дать людскому воображению превратить его нехитрый ритуал в священнодействие с участием ангелов.
Должно быть, религиозное рвение было заразным, потому что тем же вечером Анхар изъявил желание проповедовать. Он созвал в свою комнату всех, кто был в отряде – правда, пришли немногие. Кого-то ввергали в панику рассказы о Тёмном Властелине, другие просто находили речи рогатого бесконечно занудными. Дейермер явился из вежливости. Кроме того, у Анхара на родине, в Вейхви́дейво́рте, некоторые считали его живым соратником Нергеддеона, участником Великой Войны – Дейермер находил занятным слушать легенды о тех днях с таким видом, словно в любой момент хрустнешь пальцами и скажешь: «Эх, славно мы тогда сражались! Таких бы, как я, хоть сотню – не сдали бы Тёмную Цитадель!» Напротив него, почти прижимаясь к мохнатому боку неэрн, пристроилась Тайко. Ноги напоказ – и как теперь слушать проповедь? Она всегда была такой – влекущей и безжалостной, как соблазнительные мраморные ангелы в ротондах Альдонии. Третьим стал здешний рыцарь, имени которого Дейермер никак не мог запомнить – то, что фон Ланциг, это ясно, а как дальше – Угальдвин? Или, может, Рихард? Простой рубака, но много кого знал на севере, когда надо – проявлял изобретательность, и с удачей накоротке. Дейермер ему сразу сказал, что никакой добычи скорее всего не будет, но этому, кажется, уже прискучила нажива – захотелось бессмертия, не в этом мире – так хоть на страницах летописей. Неудивительно, что он пытался притащить на проповедь монаха, которого Дейермер велел не пускать. В дороге Анхара маскировало альвестское чародейство, но говорить о Владыке Мрака он соглашался только в своём истинном облике – и лучше бы кому попало его не видеть. Монаху сказали ждать аудиенции в трактирной зале, а рыцарю объяснили, что если будет и дальше трепаться о делах экспедиции, то отправится своей дорогой.
Анхар подготовился: накрутил на рога красных и синих ленточек – без этого у неэрн не принято было проповедовать. Его расстроила скудность аудитории, но ведь сам Нергеддеон начинал едва ли не с меньшего – и вскоре слушатели были обрадованы вестью о том, что они-то и отыщут ключ к освобождению Тёмного Властелина. Дейермер привычно кивнул. Величайшей мечтой всех неэрн было вернуть Владыку, это алой нитью проходило через все их обряды, и в Вейхвидейворте решили попробовать, скоординировав с помощью высокого чародейства усилия многих верующих, отлить из их молитв оружие, которое смогло бы разрубить Нергеддеоновы оковы. Успехов пока не было; неэрн считали, что сила Обратной Стороны должна помочь – вот Анхара и отправили вслед за Дейермером, чтобы получше изучил тёмное отражение мира и подумал, как его использовать.
Но за обычными речами последовало нечто новое – поданное под видом величайшего откровения описание Обратной Стороны как действительной и физической темницы Нергеддеона. Ведь почему она мрачная: потому что Тёмный Властелин. А почему те, к кому она прикоснулась – Пробуждённые – гибнут? Почему Тьма не делает их сильнее, а убивает? Потому что Его сознание сковано и Его промысел искажён. Логично? Как дважды два. Конечно, Дейермеру стоило сдержаться. Но зачумлённые просители уже подточили его терпение, а он всегда не выносил любителей голословно рассуждать об Обратной Стороне. Чего он только не наслушался. Где обретаются души умерших? На Обратной Стороне! Где философский камень? Так на Обратной Стороне, коллега! Дорогая, я потерял свои очки. Поищи их на Обратной Стороне, растяпа. Дейермер поднялся и объяснил, что заточение Нергеддеона является чисто метафизическим, и оно не привязано ни к какому конкретному месту, так что искать Его узилище на Обратной Стороне так же бессмысленно, как и в подвале таверны.
– Но ты же сам говорил, – уязвлённым тоном воскликнул Анхар, – что ни в одном из других миров нет стольких, да простит меня Заточённый, мелких божеств! Чем они рождены, как не дыханием Его? Выходит, здесь Он! А если мы будем знать, где находится Владыка, то вернее сможем освободить Его!
– Так вот в чём дело? Думаешь, у вас не получается нанести удар, потому что вы не знаете, где оковы?
Анхар радостно кивнул.
– Не понимаю, – фыркнул Дейермер. – Ты всерьёз мне хочешь сказать, что у Владыки Мрака есть физическое тело?
Анхар напрягся. Утверждать подобное было бы святотатством.
– Ты никогда не верил, что у нас получится! – наконец довольно зло гавкнул он. Тайко отодвинулась: вдруг будет драка. – Считаешь, неэрн слабы, да? Кто тогда, если не мы? Ты, что ли?
– И в самом деле, кто? – едко промолвил Дейермер. – Так вот тебе идея. Боги тесно связаны со своими почитателями, причём связь эта работает в обе стороны. А представь, что пыхтение богов поднимается к Нему, и они тоже могут влиять на то, что с Ним будет? Может быть, вам пора проповедовать и среди богов?
Рогатый не сразу понял, но обида на его морде начала уступать место восхищению. Дейермер пожалел, что позволил подтолкнуть себя к таким откровениям.
Город безбожников
Ночь выдалась гнетущей: в обрывках Айдановых снов мелькали образы, вереница зелёных огоньков змеилась в почти священной темноте ночного леса, неясные фигуры плыли в дымке над болотом, гнусавя непристойные гимны, – вроде бы, это был отряд Дейермера, но как будто и нет. Мастер Бернхард – почему-то пузатый и с пышной бородой – шептал, что это он и был Дейермером. Потом вдруг Бернхард пропал, а щека оказалась на жёстком, колючем тюфяке.
В коридоре кто-то и в самом деле перешёптывался, дверь слегка скрипнула, как будто на неё надавили. Айдан насторожился. Подумал: если ворвутся, брошусь в них одеялом и, пока будут высвобождаться, сбегу. Или нет? Да нет, не смогу. И вот он просто лежал и ждал, пока разбойники придумают наконец, что делать с хлипким запором.
– А вы что тут забыли? – скомандовал кто-то, как будто Вальтер. – Ну-ка свалили обратно в свою помойку!
– Заткнитесь! – простонали в соседней комнате.
– И я вас двоих запомнил; называетесь торговцами, картошку возите, а на деле обычное ворьё.
За окном всё ещё было темно – хорошо, Айдан перевернулся на другой бок и накрылся с головой одеялом. И там была она. Только в прекрасном белом платье, хотя лицо почему-то расплывчатое, словно в капюшоне из снов – вот ровно таким и пришло это сравнение – они шли по монастырскому коридору, и Айдан всё хотел что-то сказать ей, но слова ускользали с языка всякий раз, когда им надо было отправляться в путь.
Снаружи кто-то взвыл, резкий голос приказал замолкнуть, и потом в самом деле стало тихо, но волшебство не возвращалось, и больше хронист не смог уснуть.
Спустившись по тёмной лестнице, пробравшись между столами в сумрачной зале, Айдан вышел на улицу. Над головою ещё догорали звёзды, но по мере приближения к восточному горизонту они беспомощно бледнели, да и небо там становилось рыжим, разогретое невидимым ещё солнцем. Над горизонтом облака легли тонкими слоями, как мечи, брошенные на кузнечный горн: сверху они были ещё тёмными, а снизу раскалились. ад самой дорогой небо царапнул белый коготь – падающая звезда. Неподалёку и другая вытянула бледный хвост, но никуда не двигалась. Монах мрачно воззрился на неё: в хрониках такие часто сопутствовали бедствиям.
Священник уже возился у алтаря, распаковывая книги и священные символы: благословляющую ладонь, всевидящее око, восемь чаш, а точней – тонкостенных металлических плошек, которые вкладывались друг в друга и символизировали восемь ступеней восхождения к Сияющему Престолу, восемь испытаний, ожидающих души на пути в Светлый Ормэн.
Как он серьёзно подготовился! – подумал Айдан. – Не могу вспомнить: что мы делали год назад в седмицу Малого Откровения? Неужто тоже столько бара… прошу прощения, священных предметов ворочали каждое утро? А чаши ровненькие, блестящие, как только сберёг в дороге – да у нас в Ланциге, когда наконец купили новые, кто-то на второй же день у одной погнул краешек, да так и не признался, а потом ещё один из братьев швырнул её в того, кто уверял, что, дескать, и с гнутыми таинство не становится недействительным – и она, конечно, не стала краше от этого.
Заметив Айдана, священник зашипел:
– Ну, явился наконец! Я уж сам за тобой хотел идти, – искры посыпались из непрощающих глаз. – На вот, раскладывай.
Ну, это, знаете ли, уже слишком! – возмутился про себя Айдан. – Я вам не какой-нибудь там ничтожный служка, я…
– Да, хорошо, хорошо, сейчас, – смиренно промолвил он. – Извините, что задержался.
Священник принялся бережно листать дорожное Писание, задерживаясь ненадолго на каждой странице – так делали некоторые клирики, утверждая, что даже беглый взгляд на богодухновенный текст для души аки нектар бессмертия. Айдан же начал вынимать одну за другой полукруглые чаши, покрытые снаружи резьбой с изображением восьми главных добродетелей, осторожно откладывая в сторону тряпицы, которыми они были переложены – но уже третью чашу почти что выронил, потому что над ухом ни с того ни с сего раздалось негромкое, но весьма отчётливое:
– Ты, надеюсь, умеешь одновременно работать руками и слушать?
Вопрос был риторический, но тот внезапный приступ ловкости, которым Айдан встретил его, послужил едва ли благоприятным ответом. А вот священник прекрасно справлялся с тем, чтобы листать, вставлять в нужные места голубые, расшитые серебряной нитью шёлковые закладки и говорить одновременно.
– Ты, значит, из Ланцига, да?
– Я… из Ланцига, – не решился врать во время подготовки к молитве, да ещё и не обдумав как следует.
– Выходит, я всё правильно понял. Мой хороший друг Рихард прислал мне птичку, сказал, что один из его монахов, по имени Айдан, отправляется в Хейвенфельт с ответственной и небезопасной ношей, – тут рука у хрониста снова дёрнулась, металл зазвенел о металл. – Просил меня догнать этого монаха и стать его, как бы это сказать, ангелом-хранителем на какое-то время, – прозвучало желчно и насмешливо. – А он-то, как оказалось, совсем и не туда едет.
– А как вы?.. – только и смог выдавить Айдан.
– Так ты, мальчик мой, не только что не скрываешься – всякому язычнику понятно, кто ты и откуда. Когда я вчера услышал, что тебя называют Айданом, сперва не поверил, но потом подумал: вряд ли в Ланциге было два Айдана и обоих в одно и то же время отправили с поручениями. Нет, не надо ничего рассказывать, я не хочу знать, что придумал Рихард и зачем он тебя втравил в это дело. – Хронист хотел вставить, что Рихард почти даже пытался отговорить его, но паузы для этого не представилось. – Так получилось, что мне действительно срочно нужно в Хейвенфельт, так что будь нам по пути, я б тебе составил компанию, как раз нагнал бы на Севериновом Валу, а так – придётся отделаться от тебя советом. Да ты хоть смотри, куда ставишь-то! – резко прикрикнул он и, протянув недобрую руку, поменял местами две плошки.
– Но в Толимаре…
– Так, это ты потом Рихарду расскажешь, я про это ничего не хочу знать. Твоё дело, сам решай, как поступать. Я бы тебе сказал: сделай, как Владыка подскажет, но ты же разве Его послушаешь? Так вот, совет, – сопровождённый пронзительный взглядом. – Никому не верь.
– Как это, совсем никому? – от удивления Айдан даже забыл шевелить руками, но тут же резкий тычок заставил его вернуться к работе.
– Да, и мне тоже. Рихард велел передать тебе: бойся того, с кем мастер Бернхард говорил в свой последний вечер, а ещё больше – спутников Дейермера, потому что если кое-кто из них всё-таки жив, то именно в нём твоя погибель. Как знать, – зловеще усмехнулся священник, – не я ли хаживал с Дейермером двадцать лет назад. Испугался? Правильно. Я ещё так понял, он дал тебе с собой что-то – нет, не надо мне ничего говорить! Я с этим ничего общего иметь не хочу! Похоже, он эту вещь очень сильно хотел удалить из монастыря. Видимо, сейчас она может начать притягивать опасность. Нет, я не знаю, какую. Я вообще, наверное, не должен был бы тебе этого рассказывать, но… Так, нет, это вот сюда поставь. Неужели у вас в монастыре всё держали в таком беспорядке? Тебе даже нельзя поручить расставить чаши!
Довольно невежливо оттолкнув Айдана, священник простёр над злосчастными чашами руки, две-три подвинул на каких-то полпальца и остался очень доволен собой.
– И вот я говорю: береги всё в тайне и ни в коем случае не показывай никому того, что дал тебе Рихард. Болтай тоже поменьше. А то ж ты мало того, что окружил себя крайне подозрительным народом, так ещё и говоришь о себе с каждым встречным!
– Но чем же они подозрительные-то? – застонал задавленный запретами Айдан.
– Тебе про каждого рассказать? – выставив благословляющую длань и убедившись, что всё безупречно, он бросил через плечо недоверчивый взгляд.
Какое-то время оба молчали. Священник, вроде бы всё сказал, что хотел и распевался, Айдан же от его советов почувствовал себя совершенно опустошённым. Это как же, получается, ни с кем даже посоветоваться нельзя? Но как ещё разузнать хоть что-нибудь о Дейермере и его злосчастном походе, если сидеть всё время с мрачным видом и затворёнными устами? Своими сомнениями он поделился со священником и спросил, как ему быть теперь, отягощённому этим советом.
– Ты можешь отправиться со мной в Хейвенфельт, конечно, – ответил тот, а потом, зловеще ухмыльнувшись, добавил: – если вопреки здравому смыслу веришь мне. Но, знаешь ли, одно упоминание Дейермера притягивает злодеев и демонов, как самая сладкая невинная душа, так что лучше бы тебе считать, что все вокруг желают тебе зла.
Айдан подумал, как это всё будет выглядеть: вот так вот неожиданно сдаться, повернуть, сказать, что передумал ехать в Толимар. Да и священник наверняка не даст расспрашивать о Дейермере – а тогда какой смысл в этом путешествии? Какое-то время он всё-таки колебался, но чем дальше – тем больше думал не о Дейермере даже и не об Ульрихе фон Ланциге, а о ней. Она ведь продолжит свой путь на север. Нет, – решил он, – пусть будет неизвестность, пусть кишат вокруг соглядатаи Нергеддеона, моё место всё-таки…
– Но, может быть, в Толимаре есть кто-то, с кем я мог бы, ну, поговорить, не опасаясь за свою жизнь?
– Ну, если ты совсем не хочешь слушать добрых советов, то можешь поболтать с каноником Бальдуином. С Дейермером он, правда, не ходил, но когда-то интересовался тем же, чем и ты. Потом оставил это – может быть, и тебя уговорит. Найдёшь его в кафедральном соборе. Я ему даже птичку могу отправить, чтобы он тебя не прогнал с порога. Так, всё, хватит болтать! Солнце уже почти взошло, нам пора заняться делом!
Он запел – довольно резким, но сильным голосом, растягивая гласные на концах строк, размашистыми движениями листая книгу от закладки к закладке, неспешно, но в то же время уверенно и почти не делая пауз между отдельными фрагментами; Айдан едва поспевал за ним, а пару раз и вовсе не попал в ритм, сбился и вынужден был ждать до начала следующей строфы. Другой рукой священник взял тонкий металлический стержень и ударял им в такт молитве по чашам. Пение смутным гулом отдавалось в своде ротонды, как будто камни тоже молились вместе с ними; звон серебристой нитью вплетался в узоры молитвы. Небо в разрывах между слоями туч раскалялось всё сильнее, и вот уже жаркий столп стал подниматься над горизонтом. Свежий ветер нежно щекотал ноздри, а где-то среди холмов синица, похоже, всерьёз решила присоединиться к их маленькому хору. Это было так непохоже на унылые, душные службы перед щелью святого Ремигия, что Айдан расчувствовался и вполне серьёзно представил себя воином духа на страже сонного, расслабленного мира.
Когда они закончили, священник тоже выглядел вдохновенным, взгляд его был всё так же пронзителен, но теперь в нём светилась мудрость и что-то даже более странное: словно он видел нечто недоступное взору – ангелов, кружащих в рассветном небе. Айдан и сам почувствовал, как стал ближе к Свету, а, обернувшись, увидел нескольких крестьян, застывших снаружи; с шапками, прижатыми к сердцу и выражением бесконечного благоговения на лицах – они стояли так ещё какое-то время после того, как всё завершилось и только камень дрожал от воспоминаний о молитве. Потом несмело, пригибаясь, боясь даже лишний раз дохнуть, они всё-таки зашли внутрь ротонды. Священник великодушно улыбнулся им, кивнул – и сделал Айдану знак начинать обычную утреннюю молитву.
***
Таким образом, священник со своими мрачными предостережениями оправился своей дорогой, а Айдан своей, только вот безобидный визит в архивы всё больше напоминал опасную экспедицию.
Во-первых, монах уже совершенно уверился в том, что мастер Бернхард умер не сам собой, но не мог понять, было ли это вызвано проклятьем Дейермера. Когда о последнем собеседнике мастера упомянул священник, Айдан тоже вспомнил, как на похоронах ехидничали по поводу любовницы – выходит, в свой последний вечер старик действительно говорил с кем-то и был весьма доволен беседой; может быть, речь даже зашла о Дейермере, и мастер решил, что за двадцать-то лет чары выветрились, и попробовал облегчить душу – не это ли его в конечном итоге сгубило? На логичный вопрос, почему тогда Бернхард не хлопнулся замертво прямо в таверне, Айдан ответил себе, что проклятье могло иметь отсроченный эффект, и тут же нафантазировал, что в таком случае оно наверняка заразно, и теперь собеседник мастера, если только ему не известно противоядие, тоже был в большой опасности – как, может статься, и один слишком любопытный монах, который мог подцепить проклятье, прочитав послание Бернхарда. Звучало натянуто, но ведь колдовство и не на такое гораздо, и Айдан так себя запугал этими подозрениями, что не решался больше трогать доставшееся ему наследие.
Дальше, вставал вопрос о том, был ли ночной гость Бернхарда невинным искателем истины или же он специально заговорил о Дейермере, чтобы сгубить старика и окончательно похоронить правду. В этом случае предостережения священника были по делу: следующей целью вполне мог стать и хлипкий монашек, преспокойно катящий на север с записками покойного. Айдан попробовал примерить роль злодея на своих попутчиков – правдоподобнее всего смотрелся Фродвин – и начал прикидывать, как изобличить его, но дело шло туго. Как вывести чернокнижника на откровения, было непонятно.
Не давала покоя и загадочная гибель ааренданнца, которая в караване то и дело скакала с языка на язык, причём убиенного уже уверенно кликали альвестцем, словно убили заморского пришлеца-чародея, а не одного из их местных приспешников, да и безобидное «закололи, когда болтался возле монастыря» порой превращалось в «зарубили, не таясь, перед всей братией». Айдана даже всерьёз спросили, каков из себя был убийца и как он сам уцелел во время побоища – едва удержался от того, чтобы приписать себе пару подвигов. Но смех смехом, а слишком уж подозрительно совпало: ведь мастер Бернхард умер в тот самый день, когда поблизости шастал чародей – этому и никакой отравы не нужно, чтобы сгубить человека, притом самым незаметным, недоказуемым образом. Недаром Шаан говорил, что развалить обвинение в убиении при помощи колдовства – это плёвое дело. Но если старика угробил ааренданнец, то кто разделался с ним самим, да ещё так ловко, что убийца скончался раньше своей жертвы? Во всей обители только мастера Рихарда можно заподозрить в способности одолеть чародея, если только не принять во внимание слегка фантастический, но оттого ещё более притягательный вариант: что мастер Бернхард сам, почуяв приближение насильственной кончины, отыскал негодяя и, отмстив ему, спокойно отдал Владыке душу. Поразмыслив, Айдан соорудил и более сложный сценарий, в котором ааренданнец вызнал у старика о Дейермере, но потом обоих угробил Фродвин. К сожалению, хотя любую из догадок можно было вставить в хронику, их обилие не помогало понять, как и от кого защищаться в дороге несчастному историку. А ещё ведь и сподвижник Дейермера прибавился в качестве действующего лица! Одно было приятно – среди путников никто не напоминал ни самого́ загадочного колдуна, ни эльфийку, ни старуху, ни толстого южанина, ни тем более рогатое чудовище.
Однако не только Айдана беспокоили ланцигские дела. Вальтер то и дело подлавливал кого-нибудь, чтобы поговорить наедине – и все вскоре начали догадываться, что рыцарь не просто так примкнул к отряду, а по герцогскому велению расследует убийство ааренданнца, дабы голову душегуба выдать альвестскому дознавателю и тем купить его снисхождение. Подробности некоторых бесед очень скоро становились общим достоянием, – например, все каким-то образом узнали, что у Шаана на значке не ворон, как у всех гевинтерских инквизиторов, а чайка – и, стало быть, он не тутошний, а из само́й Альдонии, великого южного города, расположенного на берегу Срединного моря у самых границ Гевинтера. Обломав зубы об Этельфледино молчание, Вальтер отыгрался на Годфруа. Тот сперва всерьёз поверил в россказни о строгих обычаях Северной Марки, которые запрещают женщине путешествовать в компании кого-либо, кроме лишь близких родственников или особо уполномоченных людей – и очень забеспокоился, начал рассказывать, как они с ней познакомились в Аррекьо, совать Вальтеру текст договора и, пока рыцарь читал, даже шёпотом осведомился у Айдана, можно ли как-нибудь понарошку обвенчать их с Этельфледой – причём желательно так, чтобы она ничего не узнала. Когда Шаан ему сказал, что Вальтер всё придумал, чуть не дошло до поединка – к счастью, Годфруа слишком боялся, что его госпожа узнает, сколько всего он разболтал рыцарю, и предпочёл помириться.
Айдан с трепетом ждал собственного допроса и, как ему казалось, недурно отполировал враньё, но Вальтер, подсев к нему на привале, стал совсем даже не про Бернхарда спрашивать, а про тонкости ритуалов, и до того удачно изображал любознательного простеца, что монах расслабился и дал себя увлечь в дебри практической теологии. Когда дошло до свадебных обрядов, он почти посыпался – в монастыре-то немного практики! – но ловко вывернулся, спросив, о каком браке речь – первом или повторном – на что рыцарь беззаботно брякнул: «Да какая разница?» – и Айдан захлопнул капкан, с притворным гневом обвинив его в приравнивании первого, настоящего брака, к повторному, который не более чем прикрытие для блуда. Вальтер хохотнул и объявил, что монах парень что надо. Они расстались на дружеской ноте, а хронист почти открыто пялился на Этельфледу, гадая, заметила ли она его победу и надеясь на ответный взгляд – но куда там. Впрочем, рыцаря он теперь уже не так боялся и, когда тот спросил немного погодя, не шатался ли кто-нибудь подозрительный возле монастыря в вечер перед смертью мастера Бернхарда. Айдан рискнул рассказать ему про ночной поход старика в трактир, но о проклятье Дейермера умолчал, конечно же. Вальтер сперва призадумался, но потом сказал, что ааренданнец к тому времени уже, наверное, валялся в переулке – и больше не мучил хрониста.
В целом, следующие несколько дней были бедны событиями. Новых сведений о Дейермере или об Ульрихе фон Ланциге уже никто сообщить не мог. В одной из таверн, где останавливались путники, Виллем сыграл в гляделки с проезжим герцогским гонцом и показал ему решётку из пальцев – такую же, как рассуждавшему о богах учёному. У гонца были пышные, сросшиеся на переносице брови – про таких в народе говорили, что это оборотни, поэтому внимание незнакомца не слишком удивило его – гонец просто ухмыльнулся и подмигнул Виллему, и это явно была не та реакция, на которую тот надеялся. Зато ужимками южанина заинтересовался Вальтер, который после этого стал присматриваться к нему. Айдан тоже подумал, что сложенные пальцы могли быть условным знаком агентов Соединённых провинций, но, право же, настоящему лазутчику стоило бы делать свою работу немного более скрытно.
Караван пополнился ещё одним монахом, и поистине поразительным: с каким-то жалким и явно полупустым мешочком на длинной палке, в грубых сандалиях на босу ногу – это ранней весной-то! – с многодневной щетиной и лысиной во всю голову, только едва обрамлённой по бокам и сзади короткими белыми волосами. Его сухая, морщинистая кожа была даже чуть темнее протёртой в нескольких местах рясы, зато зубам – идеально белым и отменно сохранившимся – позавидовал бы и иной епископ. Пока все остальные уныло тащились верхом, он с завидной прытью чапал на своих двоих, то и дело громким, хоть не вполне приятным голосом принимался распевать гимны и непременно оказывался рядом, когда кому-нибудь надо было подтолкнуть застрявшую в луже телегу, починить колесо, поднять упавший тюк или просто развеять дорожную тоску. На привалах он собирал вокруг себя крестьянскую малышню и растолковывал про Свет и Владыку, причём как-то чудно и, на вкус Айдана, не вполне канонично. Поднимет, к примеру, с земли пустой жучиный панцирь, красивый такой, с перламутровым блеском – и вот тебе готова притча про тщету мирских забот и устремлений. Детишкам-то, конечно, это было больше по сердцу, чем скучные проповеди с примерами из священной истории. А уж когда он с радостными криками полез купаться в жгуче холодном, едва освободившемся ото льда озерце, Фродвин вполне серьёзным голосом предположил, что это какой-нибудь давно почивший святой угодник, чьи мощи потревожили разбойники. На ночь тот, впрочем, не под кустом завалился, как некоторые ожидали, и даже не где-нибудь у ротонды, а забрёл в дешёвую гостиницу и отужинал, обнаружив отменный аппетит. Наверное, такие, желчно заметил Шаан, и грызут в трактирах ложки. Тем не менее, именно это убедило всех, что перед ними живой человек, и вскоре странники знали уже, что зовут его Ингольбе́рт, что он подвизался в скиту посреди глухомани, а теперь отправился в паломничество к твердыне Ордена Чаши. Почему туда? А почему бы и нет, в самом деле.
Лицо брата Ингольберта никогда не покидала доброжелательная, если не сказать ласковая, улыбка. Даже когда Вальтер его стал подначивать, неся какую-то блудотень про искушения плоти, а также сговорчивых и пышнотелых служанок, он только качал головой и улыбался. Осмелев, Айдан попробовал завести с ним обычный свой разговор про Дейермера, но Ингольберт весьма уверенно заявил, что ничего о нём никогда не слышал, и посоветовал – коли уж ты, говорит, грамотный – чаще читать священное Писание. Да я-то что, против как будто? – фыркнул про себя монашек. – Вот если бы там про Дейермера что было – не вылезал бы оттуда!
А раз не получалось насыщать грядущую книжку содержанием, Айдан стал фантазировать по поводу миниатюр. Каким бы вышел Дейермеров отряд из-под пера ланцигских иллюминаторов? Повесили бы у предводителя над ухом демона с крылышками, непременного соучастника злых дел? Отринули бы они прискорбное искушение изобразить всех жалкими, с искажёнными пропорциями – обычная месть хронистов язычникам, – убоялись бы разных нетривиальных персонажей? А может, сказали бы, что важен только Дейермер и его бы отрисовали с бородой, как полагается, всех остальных оставив неоформленным сонмом? Айдан представил, как вожак бредёт среди редких, чем-то на разветвлённые кистени похожих деревьев, протирает боком узорный синий фон, а за ним шествует, бряцая латами, многоногое, многоголовое чудовище. А как поступят с Обратной Стороной? В Аойне бы сплели чёрные, золотые загогулины – и вот тебе провал не пойми куда, впадающий в орнамент на полях; гевинтерцы приземлённей – нарисуют чёрное пятно на земле и скажут, что так и надо.
Между тем, Вальтер оказался не только воякой, но и практически бардом: на второй вечер достал лютню и давай распевать разбойничьи удалые песенки. Голос у него был мощный, а пальцы так и бегали по струнам; тени плясали на блестящей алой равнине его лба, золотистые змеи копошились в бороде, и каким-то языческим лукавством полыхали глаза – такого запросто представишь на миниатюре в роли Падшего-искусителя ведущим за собой танцующие души прямиком в чёрную глотку Долины Утрат. Все собрались послушать его: Фродвин укатывался над незатейливой похабщиной, Виллем молча пил, Годфруа сутулился, кулаки упрятав между коленями. Она сидела чуть поодаль, но тоже внимала; предательский огонь, проникнув под прежде непроницаемую маску из теней, выхватывал один из уголков её довольно тонких и бледных губ – и этот уголок временами чуть приподнимался. Когда Вальтер в очередной раз отставил свой инструмент, отшучиваясь и заявляя, что не всё из описанного в последней песне довелось испытать лично ему – что, конечно же, вызывало только новый взрыв хохота, – она поднялась, подошла к нему и сказала, что тоже хотела бы сыграть, хотя, быть может, и не к такому увеселению всех присутствующих. Рыцарь очень удивился, даже ничего ответить не смог, а просто с разинутым ртом протянул ей лютню. Она села рядом, сплетя между собою ноги, в задумчивости, словно сомневаясь, выйдет ли у неё что-нибудь, провела по струнам пальцами – те как-то нелепо звякнули в ответ. Вздохнув, она прикрыла глаза запела неожиданно высоким и не очень громким голосом, играя гласными и растягивая окончания, лишь изредка проводя по струнам несмелыми пальцами, что так и не расстались с перчатками, но эти редкие звуки вплетались в её песню настолько удачно, что ни убавишь ни одной, ни прибавишь. Айдан боялся пошевелиться, он так и слушал бы до самого утра её голос, такой чистый, такой хрупкий, и в то же время такой тёплый, в нём было что-то такое, как будто она им хотела согреть кого-то отсутствующего, кого уже никогда не увидит. Она пела – нежданный поворот – на аойненском, и это было что-то про девушку, ждущую кого-то из военной экспедиции, хотя за игрой голоса иной раз непросто удержать в голове сюжет. Закончив, она как на Обратную Сторону провалилась, и даже телохранитель ходил и спрашивал у всех, не видел ли кто его хозяйку, и лишь к утру обнаружив её спящей, вздохнул с облегчением.
С неспокойной душой выйдя на улицу, наполовину надеясь увидеть её, а наполовину просто рассчитывая побыть наедине со своими переживаниями, Айдан едва не врезался в крепко пахнущую табаком громаду Виллема, который вытащил изо рта трубку и твёрдым голосом пояснил, что песни и музыка – дар Заточённого. А то, чем Вальтер занимается – это вообще чистой воды распутство.
– И вот меня удивляет, – снова закусив трубку, пробормотал он, – что у вас даже монахи терпят такое, против чего у нас восстал бы всякий порядочный человек.
***
Толимар повёл себя весьма предупредительно: уже после полудня путники хорошо понимали, что приближаются к этому оплоту вольнодумства, твердыне чужеродной пугающей силы, к этой, как с уверенностью провозглашали некоторые из монастырских соратников Айдана, гнойной язве на теле Гевинтера. Как бы то ни было, окрестности его выглядели куда приятней унылых и пустынных холмов, коими столь обильно баловала гостей Северная марка. Сперва земля вспучилась, оскалилась шершавыми каменными глыбами, окрашенными подчас в самые удивительные тона: многие были покрыты зеленоватыми, а то и ржаво-красными пятнами. В теснинах между ними начали попадаться деревья, затем рощицы, а в одной из ложбин притаилась даже целая деревня.
К городу странники подъехали на закате. В небе Айдану чудилась затянутая дымкою равнина, разделённая надвое рекой из чистого золота; на её фоне тёмными ступенями поднимался холм, увенчанный знаменитою башней: круглой и дерзновенно высокой.
Толимар окружали двойные стены: внешние кольцом обнимали весь холм, нависая над рекой, а внутренние, в свою очередь, возвышались над ними, отгораживая от мира простецов подлинных повелителей этого места – ааренданнских волшебников. Как хорошо было известно, постройку этих стен они заставили оплатить Гевинтер.
Скрипя цепями, с зубцов свешивались клети, в которых то совсем очищенные скелеты, а то и свеженькие, засиженные вороньём – разбойнички, захихикал Фродвин, тати словленные, да выставленные на поруганье. Айдан удивился: вроде бы, ааренданнцы выставляли себя цивилизованным, утончённым народом, которому чужды страсти необузданных северян, в том числе нездоровая склонность уродовать останки преступников. Чернокнижник весело заклекотал и ответил, что, может быть, они и цивилизованные – безнадёжно исковеркав это слово – но нас тут всех считают вахлаками, которых надобно пужать, да покрепче, чтобы не бедокурили.
У ворот уже толпились путники, приехавшие, должно быть, надведерским трактом. Кучка неопрятных старух собралась тесным кругом на тюках и делилась свежими сплетнями, изобретая по ходу новые, трое добротно одетых мужчин с притороченными за спиной арбалетами задумчиво курили, малышня с радостными криками носилась вокруг телеги, счастливо не замечая вялых, утомлённых окриков ссутуленной, бесцветной женщины с усталым и грубым лицом. От самых ворот – нелепо низких для такой величественной стены – раздавались крики, весьма далёкие от одобрительных.
– Их поди пойми, – сплюнув, проворчал Фродвин. – То заходи кто хошь, то тебе в каженную сумку, в каженный карман залезут. Бывалось, до глубокой ночи выстаивал.
– Да, похоже, мы тут надолго застряли, – откликнулся Шаан.
– Вон, как их припекло, – прищурив глаз, промолвил Вальтер. – Убийство, потом ещё и орки…
– Подаааайте монеточку! – к странникам подскочил тонкорукий и тонконогий чумазый мальчуган, призывно дрыгавший ладонью и совавший её то к одному, то к другому. Рожица была до крайности несчастная – Шаан размяк и полез в суму, а этот уже и хныкать начал, чтобы не упустить своего.
– А ну пошёл! – рыцарь несильно пнул его ногой в спину, да так рассчитал, чтобы, споткнувшись о ногу инквизитора, попрошайка наверняка грохнулся. – Ещё раз тебя увижу – сдам герцогу на кухню, понял?
– Таковской руготни давненько не слыхивал, – хихикнул Фродвин, когда мальчишка поплёлся прочь, сквозь зубы понося жадюг.
– Вальтер, за что вы его так! – воскликнул инквизитор, всё ещё державший злополучную монету и явно раздумывавший, не догнать ли бедолагу. – Это же наверняка сирота, разве мы?..
– Сирота или там чего, но я таких знаю: будет хныкать, весь изойдётся соплями, а стоит вам отвернуться – подрежет кошель! Сколько был в Толимаре, тут вечно этих…
– Разве вы можете быть уверены, что это действительно вор?
– Да полноте, любезный господин! Так и клыкастики не бранятся! Вот вам длань – из ентих, скрадчиков!
– Скажете, вас никогда детишки не грабили? Вот вас, моя прекрасная госпожа, грабили детишки?
– Что? Да, и однажды украли очень дорогую мне вещь. Это было… – заканчивать она не пожелала.
– Ну, вот!
– Я не знаю… – пробормотал Шаан. – Всё-таки это мог быть настоящий сирота.
Чуть в стороне от остального люда собралась громкая и самодовольная компания рыцарей. Привязав лошадей к столбикам, которые тут, похоже, специально врыли для ожидающих, они бранились, распевали более чем легкомысленные песенки и голодно поглядывали на крестьянок. Позади маячила довольно просторная клетка на колёсах, в которой прутьями служили крепкие, толстые брёвна. Внутри угадывались крупные тела, но ни чьи, ни сколько, понять было нельзя. Из рыцарского роя протолкался жизнерадостный толстяк в меховом плаще, у которого щёки торчали над бородой как два спелых, блестящих яблока, а мясистый, неровный нос напоминал кусок непропечённого теста. Он деловито направился к путникам, и не пройдя половины пути, завопил:
– Вальтер! Хитрый лис, ты же за разбойниками охотился! Решил передохнуть с приличными людьми?
– Роги́р! – живо отозвался тот и, отодвинув с дороги Айдана, вышел навстречу. – А я и поехал, но вот, видишь… – он развёл руками.
– Ладно, потом расскажешь!
– А что это у вас там? – Вальтер указал на клетку. – Коров, что ли угнали?
– Да каких коров… – Рогир обернулся, словно проверяя, не коровы ли там в самом деле. – Да ты глаза-то разуй! Там же орки! – сразу несколько ртов за спиной у Айдана шумно вытолкнули воздух, а усталая крестьянка вскочила и при помощи пинков и недобрых окриков резво собрала своих чумазых и теперь весьма недовольных детей на телеге. Старухи замолчали, хищно вперились в клетку, а потом засудачили ещё активней.
– Орки? – Вальтер явно удивился. – Вы их, что ли, на зиму засолить хотите? Они ж давно не платят ни за клыки, ни за шкуры, какой теперь смысл их везти?
– За наших точно отвалят! – бросил Рогир, и уверенности в его голосе хватило бы на пятерых. – Знал бы ты, как мы с ними столкнулись, – он приник почти к уху Вальтера, но тех обрывков слов, которые донеслись до Айдана, и того смятения, которое они вызвали, хватило, чтобы сложился образ ещё одного Пробуждённого, ставшего мостом для орочьего набега. – А ты чего? – тоже подметив, как изменился в лице собеседник, спросил Рогир. Вальтер не сумел выдавить и слова. – Да не говори только…
Кивок.
– Вот зараза.
– Ваши орки тоже разбежались? – почти шёпотом уточнил Вальтер.
– Пара или тройка, – гордо заявил Рогир. – Раньше клыкастые были посмелей, скажи?
– Точно, – кивнул Вальтер. – А этих зачем притащили, – он посмотрел на клетку.
– Ну, так не уберегли волшебники – пусть расплачиваются – нет разве?
– Допустим.
– Слушай, да что ты, как зануда? Пошли пропустим по кружке?
Тут уже Вальтер махнул рукой и отправился за ним следом. Воинство приветствовало их нестройными, не вполне пристойными к тому же окриками. Айдан почему-то представил, что они сейчас и её позовут с собой. Но, на счастье, они не позвали, а она тоже не напрашивалась.
– Что думаете, – проскрежетал Фродвин, – не увидим больше вояку?
– Почему? – откликнулся инквизитор.
– Так нас проводил до Толимара – и всего делов?
– М-м, может быть.
В голосе инквизитора было сомнение. Айдану тоже показалось, что Вальтер кого-то из них подозревает в убийстве ааренданнца и не отстанет, пока не докопается до правды – или не выбьет признание; от северного правосудия вряд ли стоило ждать справедливости. Наверняка рыцарь уже знал, что рядом с ним – тот самый монах, которого считают колдуном. Почему бы всё на него не повесить? Тут ещё подумаешь, – грустно констатировал Айдан, – кому сдаваться: Вальтеру или Шаану, признаваться ли в убийстве колдуна или старого хрониста. Задержка у ворот была отсрочкой перед застенками, от которых он бежал, отказавшись ехать в Хейвенфельт, и которые всё равно настигли его. Ошалев от ожидания, Айдан стал бродить среди путников и в какой-то момент обнаружил, что его передвижениями никто и не думает интересоваться. Можно было добраться до ближайшей рощи, а там… Накормить пару страждущих волков, наверное. Он признался себе, что жизнь в одиноком скиту посреди белого пятна на карте совсем не для него, лучше уж хлеб и вода, и вернулся к остальным. Они как раз искали брата Ингольберта, но тот как на небеса вознёсся.
– Я завтра пойду к оружейнику. Хочешь со мной? Выберем тебе палочку, – увидев Айдана, промолвила Этельфледа. Её голос, монотонный, но добрый, придал ему немного уверенности в борьбе с предчувствиями. Он радостно кивнул, и воображение наполнилось картинами предстоящего похода.
Западное небо отгорело, и только узкая полоса синевы держалась ещё под натиском звёздного воинства. На стенах зажглись яркие бледные огни, не мигавшие, не чадившие – явно магические. Смотреть на них было больно, приходилось либо сидеть лицом в другую сторону, либо всё время рыскать глазами по земле, прикрываясь ладонью от жестокого пламени. Вокруг ворот же зажглись обыкновенные жаровни – Айдан всё не мог понять, чем их топили в этой пустыне, да так жарко – углём, что ли? Особенно пугливые монахи не преминули бы ввернуть: душами грешными! Странники, сделавшиеся при этаком освещении похожими на привидений, роптали, прикидывая, не пора ли прямо тут уже встать лагерем. Виллем не выдержал: достал несколько полосок солонины, предложил соседям – те вежливо отказались – и принялся жевать. Проглотил одну, вторую – и тут наконец издевательский лязг возвестил о том, что Толимар готов-таки принять очередную дозушку шелупони, как желчно выразился Фродвин – после подробного досмотра, конечно же.
Ворота медленно, по одному пожирали путников, и – виной ли тому беспокойные огни вокруг них или мучившие Айдана дурные предчувствия – они в этот час более всего напоминали вход в преисподнюю, подле которого демоны, вооружённые списками грехов всех тварей начиная с самого сотворения мира, вершили суд, назначая каждому его судьбу на оставшуюся вечность. Крестьян заставляли выворачивать убогие мешки, стражники даже не погнушались разворошить копну соломы в одной из телег. Фродвин ворчал, что со своей поклажей он едва ли и к утру окажется внутри. Даже Этельфледа почему-то выглядела озабоченной и прошептала своему телохранителю, что зря отправилась в Толимар. Айдан в какой-то момент уже перестал терзаться и просто тупо дожидался своей судьбы. Его даже не тревожило то, что чародеи наверняка почуют краденую пирамидку и обвинят в контрабанде магических артефактов. Как знать, может, ограничатся конфискацией. Легко пришла – легко ушла, да и назначение её по-прежнему оставалось загадкой.
Когда уже пара десятков шагов осталась до моста, со словами «Ну, вы ведь не против?» пододвинулись рыцари, заодно вернув бродягам Вальтера, всем довольного и уже не вполне трезвого. Стражник, довольно гаденький, с мышиным вытянутым вперёд лицом и торчащими из носа серыми волосками едва глянул на подорожную и сразу заинтересовался клеткой. Голова его закачалась из стороны в сторону, силясь заглянуть в узкие щёлочки между брёвнами, чародейский огонёк на конце бронзового жезла взмыл вверх, но среди движущихся теней различить можно было только тёмную бездвижную груду.
– Это что у вас? – требовательно спросил страж.
– Так орки ж, – гулко грянул Рогир и несколько рыцарей хохотнули вслед за ним. – Не уберегли – так расплачивайтесь, нет? – он повторил, как заученное.
– Орки? – почти оттолкнув его, стражник неуклюже, какими-то рывками устремился к повозке. Двое его коллег оторвались от дел и с любопытством посмотрели ему вслед; один из них даже забыл вынуть руку из тощего мешка очередного крестьянина. Отблески колдовских огней и настоящего, живого пламени дрожали в их глазах.
Когда длинный нос почти уже просунулся в клетку, что-то внутри пошевелилось. На сердце Айдана легла смутная тяжесть, словно воспоминание о давней ошибке, а следом этот комок внутри прорвался волной паники. Толстенные брёвна клетки разорвало, окатив рыцарей щепками – одному воткнулась в плечо, другому по щеке полоснуло. Крыша грохнулась неподалёку, разбившись о камни. Орки одни за другим спустились на землю – трое, перевязанные жгутами молний, с непроглядной чернотой в немигающих глазах. Айдан видел то стену крепости, то совершенно голый утёс, нависший над мрачной равниной, то укромный пятачок, окружённый шестёркой стоячих камней, на котором грелся у костра дряхлый, скукоженный орк. Он поднялся и стал звать кого-то, загребать лапищей. На краях камней замелькали тени. С трёх черноглазых клыкачей прянула молния, прямо в сердце ударила мышастого стражника, швырнула его к самым воротам. Оттуда уже спешили маги, высылая вестниками сгустки фыркучего пламени – жахнули в орков, у одного рука обуглилась, он даже не поморщился. Молнии всё ползли вверх, уже, как пальцами, вцепились в зубцы на стене, пару выкрошили, но и там ааренданнцы выскочили – отпугнули вражеские чары, свои вниз бросили, да не свалили клыкастых. Рыцари забегали, но с колдунами не стали связываться, Рогир вскричал: «Защищаем людей!» – и сам подхватил двух ребятишек, а их родителям гаркнул, чтоб тоже драпали. И вовремя: чернота, проступив сквозь орков, разродилась волчьей стаей – не под стать клыкачу-всаднику, но всё равно злющими, клыкастыми бестиями. Одна замешкавшегося бойца тяпнула за ногу и протащила, как мальчика, но не загрызла насмерть, а, бросив беднягу, ринулась к чародеям.
Айдан успел отойти, но кто-то подобрался сзади, поставил подножку, бросил на спину – и, взгромоздившись сверху, стал душить. Злодей выпростал зубы, на смятом лбу надулась жилка – один из картофельных.
– Давай скорей! Колдун сгинет – и волшба его развеется, – подзуживал его дружок.
Душитель был силён, но Айдан успел прохрипеть по странному наитию:
– Я сгину – погибнут тысячи!
Хватка лишь чуть ослабла, мрак отступил немного, и тот, другой, оттолкнув пугливого, сам замахнулся кинжалом со злющей рожей – в плечо ему вонзился арбалетный болт, отбросив в сторону. Кинжал выпал. Она была как тёмный воинственный ангел, и огни со стены одели её в пылающую корону.
– А ну, прочь! – крикнула она.
– Ведьма! – взвизгнул душитель и, подхватив нож, бросился к Этельфледе. Её собственный нож, с пояса, раскроил мерзавцу ладонь, а Годфруа, не замарав и меча, плечом отбросил селянина.
– Не трогай её, негодяй! – прозвенело гневное.
