Додекафония

* * *

Устроился за стойкой, заказал пива. Пока пена в бокале игриво потрескивала, а запотевшее стекло приятно холодило руку, с ностальгией осмотрел убранство бара. Почти ничего не поменялось: лампочка тем же тусклым сиянием освещала белую кирпичную стену с доской, исписанной мелом; на полках друг к дружке прижимались бутылки всех цветов радуги; вместо плаката с лозунгом: «Доброта – бесплатно!» повесили Мону Лизу с пририсованным к руке коктейлем с зонтиком.

Пока изучал оскверненный шедевр итальянского мастера, к стойке прислонился высокий сутуловатый гость и молча щелкнул пальцами бармену. Тот торопливо налил ему рюмку текилы и поставил рядом блюдце с лаймом.

Сутулый благодарно кивнул, вальяжно облокотился на стойку, взял в одну руку рюмку, в другую лайм и, не имея поблизости иного собутыльника, повернулся к Сашке.

– И не иссохнет мой бокал покуда жив я буду! Твое здоровье! – разорвал он трезвую почти что целомудренную тишину зала.

– И вам долгих лет, – поддержал Сашка, приподняв бокал.

Сутулый резко выдохнул, выпил, слизал соль с рюмки и тут же закусил лаймом. На вид он казался карикатурным спившимся поэтом с едва уловимыми остатками благородства на лице. Неряшливая прическа с седыми висками, подернутая той же белизной щетина, темные глаза с ироничным пьяненьким прищуром и решительный нос с горбинкой. На сутулых плечах висела не по размеру широкая рубашка с закатанными рукавами, верхние пуговицы оставались расстегнутыми – выглядывал крестик на серебренной цепочке. Худощавое запястье украшали дорогие на вид часы.

Сутулый, отрекомендовавшись Николаем, продолжил:

– Слушай, Витьке хочу предложить арфу в зале поставить. Ей-богу разорюсь, но возьму. Взять?

– Почему бы и нет, хороший инструмент.

– Заметано! – выдохнул Николай точно не хватало ему лишь одобрения Сашки, – парагвайскую поставлю, а дурь в мою башку обезьянью ударит – саунг из Мьянмы привезу, – затем взял паузу, внимательно оглядел Сашку и добавил, – скучаешь-то чего? На концерт сходи.

– Только что оттуда.

– Чего поют?

– «Crossroads». Кавер от «Cream».

– Хм… – приятно удивился Николай, – чего ушел, не понравилось?

– Не особо оригинально, но… – задумался Сашка, – сойдет.

– А! – довольно протянул Николай, – оригинальность любишь? Похвальное стремление.

– Во всяком случае чужие песни играть, да еще в чужой аранжировке можно с лицом попроще, а тот кучерявый слишком уж выпендривался. Ему в пору не гитаристом быть, а актером театра Кабуки.

– А чего ж ты хотел? В наше время поди придумай чего новое. Проще проторенной дорожкой пойти – не оступишься. Кавера нынче хорошо заходят. Мы, считай, живем во времена повального переосмысления всего и вся.

– Нужно всего лишь подумать хорошенько.

– Это точно! – увлеченно подхватил Николай, – знаешь, мне по юности пионерской вопрос один спать не давал: если нот всего семь, наступит ли момент, когда уникальные мелодии закончатся? Даже письмецо в газету отправил. И чего ж, думаешь? Опубликовали письмецо и ответили доходчиво.

– Вероятно газетчики успокоили, что опасения ваши напрасны. Даже для мелодии всего из нескольких нот сочетаний миллиарды. Прибавьте к этому длительность, гармонию, ритм и все такое прочее…

– Сечешь! – рассмеялся Николай, – чем по жизни занимаешься?

– Пианино настраиваю, – уклончиво ответил Сашка.

– О! Полезная профессия – востребованная. А рояль наш под силу?

– Да хоть орган в соборе Святой Цецилии, – пиво понемногу расшевелило – настроение пошло на поправку.

– Стало быть позовем, – весело подхватил Николай и щелчком пальца приказал бармену повторить. Тот молниеносно исполнил.

В зал с шумом ворвалась стайка гостей.

– Санька! – послышался позади радостный голос Генки, – подъехал все-таки? Крутяк!

Генка подбежал к стойке, поздоровался за руку с Николаем, затем с Сашкой и переключился на бармена, – ливани пивка! – велел он и подставил ему ладонь. Тот от души по ней хлопнул.

Николай с ухмылкой оглядел Генку:

– Опять ты, Геннадий, спирт лакаешь как кот молоко. Бешеного кабана напоить и того безопасней. Налей ему безалкогольного чтоб не бузил слишком, – приказал он бармену.

– Светленького сделай, и для лучшей усвояемости шот водки рядом поставь! – распорядился Генка.

Бармен налил.

«Всегда пил как в последний раз», – припомнил Сашка, глядя как Генка ухватился за рюмку.

– Витька чего ответил? – спросил Николай у Генки.

Генка только поморщился в ответ, выпил водку и приступил к пиву.

– Геннадий, ты же понимаешь, что наличных денег у населения скоро вообще не останется? – нарочито серьезно спросил Николай и выпил текилу, – куда ни плюнь везде переводы; даже у грузчиков что мне холодильник старый из квартиры выносили – оплата по карте.

– Мне-то чего? – ответил Генка, налегая на пиво.

– Простота святейшая. Чего ж тебе на улице в шапку кидать будут? Орехи как белке в парке?

Генка поперхнулся.

– А лучше «ИП» открой, – продолжил Николай, – купишь себе мобильный платежный терминал, а почитатели твои безналом расплачивается станут – как в супермаркете, а ты им чек за прослушивание песен.

– Да не будет такого, – отмахнулся Генка, – в печке что ли всю бумагу сожгут? – спросил он и, достав из кармана мятые купюры, расплатился с барменом.

– Подумай-подумай, – поучительно посоветовал Николай, – в Европе уже везде так. От жизни ты, Геннадий, отстал – как доисторический щитень.

– Пойдем, Санька, в другой зал, – хмуро протараторил Генка, – Там… Повеселее.

Николай рассмеялся и намекнул бармену на третью. Сашка наспех допил остатки пива и потянулся вслед за Генкой.

* * *

Гостей заметно прибавилось. Поперек коридора успели повесить гирлянду с надписью: «C днем рождения!», под ней кучковались любители повертеться перед объективом.

Генка, казалось, знал всех: охотно раздавал приветствия, весело подмигивал девчонкам, перекидывался шутками с ребятами, даже персонал почитал за своего. Для него словно со студенчества ничего не поменялось: он и теперь вел себя тут по-хозяйски. Сашка напротив: вглядывался в лица, надеясь найти хоть одно знакомое.

Абажуры тем временем погасли. Место на сцене занял дредастый диджей в режущей глаза желто-зеленой майке; пока он возился с виниловым проигрывателем, гости с нетерпением ждали начала танцев.

Генка проводил Сашку к длинному столику. Там, судя по взрыву теплых приветствий теснились закадычные друзья Генки. Многие полезли к нему обниматься – то ли оттого, что безумно соскучились, то ли оттого, что уже здорово набрались. Генка представил Сашку остальным, но за шумным галдежом его появление прошло почти незамеченным. Среди ребят Сашка узнал официантов что бегали по клубу и музыкантов со сцены.

Генку с Сашкой усадили друг напротив друга и поставили им по бокалу. На столе возвышалась многолитровая «башня» с краником, откуда можно было поживиться пивом.

* * *

За столиком наперебой шутили, вспоминали забавные истории о клубе, его обитателях и персонале. Генка поддерживал и, как всегда, выглядел душой компании – его байка о том, как в разгар ночного веселья по клубу бегал одуревший от громкой музыки поросенок, имела необыкновенный успех. Сашка сидел молча и лишь участвовал в чоканье бокалами после бесконечных душевных тостов за долголетие и процветание «Завала».

Диджей к тому времени вовсю крутил заводные регги-хиты. Всеобщий застольный галдеж постепенно перерос в скромные междусобойчики. Кто-то поскакал на танцпол, другие на улицу перекурить; остался гитарист с барабанщиком, влюбленная парочка и еще несколько ребят чьих имен Сашка так и не успел запомнить.

Никак не выходил из головы новый знакомый Николай – судя по всему, большой оригинал.

– А чего это за мужик в баре был? – громко спросил Сашка у Генки, стараясь перекричать музыку, – пьянчужка местный?

– Ну ты даешь! Это ж Завьялов!

– Певец? – неуверенно переспросил Сашка, – шансонщик вроде?

– Да какой певец! Владелец «Завала».

– Ах, этот! Припоминаю что-то. Вроде бы читал о нем в интернете…

– Да еще в нулевых частенько вместе со всеми отвисал, ты тогда походу внимания не обращал; он, конечно, посвежей выглядел, но ненамного. Мы правда тогда еще знакомы не были.

– Возможно. Хоть и не поет, а болтун видать знатный?

– Во-во… – ухмыльнулся Генка и добавил брезгливо, – суррогатная молодость.

– Это еще что такое? – ухмыльнулся в ответ Сашка.

– А то ж не суррогатная? Шестой десяток мужику, а все в отрыве живет, не угомонится никак. Разводился три раза, а полгода назад снова женился да опять развелся через месяц. Чего старику неймется? Вон, видишь, девчонки сидят – лет по двадцать с небольшим? – махнул Генка на соседний столик, – вот она где весна жизни-то настоящая, разврат в крови и жар как от печки!

– Так и мы с тобой не юнцы уже, – улыбнулся Сашка.

– Да и пускай, чего с нами станется? Еще зажжем! – прыснул в ответ Генка, – все дотла спалим – дай только спичку! – воскликнул он, подняв вверх бокал.

Сашка присоединился к тосту.

– А тебя будто бы все знают кругом? – спросил он, вытирая пивную пену с носа.

– Работал тут какое-то время, сначала в охране, потом официантом…

– В охране? – рассмеялся Сашка, – это же для маньяков и садистов работа. Как это тебя угораздило?

Генка едва заметно напрягался, но тут же весело ответил:

– Да сейчас уже не жестят особо – другие времена. А помнишь, как мы сюда бутылку «конины» протащить хотели, а охранник заметил, как ты ее в рукаве пуховика прятал? Выгнали наc тогда с позором, – проговорил Генка до того радостно что готов был сползти под стол от смеха.

– Тебе смешно, а я за здоровье испугался, когда этот отморозок двухметровый за шкирку меня схватил и наружу повел. Думал еще и отпинает на прощанье.

«Башня» тем временем опустела – Генка побежал в бар за добавкой. Вернулся с подносом полным рюмок с водкой и, сиротливо приютившимся среди них, графинчиком с томатным соком. Сашка с ужасом осмотрел этот взрывоопасный арсенал и приготовился к самым непредсказуемым последствиям.

– Слушай, Санька, – с ходу начал Генка, – ты же теперь вроде как Страдивари? Это раньше по мелочи в гитарах ковырялся, а теперь вон какой стал – профессионал! Мастерскую открыл!

– Да какой там, – смущенно отмахнулся Сашка, – порой кажется, что до сих ничего толком не умею.

– Ладно уж – не прибедняйся. Гитарку мою не посмотришь? Дребезжит беспощадно, да ты и сам слыхал. И вообще много там чего подшаманить нужно. Я, правда, сейчас на мели, даже водяру в долг налили – так что за ремонт попозже отдам. Новую бы, конечно, взять, да вроде к этой прикипел.

– Ах, вот чего ты меня позвал? – рассмеялся Сашка, – напоить решил, чтоб гитару нахаляву починить?

– Чего сразу нахаляву? – напрягся Генка, – думал скидочку по-дружески оформишь.

– Шучу, чего засуетился? А кстати «Ямаха» твоя синяя – полуакустика, что с ней? Очень хорошая была.

– Очень хорошая… – ностальгически поддержал Генка, – «играючая». Продал давно. Ну так посмотришь?

– Да без проблем, в мастерскую приноси. Адрес запиши… Телефон мой остался? C тех пор так и не поменял. Работы летом не особо много – так что в любое время звони. Хотя я может на дачу на пару тройку дней смотаюсь, но ты все равно набери как зайти надумаешь.

– Ну спасибо! – повеселел Генка, – диктуй и мой новый запиши на всякий…

Приятели обменялись номерами и скрепили уговор водкой.

– Смотри-смотри, – кивнул Генка на ступеньки, ведущие на верхний этаж, – Витька в народ спустился – с небес сошел, – объявил он это с той же необъяснимой напускной неприязнью, с которой говорил о Завьялове да так что и не поймешь говорил он это искреннее или шутливо, по-приятельски.

– А это кто?

– Лилеев – совладелец, но поглавнее чуток.

* * *

Вспомнилась та самая интернет статья пятилетней давности о «Завале» и двух его бессменных хозяевах – верных друзьях и соратниках. К статье прилагались старые черно-белые снимки, на которых им было лет по двадцать; если в Завьялове хоть и с трудом да узнавались черты молодого себя, то Лилеев изменился сильно: пополнел, обзавелся очками; некогда длинные волосы совсем поредели и теперь аккуратно зализаны назад как делают дабы прикрыть проплешины; растянутый свитер сменился черным лоснящимся костюмом и белой рубашкой с дорогими запонками напоказ; на гладко выбритом лице вместо игривого задора блуждала самодовольная ухмылочка.

В статье говорилось больше об их деловых заслугах: отмечалось, что люди они непубличные и стараются особо не светиться. Лилеев вел успешный бизнес: владел еще одним клубом на Чистых прудах, небольшим отелем и ресторанами в Москве и Питере. Завьялов с момента открытия «Завала» занимал кресло генерального директора. В девяностые в разгар повальной нищеты друзья занялись предпринимательством и, преодолев все ужасы той эпохи, сумели подняться. В девяносто девятом, несмотря на разгоревшийся кризис, на двоих выкупили за бесценок подвал на Лубянском проезде – что в нынешних реалиях и вовсе поразительно, учитывая близость к Кремлю. Мыслей чем его занять нашлось полно: от дешевой рюмочной, элитного ресторана какой-нибудь экзотической кухни до казино с рулеткой и стриптизом, но остановились на популярной тогда идее ночного клуба. Еще молодым полным смелых замыслов друзьям, хотелось открыть заведение непохожее на остальные; обязательно с живой музыкой и приятной почти домашней обстановкой, куда мог прийти любой и где ему всегда будут рады. Коллективы приглашали в основном малоизвестные, но непременно талантливые и заводные. За счет грамотной рекламы и удачных связей в клубной тусовке, «Завал» быстро набрал популярность и вскоре окупился. На волне успеха открылся второй зал – для электронной музыки.

Глава 6

Лилеев поднялся на сцену, переговорил с диджеем, после чего музыка стихла. Повернулся к растерянным гостям, молча дождался полной тишины, выдал недолгую поздравительную речь, и в заключение скромно объявил, что кое-чего сочинил к юбилею и, если никто не против немного поиграет, чему гости обрадовались и поддержали шквальными аплодисментами. Сашка тоже похлопал – к удивлению от появления элитного рояля в клубе прибавилась возможность его послушать.

Лилеев также скромно улыбнулся и с лицом – «раз вы настаиваете то так уж и быть…» сел на банкетку и заиграл. Сашка уже с первых тактов распознал в нем бывалого пианиста, явно с достойным образованием. Но можно ли называть это музыкой? Скорее уж беспорядочным набором звуков с неоправданно долгими паузами и внезапными эпилептическими взрывами – точно до смерти перепуганная кошка носилась по клавишам. Быть может, тонкие ценители, зовущие подобное «музыкальным экспрессионизмом», и находят в нем некий особый полет фантазии, рвущий всякие закостенелые шаблоны, но Сашка как ярый сторонник классической гармонии его никогда не понимал.

Мучительная додекафония повторялась из такта в такт – Сашка вскоре отчаялся услышать хоть что-нибудь стоящее. В финале Лилеев и вовсе перешел в безумную патетическую агонию с явной задумкой окончательно околдовать зал. Унылая беготня по нотам сменилась боем мрачных аккордов, что с диким ревом впивались в беззащитные уши. Сашке этот внезапный переход показался слишком уж пошлым заигрыванием с чувствами публики; впрочем, судя по увлеченным, местами даже восторженным, лицам задумка безусловно удалась.

* * *

Лилеев закончил, насладился послевкусием последней ноты, театрально медленно поднялся и повернулся к гостям. Зал взорвался овациями – Лилеев самодовольно улыбался и кланялся мелкими чуть заметными кивками. Кричали «Браво!», «Гений!», «На бис!» и все в таком же духе, разве что цветов к ногам не бросали.

Сашка озадаченно оглядел ликующих, пожал плечами, выдал пару совсем уж нелестных комментариев, после чего поймав на себе заинтересованный взгляд Лилеева, тут же повернулся к Генке, в надежде найти союзника; но тот ругать безусловно сомнительное выступление отчего-то не торопился.

Сашка увлеченно проследил как сияющий Лилеев прошелся по гостям, собрал по пути благодарности, затем уже с бокалом шампанского подошел к его столику. Поздоровался со всеми за руку, а когда дошла очередь до него, не подав руки, спросил, сохраняя приветливость на лице, но затаившийся гнев в глазах:

– Не понравилось?

– Не особо, – ответил Сашка со всей хмельной прямотой.

Остальные посмотрели на него с тем удивлением, с каким смотришь на дурачка, от глупости которого отчего-то стыдно тебе самому. Генка хоть уже давно сбился со счету в выпитом и перешел в стадию безоглядного героизма, тем не менее пугливо улыбнулся и под столом легонько пнул его ногой. Сашка сделал вид что не заметил.

– Чего не так? – невозмутимо продолжил Лилеев, покусывая губу.

– В вашей дивной элегии больше грохота со стройки, чем музыки. Над ней еще работать и работать… А лучше не мучаться понапрасну, а ноты сжечь на всякий случай.

Все, кто находился поблизости моментально притихли и скучились вокруг назревающего скандала.

– Сжечь говоришь? – ядовито ухмыльнулся Лилеев.

– Еще бы. Такие пьески кому угодно по плечу. Возьмите себя в руки: разбудите фантазию и чего поприличней сочините. Верю вы сможете – нужно лишь поднапрячься немножко. Тем более повод для того более чем подходящий. Наш «Завал» заслуживает большего – Генка подтверди! – бросил Сашка на что Генка лишь кисло улыбнулся, бросив мимолетный взгляд на Лилеева.

– Во молодец какой! Чего ж, думаешь, музыку так сочинять легко? Каждый неуч с подворотни сможет?

– Безусловно тяжело, – глубокомысленно продолжил Сашка (насколько позволяло выпитое), – но ваша атональная эскапада получилась слишком уж бесхитростной – явно недостойной тех льстивых оваций.

Лилеев оставался внешне невозмутимым, но глаза переполнились гневом.

– Ты чего себя академиком возомнил? В себя поверил? Откуда тебе понять, что заслуживает оваций, что нет? – выпалил он, с напускной растерянностью огляделся по сторонам и добавил брезгливо, – кто это такой вообще? Где Евгеньевич? Пускают кого попало!

– Популярное заблуждение, – бойко парировал Сашка, – любой, кто хоть немного в музыке разбирается, а особенно в классической, сразу поймет плохая она или нет.

– Разбирается он! Тому, кто немного разбирается, и сочинять не дано! Помалкивал бы! Пивко с водкой вон лучше хлебай! – дрожащими губами проговорил Лилеев и огляделся с надменной ухмылкой, выискивая одобрение среди публики.

– Да уверен если попробую, у меня не хуже выйдет, – весело ответил Сашка и подмигнул какой-то девушке напротив. Та отвернулась.

– Ну беги, сочиняй, чего сидишь! – взорвался Лилеев, указывая бокалом на рояль, – языком трепать вы все горазды – академики доморощенные, композиторы сельского пошива, маэстро безграмотные!

– Да как делать нечего! – парировал Сашка и уже было привстал из-за столика как Генка его придержал.

– Вы еще «батл» на роялях устройте! – весело выкрикнули из толпы.

– Точно! Точно! – подхватили остальные, – «Батл» хотим!

Лилеев на мгновение замешкался, снова бросил на Сашку презрительный взгляд, в глазах заблестел азарт.

– Ну что ж, будет вам «батл»! – громогласно объявил он в зал и добавил, обращаясь к Сашке, – пари заключим! – от каждого новое произведение для фортепьяно: форма, жанр значение не имеет. Победит которому рукоплескать хлеще будут. Успеешь до конца лета сочинить? Не сольешься?

– Успею! – решительно заявил Сашка и ударил кулаком по столу – пустые рюмки радостно зазвенели.

– Другое дело! – загорелся Лилеев, – дуэль на тридцать первое августа назначим: в мой день рождения! – торжественно объявил он, – Гена, а ну разбей!

Дуэлянты сцепились ладонями. Генка слегка помялся, вытер руку об рубашку и, отчего-то грустно улыбнувшись, разбил.

Гости наполнили зал овациями теперь уже неистовой силы. Лилеев, казалось, забыв о нанесенной обиде, закончил обход зала и вернулся к роялю.

– Тридцать первого! Не проспи! – крикнул он Сашке и взмахнул бокалом —половина шампанского пролилась на клавиши.

– В полночь! – дерзко ответил Сашка, – мой первый в жизни опус – ваш! – добавил он и театрально поклонился.

Лилеев осушил бокал, бросил в Сашку снисходительный взгляд, расхохотался и направился к ступенькам.

Сашка тут же вскочил; постоял немного, справляясь с «вертолетами»; подошел к роялю, и носовым платком аккуратно вытер клавиши. Диджей почтительно дал ему под козырек и запустил пластинки. Не прошло и пары секунд как танцпол наполнился истомившимися по ночной движухе гуляками.

* * *

Сашка оглянулся и убедившись, что никто не смотрит, сыграл простенькую гамму; пускай ничего и не услышал, но было приятно хоть немного прикоснуться к инструменту столь знаменитого производителя.

Подошел Завьялов с рюмкой и лаймом в руках.

– Смело, – громко начал он, – чего ж тебя так разнесло, от пива что ли? На ногах вроде стоишь еще.

– Я бы и без пива тоже самое сказал… Может быть, не так красочно… Ведь надо было такую чепуху на людях выдать, да еще и гордиться? А народ? Вот чего рты разинули? Хлопали будто чего понимают… Да своего невежества музыкального стыдится нужно, а не публично демонстрировать: зарыться ночью под одеяло и слушать пока никто не видит. Хотя это и не только про его музыку сказать можно, но это уже другой разговор…

Сашка уже успел остыть, но огонь вновь заполыхал.

– Вот где у человека самокритика!? – гневно добавил он.

– У Витьки-то? – рассмеялся Завьялов, – откуда?

Сашка прикрыл глаза, выдохнул тяжело и сокрушенно покачал головой.

– Выходит ты еще и композитор? Хотя чего спрашиваю – немудрено с такой-то профессией.

Сашка смутился – ярая спесь в нем враз улетучилась:

– Нет, – кротко покачал головой.

– Зачем согласился?

– Само вырвалось, а потом…

– Тогда считай продулся. Или ты вообще приходить не собирался? Смотри, Витька азартный: от спора не откажется. По всей Москве растрезвонит чтоб лишний раз на дне рождения покрасоваться как павлин. А не придешь – еще больше зазнается. Ты своей критикой беспардонной ему как на горло наступил или лучше сказать на руки: разом все пальцы крышкой рояля прихлопнул. На моей памяти ты вообще первый кто ему о его же сочинениях прямо в лицо весь негатив выплеснул. Удивил так удивил. Ох, Александр, нажил ты себе врага за три секунды.

– А чего ж не прийти? Приду. И не с пустыми руками… Надеюсь. Только боюсь публика мне заранее приговор смертельный вынесла. Тут вашего компаньона очень уж уважают.

– Чего ж боишься? Все от тебя зависит. Теоретических познаний у тебя гляжу в достатке, вот теперь и применяй на практике. Сможешь?

– Рискну – не на корову спорили.

– Верно! – весело подхватил Завьялов, – а это даже ничего… – добавил он точно самому себе, – ничего… – повторил и, выпив текилу, присоединился к танцующим.

Стычка в зале моментально забылась. Закружили танцы, пиво, водка…

Глава 7

Проснулся Сашка ближе к обеду и еле живой побрел на кухню. Некогда стойкий организм отвык от бурных возлияний – голова гудела, тело капризничало и рвалось обратно в постель. Ледяной зеленый чай из холодильника чуть взбодрил.

Последнее что помнилось как Генка под утро повел к выходу какую-то молоденькую девчонку; как щека билась о мягкие сидения такси, подъезд, кровать… Яркой вспышкой выстрелила дерзкая перебранка с Лилеевым – Сашка сам себе улыбнулся оттого как ловко он надругался над нездоровым самохвальством подвального маэстро.

С улицы потянуло прохладным предгрозовым сквозняком – Сашка распахнул окно пошире и вылез чуть ли не по пояс.

«Чего меня так понесло, зачем согласился? Этому Шёнбергу доморощенному – маньяку серийному и «комплиментов» бы с головой хватило», – размышлял он пока ветерок приятно теребил лицо, – «вот выиграю – расплачется же еще, ножкой затопчет…» – весело подумал Сашка.

Заморосило, листва на деревьях нервно заколыхалась, небо в миг почернело.

«Да наверно и не вспомнит никто…», – попытался себя успокоить, – «Генку что ли набрать? Чем там дело кончилось? Пускай у дружбанов своих узнает. Ох, голова, голова… Ну а если и сочиню кантилену свою незабвенную, дальше-то чего? Выступать же придется…».

Сверкнула молния, громыхнуло – завыла пронзительная фуга автомобильных сигнализаций. Через минуту обрушился ливень – прохожие побежали под козырьки подъездов.

Набрал Генке – по хриплому изнеможденному голосу было понятно, что он тоже страдал. Он лишь подтвердил слова Завьялова: Лилеев слыл заядлым спорщиком и скорее всего не отступится, учитывая, как обласкали его бесконечно оригинальную «эмансипацию диссонанса».

Генка отчего-то к дуэли отнесся с недоверием, настороженно. Он аккуратно советовал отказаться тягаться с Лилеевым, говоря все с тем же, теперь уже не казавшимся странным, презрением; а для большей жути поведал душераздирающую, но скорее всего маловероятную историю как тот проворачивал бизнес в девяностые и как притом страдали его конкуренты. Сашка намекнул что сражаться на дуэли не собирался, а позвонил разузнать не дошло ли там случаем до кровопролития. К счастью, вечер кончился мирно, но не без напрочь забытого казуса: уже под утро Сашка уснул прямо за столиком. Охранники его разбудили и аккуратно вывели на улицу. Генка поймал ему такси и приказал довести прямо до подъезда, при том выяснить адрес у спящего на ходу Сашки оказалось не так просто.

Ливень не утихал – козырьки подъездов набились прохожими. Из-за угла показался какой-то смельчак-одиночка. Он неспеша вышагивал вдоль домов, уже насквозь мокрый, но не испугавшийся ни дождя, ни грома; завернул на детскую площадку, разделся по пояс и уселся на качели.

Сашка прикрыл окно, смахнул дождевую лужицу с подоконника, залпом выпил пол-литра воды и вернулся в кровать.

«Чего ж такого сочинить?» – размышлял он, уставившись в потолок.

* * *

Сашка, несмотря на вчерашний всплеск героизма, выдающейся смелостью не отличался, особенно когда дело доходило до обсуждения своих композиторских дарований. Выдумывать простенькие мелодии он пристрастился, едва научившись играть на гитаре; но сочинять нечто осмысленное и более-менее завершенное начал уже в старших классах, но еще долго не решался явить миру свои незрелые наброски. Первыми слушателями стали сверстники на дворовых посиделках с гитарами: он вперемешку с классическими пьесами играл что-нибудь свое и ждал реакции, не выдавая притом авторства. Отточенной техникой он хоть и заслужил звание непревзойденного виртуоза, но гитаристы попроще, пусть даже топорно исполняющие четырехаккордовые рок-хиты, всегда оттесняли его на второй план – так было куда проще укрепить авторитет и привлечь заветное внимание девчонок. Но петь Сашка не любил и всегда тянулся к игре академической.

На первом курсе института ненадолго увлекся инди-роком, наскреб на дешевую электрогитару, стал записываться. Для того обустроил простейшую домашнюю студию звукозаписи, лишенную каких-либо премудростей: гитара подключалась напрямую в звуковую карту компьютера – звук получался грубый, с лишними шумами, треском; но после обработки в программах-редакторах выходило более-менее сносно. Анонимно выкладывал свежие инструменталки на страничке сообщества музыкантов-любителей, но особого признания не добился. Многие отмечали, что они интересны – где-то необычны и самобытны, но аранжировка и качество записи хромали, а для местных искушенных аудиофилов это считай приговор. После нескольких совсем уж разгромных отзывов, оставил попытки покорить сеть. Разбираться в премудростях звукозаписи не особо хотелось – больше влекло сочинительство само по себе.

Вскоре вернулась страсть к классической музыке – электрогитару выменял на простенькое электропианино, после чего и появились первые сочинения для этого инструмента. От рождения музыки он получал подлинное наслаждение не сравнимое ни с чем иным. Мелодия могла прийти когда угодно, хоть посреди ночи. В такие минуты вскакивал с кровати, садился за пианино или брал гитару, наигрывал и черкал ноты на бумагу; часто импровизировал, почти не задумываясь над результатом, а когда улавливал что-нибудь стоящее, подхватывал и брал в оборот.

Несмотря на способности, никогда не был доволен собой как композитором, и старался себя таковым не называть. Даже насочиняв уже немало произведений, так и не решил: имеет ли право заниматься этим, а уж тем более их обнародовать? Достаточно ли талантлив для этого? Как может он соперничать с тем же Шопеном, признанным гением уже в детстве? Как его средней руки наброски могут тягаться с произведениями, пережившими не одно поколение людей? И главное, легко ли жить лишенным подобных предрассудков: просто брать и творить без оглядки на чужое мнение?

В одной из хитроумных книг он вычитал что музыка не рождается сама собой лишь по воле вдохновения, а храниться уже полностью готовая, где там – в черных недрах космического пространства; композитор лишь посредник между землей и этой бездонной, звенящей мириадами звуков, чашей. Слушая те или иные произведения именитых классиков, и впрямь начинаешь верить в эту безумную теорию: настолько они безупречны, где каждая нота на своем месте точно по-иному и быть не могло, будто композитор всего лишь зачерпнул ладонь в эту бурлящую чашу и в одно мгновение достал из нее все готовое.

Впрочем, где-то на ее дне хватает музыки посредственной, но зачастую всеядный слушатель увлекается чем попало и порой ему легко вскружить голову даже самой простенькой мелодией.

Так или иначе Сашка не мог жить без музыки и не оставлял попыток написать главное произведение жизни что и на людях сыграть нестыдно; а дуэль теперь показалась неплохой возможностью убедить себя в способности на что-нибудь по-настоящему достойное, тем более что в последние дни вдохновение, казалось, несколько поистратилось и сочинялось вяло.

* * *

Пасмурные выходные прошли в похмельных муках. В понедельник вернулось солнце, а вместе с ним легкость и бодрость. День прошел плодотворно: нетерпеливый клиент забрал гитару – срочность, как нередко бывало, оказалась напускной; вслед за ним объявились еще несколько заказчиков, обеспечив работой до конца недели.

Вечер Сашка начал с сочинительства. По задумке новая пьеса должна стать чем-то неторопливым романтическим, и раз исполнять ее придется ночью, пускай это будет ноктюрн, созданный по заветам Филда или Шопена – ненавязчивый аккомпанемент, сопровождающий яркую певучую мелодию: песня без слов.

До двух ночи импровизировал на пианино. Вновь открывшемуся вдохновению, казалось, нет предела, но всегда чего-то не хватало – чего-то цепляющего, пускай даже мимолетного сочетания нот, которое слушатель запомнит и потому не раз к нему возвратится. Подстегивал себя убеждением, что музыка, даже неплохая, как и пища со временем приедается, а удел подлинного творца создать то, что не надоест и за целую жизнь.

Не сочинив ничего подходящего, спокойно лег спать в полной уверенности что не сегодня так завтра что-нибудь да родится. Времени предостаточно, впереди почти целое лето – можно не торопиться.

Поездку на дачу снова пришлось подвинуть – сочинительство увлекло как никогда до этого. Дни полетели один не отличить от другого: до вечера трудился в мастерской, после спешил к пианино. Часами напролет играл или бродил по квартире, выдумывая в голове; но ничего стоящего так и не приходило – только изредка ноты переносились на бумагу. Пол Музыкальной комнаты со временем покрылся смятыми листками с забракованными черновиками.

Вскоре творческий фонтан поиссяк – Сашка обратился к старым черновикам, но и среди них не нашел ничего подходящего. Временами снова перелистовал их пока не отказался вовсе: Лилееву и публике «Завала» никак не распознать что сочинение старое, но раз договорились о новом то уж во всяком случае себя обманывать не хотелось.

К концу второй недели от былого вдохновения остались чахлые ошметки; порой, казалось, оно летало где-то рядом, но так и не коснувшись измученной головы, исчезало. Народилась небывалая нервозность, постоянно хотелось напиться как следует; останавливало лишь твердое правило: не садиться за инструмент под градусом. По ночам все больше мучила бессонница; а если снилась дуэль, всякий раз ее проигрывал и просыпался едва ли не в холодном поту. Вернулась та непривычная необъяснимая злость как после визита усача в мастерскую, иной раз захотелось изорвать в клочья или для верности сжечь все бесполезные черновики, а заодно разбить что-нибудь о стену. А после недавней заметки в интернете и вовсе стало не по себе от мыслей до чего взрывоопасна была стычка в клубе. Журналист сетовал на то, что едва ли можно смириться с тем, как высокодуховное искусство порождает насилие. В заметке освещался случай на заседании кружка любителей литературы: в разгар обсуждения книжной новинки, между автором с его сторонниками и критиками случился такой «зубовыносной» мордобой что даже полицию вызывали. Сашка, как и любой благоразумный человек стремился к миролюбивому почитанию искусства, но даже в самом тихом человеке порой кроется потаенный рычажок, возмущающий в нем невиданную бурю. Остается только высвободить ту силу что за него потянет. К счастью, в подпитии Сашка, даже несмотря на конфликт с Лилеевым, как правило оставался спокойным и редко выходил из себя что нельзя было сказать о Генке, и теперь еще странней казалось, с каким хладнокровием отнесся он к неоднозначному творчеству бывшего работодателя. В другое время они на двоих разнесли бы его в пух и прах; но вероятно Генка все же нашел в себе силы не превращать праздник в балаган что Сашке почти удалось. А быть может Генка решил вернуться на работу в любимый «Завал» и не хотел портить репутацию? Впрочем, гадать можно бесконечно – Сашка дал себе слово что обязательно разузнает обо всем у Генки.

* * *