III
Я мысленно приказал себе успокоиться. Сделал несколько дыхательных упражнений, удерживая в фокусе внимания синий, желтый и красный цвета и обратился за помощью к Будде врачевания. Возникло видение библиотеки и старинной книги, лежащей на столе. Ну конечно – трактат! Усилием воли я вызвал в памяти текст врачебного канона Ибн-Сины.
Диагностика болезни:
Установление причин заболевания. – Это уже сделано, дальше.
Осмотр больного с целью определения физического состояния больного. Хватает ли у пациента сил, чтобы противостоять болезни. Если организм больного достаточно силен, то минеральные лекарства прописывать не следует, а лучше обойтись… – Нет, не то.
Установление общего настроения и присутствия силы духа пациента. Для нежити определения достаточности магической эманации для излечения. – Пропустим.
Установление изменений в состоянии больного. – Опять не то. Отчаяние совсем было охватило меня, но я поборол его. Врач у постели больного должен сохранять силу духа, оптимизм и здравость мышления. Я сделал жест рукой, призывающий атлантов сохранять полное молчание и, проделав еще несколько дыхательных упражнений, продолжил мысленное чтение трактата.
Установление возраста. – Сколько живут атланты? Может быть, они вечны, хотя нет, иначе бы меня не вызвали. Не отвлекайся, дальше.
Установление привычек и привычной пищи. – Дальше.
Учитывание сезонных изменений. – Это как? Проследить изменение температуры тела атланта в течение календарного года? Или установить, что его тело на зиму покрывается густым мехом? Дальше!
Учитывание места рождения больного. – Даже думать об этом не хочу, все не то. Неужели впустую трачу время и расходую последние силы? Может, плюнуть на все и использовать метод «наложения рук»? Да, сил не хватит ему помочь! Да, себя погублю! Но ведь надо что-то делать. Успокойся, читай, что там дальше?
Учитывание атмосферных изменений в момент заболевания. – Атмосферных явлений!? Словно молния сверкнула перед моими глазами. Эврика!
Если врачу не хватит собственных сил для лечения больного, да использует он силу Ангелов или Природы. В такой ситуации врач подобен руслу реки, а вода – проявлению Господа. Врач не тратит собственной магической энергии, он – лишь русло. Вот оно, необходимое решение!
Впрочем, делиться с атлантами тайными медицинскими знаниями я не имею права. Придется сказать лишь часть правды. Это вполне соответствует следующей восточной истории.
Пророк и Али пришли в город, чтобы учить людей. Вскоре один из сторонников учения обратился к Пророку с такими словами: «Господин! В этом городе глупость не переводится. Здешние жители – сущие ослы, никто ничему не хочет учиться. Ты не сможешь растопить лед их сердец». Пророк выслушал его и ответил благосклонно: «Ты прав!». Вскоре другой член общины с сияющим от радости лицом подошел к Пророку: «Господин! Ты в благословенном городе. Люди жаждут услышать праведное учение и открыть сердца твоему слову!». Мухаммад благосклонно улыбнулся и опять сказал: «Ты прав!». «О, господин, – обратился к Мухаммаду его спутник, – одному ты говоришь, что он прав. Другому, который утверждает обратное, ты тоже говоришь, что он прав. Но не может же черное быть белым». Мухаммад ответил: «Каждый видит мир таким, каким хочет его видеть. Зачем мне им обоим возражать. Один видит зло, другой – добро. Мог бы ты утверждать, что один из них сказал неправду, ведь люди как здесь, так и везде в мире одновременно и злые, и добрые. Ни один из них не сказал мне что-то неправильно, а всего лишь неполную правду».
– Нам нужен дождь! Только настоящий ливень может спасти больного. Ибо Пророк сказал, что лекарства спускаются вместе с дождем, поскольку дождь ускоряет рост трав, деревьев и прочих растений, являющихся источником изготовления лекарств. Дождь также смывает с возвышенностей минералы, применяемые в составе лекарств. Кроме этого, в состав лекарств входит родниковая вода, являющаяся ничем иным как дождевой водой. Аллах это знает и говорит. Он испытывает болезнями, но и дает средства для лечения. Кто-то знает эти средства, а кто-то – нет. Однако важно то, что искать и находить эти средства никому не запрещено. Дождь очистит рану и поспособствует ее скорейшему заживлению. Кроме этого, омовение водой, особенно, дождевой – лучшее средство для снятия порчи. Она смывает и нейтрализует вредную, колдовскую энергетику. Дождь, можете ли вы вызвать его?
Ближайший ко мне атлант усмехнулся.
– Нам многое ведомо… Судя по вопросу, вы раньше не задумывались, для чего мы – атланты – находимся в этом городе? Отчего нас призвали в самые красивые и богатые дома Санкт-Петербурга?
– Вы правы, я как-то ранее не задавался этим вопросом и не имею на него ответа, – перед моим мысленным взором развернулась панорама столицы – множество великолепных особняков, украшенных атлантами. Для чего они здесь и кто они? Ведь даже императорская семья доверила присмотр за дворцом не львам, грифонам или еще каким типичным охранникам, а именно атлантам.
– Мы – наследники древних погибших цивилизаций. Последние, кто сохранил свет знаний Атлантиды. Последние, кому ведомо не только прошлое, но и будущее. Город устоял на болоте неслучайно, это и наша заслуга. Придет время, и бард Александр Городницкий воздаст нам должное в неформальном гимне города:
… без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
От сказанного атлантом у меня перехватило дух. Слишком невероятным было его утверждение. И все же я ему поверил. Не было в его словах ни похвальбы, ни стремления произвести впечатление на собеседника. Атлант сказал очевидное ему и не его вина, что на человека эта истина произвела ошеломляющий эффект.
Гений Петра Первого открылся мне новой гранью. Не только таланты и трудолюбие людей были его ресурсом. Не только на защиту небесных ангелов он уповал, посвящая им возводимые церкви и сам город. Петр привлек для войны с болотом неожиданных союзников. Тех, кто лучше кого бы то ни было в силу своей природы знал сильные и слабые места врагов.
Использовать против врага силу, схожую по природе с его черной силой – вот какой мотив скрывался за усилиями Императора, направленными на заселение столицы нежитью. Многие старинные боярские роды противились этому. Не бывало прежде на Руси, чтобы нежити давали вид на жительство и защищали ее безопасность, аналогично праву на жизнь других сословий. Привлекая нежить для осуществления своих целей, Петр и столицу возвеличивал, строя блестящую Российскую империю. Воистину, если строишь крепость, опирайся на ближних, если империю – на дальних.
Мне показались смешными собственные потуги скрыть от атлантов ничтожные обрывки знаний, которыми я владел. Гений самодержца не чурался их, а использовал наследников величайшей из земных цивилизаций для усмирения архаичной мощи болота!
Видать, не только покровительство святого Исаакия Далматского, не только тысячи деревянных свай, вбитых в болотную жижу, держат на поверхности величественный Исаакиевский собор, но и объединенная мощь духа жителей Санкт-Петербурга. Оттого-то и важно для города оставаться культурной столицей.
Если будет утрачена духовность, катастрофа неизбежна. Слишком многое в реальности града Петрова противоречит законам физического мира.
Среди прочего память подсказала: памятник Николаю 1, вопреки почтенной традиции скульптурной композиции, балансирует на двух точках опоры; Александрийский столп, являющийся подлинным украшением Дворцовой площади, имеет около 600 тонн веса, стоит без опор и растяжек, несмотря на большую амплитуду колебаний макушки, находящейся на рекордной высоте в сорок семь метров. А широченный Синий мост? А Литейный мост, многие годы поднимающий огромную лапу для облегчения навигации судов? Перечесть все чудеса Санкт-Петербурга невозможно.
Мои размышления прервала речь атланта:
– Если дождь поможет вам спасти нашего товарища, дождь произойдет. Но не спрашивайте, как это будет устроено. Вы, люди, еще не готовы принять древние знания Атлантиды. Вы – словно дети в своих страстях и поступках. А древние знания подобны огню, который может обогреть дом, но может его и сжечь. Может сделать вкусной пищу, а может убить все живое. Прометей, наш старший брат, принес огонь людям и был наказан за это богами. Не зависть двигала ими, как посчитали глупые греки, но сострадание. Предвидели олимпийцы, чем обернется дар величайшего из атлантов – сожженными городами, да кострами инквизиции.
Многие чувства проснулись в моей груди от слов атланта. Возникло желание оспорить сказанное, ибо не только черная сторона есть в истории человечества. Но я смолчал. Мы, люди, – прирожденные бойцы, во всякой поляне видим, прежде всего, поле для ристалищ. Во всяком противоречии – возможность доказать свою правоту. В споре для нас не истина рождается, а сила. Неслучайно философский принцип, используемый в науке, именуется «лезвие Оккама». Беспощадно, без тени сомнения отсеки лишнее и увидишь истину.
Я промолчал – и пошел дождь …
IV
Вначале еще сухое небо расцветилось сполохами молний, а чуть позже, после чудовищного грохота громовой канонады, хлынул ливень. Будто стена воды упала, нет, выросла между землей и небом. Невозможно стало разобрать, где находится запад, а где – восток. Перепутались стороны света, и само понятие их исчезло.
Доводилось мне мокнуть под тропическими ливнями, с чрезвычайным занудством изо дня в день заливающими землю. Не спасает от них ни зонт, ни плащ, ибо сам воздух настолько пропитывается влагой, что его проще пить глотками, нежели им дышать. Вода стоит в пространстве без всякого движения вниз или вверх, и хочется подобно рыбе обрести жабры.
Видел я дальневосточные тайфуны, страшные в дикой своей мощи. Когда за час с небольшим может выпасть годовая норма осадков, а земля, не имея возможности выпить такое обилие воды, сбрасывает ее в море гигантской волной. Горе в эту минуту тем, кто не смог укрыться на крутых склонах высоких сопок. Водяной вал уносит с собой все встреченное на пути: вековые деревья, тяжелые повозки и даже каменные дома.
Однако творение атлантов превзошло все мои ожидания. Казалось, вся мощь неба была задействована в этой стихии.
– Доктор, приступайте скорее к лечению. Подобный дождь невозможно поддерживать долгое время.
Понимая, что промедление смерти подобно в буквальном смысле этого выражения, я приступил к проведению лечения. Для достижения успеха необходимо превратить свое тело в идеальный проводник магической энергии. Это процедура столь же опасна, как освещение письменного стола энергией молнии, если кому-то вдруг придет в голову столь безумная идея.
Прежде всего, я снял с себя плащ и часть одежды, обнажив тело по пояс. Холод принялся крючить мои конечности, которые почему-то не потеряли чувствительность, (что было бы естественным в подобных условиях), но нестерпимо болели от переохлаждения. Струи дождя заливали мое лицо и были они настолько холодны, что ресницы и щеки стали покрываться льдом.
Зажмурившись, я окинул свое тело мысленным взором. Проделал несколько дыхательных циклов, чтобы использовать внутреннюю энергию для согревания. Все тщетно. После очередного порыва ветра, я почувствовал, что ледяная корка начала расти на плечах и спине. Смирившись с жестокой правдой реальности и не думая более о собственном здоровье, я сконцентрировался на выполнении профессиональной миссии.
С огромным усилием я выпрямился, почувствовал, как упали сковавшие меня ледяные одежды. Раскинул руки в стороны, стремясь дотянуться пальцами до низких туч и служить проводником между ними. Мне казалось, что пальцы мои становятся все длиннее, что они подобно ветвям дерева тянутся к небу, хватают его, скользят по его мокрой тверди. Ощутив кончиками пальцев границу энергетического потока, я, не задумываясь ни на секунду, погрузил в него ладони рук.
Обжигающая река небесной энергии потекла через мое тело. Вновь сверкнула молния, и я лишился способности логически мыслить, к счастью, в этом не было необходимости. Долгие месяцы тренировок в лекарской школе Машрикул-Азкар довели мои действия до автоматизма. Так как потребность в непосредственном физическом контакте с источником энергии отпала, я вынул руки из небесной реки. Магическое заклинание состояло из многих слов на языке фарси. Использование этого языка в медицинской практике, как известно, требует от врача неторопливости и умиротворения. Но, чем дальше я продвигался в произнесении формулы, тем труднее было сохранять требуемое спокойствие. Одолевало ощущение, что время, словно последняя вода из бурдюка, стремительно ускользает от меня. Едва договорив последние слова заклинания, я с величайшей поспешностью совершил «наложение рук» на раны атланта.
Первоначально ощущение не было болезненным, но и приятным его нельзя было назвать. Слишком оно было сильным. Слишком нечеловеческим. Тело мое ходило ходуном от переполнявшей его энергии. Руки, словно пожарные брандспойты, были готовы лопнуть от давления, исторгая столь сильные потоки магической эманации, что я не мог управлять своими конечностями. Руки вырвались из-под моей воли и принялись совершать странные пассы перед раненым атлантом. Адская боль пронизала все мое тело. Казалось, я умираю или схожу с ума, так как никакой человек не смог бы вытерпеть подобную муку. Собрав всю волю в кулак, я держался из последних сил.
Внезапно сквозь шум дождя и завывания ветра послышался громкий тягучий звук. Я, было, усомнился, не из моих ли уст он вырвался? Нет, я был нем. Это стонал пациент! Ему было больно, но в этом случае боль является не симптомом болезни, а признаком улучшения состояния. Жизненные соки вновь наполнили его тело, начала восстанавливаться чувствительность и он ощутил боль.
– Доктор, раны исчезли!
Крик атлантов вернул меня к действительности. Я попытался прервать контакт с небом, но не мог этого сделать. Словно марионетку на нитях комедианта, меня болтало в пространстве. И воля моя была не сильнее, чем у тряпичной куклы. Волна страха окутала сознание: «Так вот и сгорю, словно мотылек. Поделом, небо отомстит мне за мою гордыню и дерзновенный поступок».
И тут в одну секунду дождь прекратился. Небо очистилось от туч. Засверкала в многочисленных лужах Селена. Без сил я упал на землю.
Сознание возвращалось урывками. Вновь и вновь я проваливался в бездну забытья, но каждый раз упорно выкарабкивался в явь. Периоды беспамятства становились все короче, а пульсирующая в голове боль все сильнее.
V
– Господин доктор, что с вами? Вы живы?
Я промолчал. Попытался определить, кому принадлежит голос и не смог. Захотел вспомнить, что со мной произошло и с удивлением отметил полную амнезию.
– Доктор, мы можем чем-то вам помочь?
– Он умер. Бедный, бедный доктор, он был лучшим, кого я знал! Что бы мы делали без него!
Рывком я перевернулся, вложив в это движение последние остатки сил. Сознание покинуло меня.
– Он умер, а жаль… Я так старался… – не осознавая происходящего, едва слышно прошептал я и губами ощутил влагу.
Я лежал лицом в воде. Восхитительно! С внезапно проснувшейся жадностью я принялся пить, и чем больше воды перемещалось внутрь меня, тем сильнее чувствовалась жажда.
Последний раз я испытывал подобные ощущения в знойных песках пустыни Каракумы, когда наш караван попал в песчаную бурю. Конь подо мной взвился на дыбы. Будучи не очень хорошим наездником, я не удержался и упал на землю. Миллионы песчинок в одну секунду укрыли меня тяжелым одеялом, и я потерял сознание. Это меня и спасло. Долгих три дня и три ночи лежал я, погребенный под кучей раскаленного, обжигающего песка. Однажды песчаная буря стихла, я вылез на поверхность. У меня не было сил откапать попутчиков, и я не стал этого делать. Я полз без всякого направления до тех пор, пока меня не нашли кочевники-туркмены. Они смеялись, видя с какой жадностью я пью. Пророк указал правоверным между глотками трижды упоминать имя Господа. И кочевники смеялись, видя, как жадно, словно дикое животное, я заглатываю воду. Им казалось, что она просто втекает в мое нутро подобно ручью. «Беаз деве» (Белый верблюд) – прозвали меня туркмены. Я был для их племени чем-то вроде талисмана.
– Скорее переверните его, он же захлебнется.
Сильные руки перевернули меня на спину и принялись тормошить. Восхитительный процесс поглощения живительной влаги был грубо прерван. С трудом разлепив веки, я обнаружил Селену в небе.
Я больше не чувствовал своего тела. Не замечал окружающее. Подобно сатори было это переживание. Будущее и прошлое сплелись в фантастическом танце вокруг меня, пространство, как и время, перестало существовать. Мое сознание потеряло границы, казалось, что я способен увидеть любой предмет когда-либо существовавший, да что там предмет – любого человека! И не просто увидеть, но понять все его нутро. Познать его душу и устремления его разума. Не знаю, как долго я находился в этом состоянии. Прошла вечность или один миг? В реальный мир меня вернул услышанный возглас.
– Смотрите, доктор открыл глаза, он жив!
Да, я жив. Опять нахлынула головная боль и принялась терзать мою плоть. И память вернулась ко мне.
– Почему я лежу? Право, неудобно. Помогите мне встать, – мне казалось, что я громко кричу, но на деле еле слышно шептал.
Напряженно прислушивавшиеся ко мне Атланты радостно заголосили.
– Конечно, конечно, помогите ему встать!
Несколько пар могучих рук придали мне вертикальное положение и удержали в нем, когда я, ощутив дикое головокружение от перемены положения тела, вновь попытался лечь на землю.
– Спасибо вам, доктор! Глотните из фляжки, это придаст вам сил.
Чувствуя во рту негасимый костер, я был готов пить все, что угодно и с энтузиазмом припал к оказавшейся в моих руках посудине. Это был эликсир атлантов. О его чудодейственных свойствах ходит много слухов, но ранее мне не доводилось его пробовать. Божественный напиток наполнил меня энергией. Каждый глоток возвращал мне чувство жизни. По прошествии четверти часа я нашел силы одеться и привести свое платье в подобие порядка.
– Господа, я рад, что мог быть вам полезен. Утром для дальнейшего ухода за пациентом я пришлю медицинскую сестру по имени Дарья. Можете не беспокоится, она будет проинструктирована самым тщательным образом. Теперь, с вашего позволения, хотелось бы обсудить вопрос моего возвращения домой. Я потерял много сил и, если это возможно, предпочел бы воспользоваться экипажем.
– Доктор, не беспокойтесь, мы понимаем ваше состояние. Домой вас доставит та же карета, что привезла сюда. Кучер поможет вам подняться. Завтра пришлите счет за оказанные услуги на любую сумму, он будет оплачен. Вы совершили величайший подвиг, и мы гордимся знакомству с вами.
– Право, господа, мне приятны ваши слова, но вы мне льстите. На моем месте любой доктор сделал бы тоже самое. И это я счастлив, что судьбе было угодно, чтобы из огромного числа достойнейших столичных врачей вы остановили свой выбор на моей скромной персоне.
Еще некоторое время мы упражнялись во взаимной любезности. Но атланты отдавали себе отчет, в сколь плачевном состоянии я находился, и вскоре подъехала карета.
Далее все произошло так, как и было обещано атлантами. Карета без приключений домчалась до моего дома, а кучер помог мне подняться в квартиру. Я был очень слаб и испытывал искреннюю благодарность за подобную заботу. Что меня удивило, так это вид Ильдара, вытянувшегося в струнку и как-то нелепо, но искренне отсалютовавшего мне метелкой. Наверное, домовые не только эмпаты, но и телепаты, иначе как он мог узнать о произошедшем?
В квартире сюрпризы продолжились. Стол в гостиной был сервирован, меня дожидались завтрак и горячий свежезаваренный кофе. Все это мог сделать только Фома – домовой, живущий в моей квартире. Все-таки они телепаты, странно, что этот факт еще не описан в научной литературе.
Впрочем, мне было не до научного осмысления вновь открывшихся талантов домовых. Другая мысль не давала мне покоя.
Кто стоит за совершенным преступлением? Кто научил пачкунов магическим граффити? Я вновь и вновь безуспешно пытался найти ответы на мучившие меня вопросы. Ни напряженное логическое рассуждение, ни мучительные попытки вспомнить высказывания великих на данную тему не приводили меня к успеху.
Казалось, что тайна так и останется нераскрытой, как вдруг перед моим мысленным взором предстала высокая, статная женщина. Силуэт ее фигуры заставил сжаться мое сердце от страха и ненависти. Не более секунды смотрела она на меня своими выцветшими, светлыми, рыбьими глазами, но я узнал ее!
За нападением на атланта стояла ведьма, недавно причинившая вред моему здоровью. Но как могла она, занимающая столь высокое положение в столице, опуститься столь низко и промышлять наведением порчи? Уж не болотное ли зелье – причина удивительной молодости ее кожи?
Странно, что я не догадался об этом раньше. Несмотря на столетия господства города, болота ему не покорились. Существующее положение можно назвать хрупким перемирием в непрекращающейся войне. Болотные кикиморы привлекают на свою сторону некоторых городских старух, соблазняя их богатством, властью, молодостью, и продолжают вершить свои черные дела их руками. Пиковая дама, Старуха-процентщица неслучайно появились в столице. Кикиморы дали им власть, научили использовать человеческие пороки.
Как много еще загадок хранит город Петра, где, как оказалось, столь тесно переплетаются интересы власти и экстремистов, богемы и преступников. Будут ли найдены ответы на эти загадки, освещены все темные стороны жизни столичного общества? Не знаю…
История третья. Тайна Американских мостов
I
– Георгий, а куда по ночам исчезают фуры?
– Понятия не имею, – удивленно произнес Подхалюзин, оборотившись всем своим грузным телом, и уставившись на меня своими немигающими, слегка навыкате, глазами.
– Я регулярно читаю в «Листке Петербурга» о том, что в районе Американских
мостов исчезла очередная фура. Подумай сам, фура или как определила в «Славянском бестиарии» Ольга Белова «фурадесъ» – это одна из самых удивительных бестий, обитающих на Русской земле. Она подобна гигантской лошади более трех метров в плечах и пяти-шести метров длинной! Вот я и задаюсь вопросом.
– М-м-э, понятия не имею, – и мой друг вновь повернулся к плите.
Был один из тех обычных для нашего города ноябрьских дней, когда за окном низкое небо лениво брызгается мелким дождиком. Мой друг Георгий Подхалюзин пригласил меня сегодня к себе, угощал прекрасно сваренным кофе и голландскими сигарами не без корысти. С утра, замаливая перед супругой грешки последних дней, он пообещал приготовить любимую ею подхалюзинскую версию гурьевской каши, а поскольку приготовление этого блюда требует изрядного количества времени и терпения, он попросил меня скрасить этот процесс.
Я с любопытством наблюдал, как Георгий священнодействует у плиты. Там на очень медленном огне поспевали молоко, сливки и манная крупа, когда содержимое нагревалось до определенной температуры, Подхалюзин снимал сотейник с огня. Я никак не мог точно определить нужную температуру и сделал Подхалюзину рационализаторское предложение.
– Попробуй использовать спиртовой термометр.
Георгий в ответ возмущенно хмыкнул, крякнул, всячески продемонстрировал свое неодобрение моему научному подходу. Для моего визави приготовление пищи – это, прежде всего, искусство, в каком-то смысле, магия. Я же сторонник научной точности и считаю, что правильно составленный рецепт, содержащий всю необходимую информацию, является залогом кулинарного успеха. После того, как в кастрюльке образовывалась толстая пенка, мой друг ловко снимал ее и выкладывал на плоское блюдо, где уже лежал слой манной каши. Аккуратно расправив пенку, он промазывал её черничным вареньем, которое поставляла ему одна торговка с Сенного рынка. Затем, отставив в сторону баночку с вареньем, Георгий вновь ставил сотейник на плиту, и процедура повторялась. К интересующему нас моменту каша насчитывала тридцать восемь слоев.
Мы обсудили рекомендации великих врачей Арабии по соблюдению лечебной диеты. Подхалюзин ставил особенный акцент на практической стороне дела, я же склонен был выделять значимость теории.
– В одном из трактатов ибн Маджа описывает поучительнейший случай. Сухайб пришел к Посланнику Аллаха и увидел, что тот ест финики с хлебом. Пророк милостиво пригласил гостя к столу. Когда же Сухайб стал вкушать трапезу, Пророк спросил: «Ты ешь финики, когда страдаешь от коньюктивита?».
– И что ответил ему Сухайб? – Георгий лукаво посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, ловко снял сотейник с плиты.
– Он сказал: «О, посланник Аллаха! Я жую другой стороной». На что Пророк улыбнулся! – закончил я свой рассказ.
– От фиников с горячей лепешкой отказаться невозможно, это восхитительнейший вкус! – подвел мораль Подхалюзин.
– Позволь, Георгий, великий ибн Маджа имел в виду совсем другое! Первое – как известно, Пророк сказал: «Ешьте свежие финики «балях» вместе с сушеными, которые именуются «тамр», ибо когда Иблис видит человека, который так ест, он говорит: «Сын Адама выжил до сих пор только из-за того, что ел старое с новым». Свежие финики обладают качествами холода и сухости, а сушеные финики являются горячими и влажными», – я проследил за тем, как Подхалюзин размазывает варенье по очередному слою. – Не буду вдаваться в причины возникновения коньюктивита, это отдельная большая тема. Скажу лишь, что ибн Маджа, как образованный врач и настоящий ученый в этой притче подчеркивает важность принципа гармонии. Продукты, используемые в трапезе, должны обезвреживать друг друга. Ибо как сказал аль-Харис ибн Калада: «Диета – это лучшее лекарство».
– Сушеные финики не люблю, а у нас почему-то лишь их и продают, – пожаловался собеседник и сотейник вновь оказался на плите.
– Второе – в приведенной истории речь идет именно о свежих финиках, что в корне меняет дело, фрукты быстро перевариваются и, по мнению арабов, совсем не подходят для больного человека, потому Пророк так удивился! В то же время следует помнить одно: если пациенту очень хочется съесть или попить что-либо, то ему это не повредит. В умеренных, разумеется, количествах. Именно в этом заключается смысл улыбки Пророка и мораль притчи.
– Вот я и говорю, свежий финик да с горячей лепешкой! Это, я скажу тебе, нечто! – хозяин дома мечтательно закатил глаза и причмокнул, – а такую мораль я одобряю, когда душенька просит, то не отказывай ей ни в чем!
Научную беседу мы сочетали с дегустацией шустовского коньяка и потому пребывали в слегка приподнятом состоянии духа. Разговор переключился на особенности изготовления этого напитка. Георгий рассказал, что французы, восхищенные качеством коньяка крымского «Старый Финьшампань» разрешили Шустову использовать в названии именно термин коньяк вместо бренди. Затем мы говорили о том, о сем, курили сигары и вновь дегустировали коньяк. Неожиданно я вспомнил, что так и не получил ответа на свой вопрос.
– Георгий, так куда все же исчезают по ночам фуры?
Подхалюзин молча пожал плечами и начал аккуратнейшим образом выкладывать очередной слой молочной пенки.
Не то, чтобы меня интересовало исчезновение фур, но в силу странных обстоятельств, которым до сих пор не могу найти объяснения, я почувствовал научный раж и исследовательский зуд.
– Мы не можем пройти мимо этой загадки. Я считаю, что всякий интеллигентный человек, а уж тем более ученый и врач, просто обязан время от времени отвлекаться от профессиональных обязанностей, тренировать ум и интуицию, решая общественно значимые вопросы. И поэтому я просто-таки горю интересом узнать – куда же они деваются?
– Не вопрос. Фуры перемещаются в другой город, не оповестив об этом местные власти. Чему тут удивляться? Фуры – существа, хотя и сильные, но не сильно разумные.
– Вот в этом-то и кроется загадка. Стража, охраняющая выезды из города, утверждает – фуры его не покидали. Я предлагаю ночную вылазку с целью выяснения этого вопроса, – с неподдельным энтузиазмом я отдал салют фужером коньяку.
– Баронесса будет против… – Подхалюзин, будучи разночинцем, любил подчеркивать титул супруги. Сейчас он явно колебался, казалось, вся его широкая, как двуспальный диван, спина источала сомнение.
– Друг мой, решение этой загадки – несомненно, сулит открытие. Мы сможем описать результаты экспедиции в научном отчете. Сделаем доклад в большом зале Русского географического общества, и я смогу дать вам рекомендации для вступления в него.
– На фига мне это? – спросил Подхалюзин со всей возможной наивностью и облизал ложку из-под варенья.
Я знал, что он большой мастер совершать повороты на 180 градусов, и все же на несколько минут опешил. Глоток коньяка ободрил меня, и я бросил следующий козырь.
– Георгий, приключение сулит некоторые трофеи, которые могут заинтересовать Марту.
Промазав сорок первый слой, Подхалюзин решил сделать перерыв и, плеснув себе в бокал коньяку, сел в кресло напротив меня. По сошедшимся на переносице бровям я видел – идея с вылазкой ему определенно нравится. После пятиминутной паузы наш разговор возобновился.
– Баронесса определенно будет против, не вопрос… Но куда же они деваются, черт возьми? И трофеи…
Я знал, что моему другу необходимо некоторое время для принятия решения, и попробовал перевести разговор на другую тему:
– Я вот давно хотел поинтересоваться – какой именно толщины должны быть прослойки черничного варенья в гурьевской каше?
– М-м-э, не вопрос… Определенно нужно встряхнуться. Завтра выступаем, утром обсудим подробности и подготовимся к экспедиции. Ну, за успех! Путь будет не близкий – к Американским мостам.
– А где это?
Я с некоторым опасением посмотрел на Подхалюзина. Его немигающие глаза уставились в пространство, он икнул и я осознал неуместность дальнейших вопросов. Мой друг уже загорелся идеей, и ничто в этом мире не могло свернуть его в сторону. Сотейник издал невнятный звук, Подхалюзин встрепенулся и, вернувшись к плите, продолжил священнодействовать над молоком, пенкой, вареньем…
По прошествии приблизительно получаса, докурив сигару, я распрощался и отправился домой. В мои планы входило узнать-таки, где находятся эти самые Американские мосты и пораньше лечь спать.
II
На следующий день мы никуда не пошли, поскольку у Подхалюзина обнаружились неотложные дела, не терпящие никакого отлагательства. Да и мне понадобилось перечитать некоторые труды известных путешественников для более детальной подготовки к проекту. В течение недели мы дважды встречались для обсуждения цели и задач путешествия, намечали перечень вещей, необходимых в предприятии. Затем, после составления сметы, вычеркивали из перечня все ненужное и оставляли только самое-самое. В общем, как говорят в Петербурге, имели место «километры разговоров», крайне важных, без которых предпринимать что-либо просто немыслимо. Наконец все было согласовано, утверждено, закуплено. Дальнейшие проволочки стали невозможны, и дата выхода обозначилась со всей определенностью.
III
Как опытный путешественник, я уделяю большое внимание одежде и амуниции. Несмотря на то, что дождь, моросивший весь день, прекратился, я надел шерстяной, крупной вязки свитер, черные, широкие рыбацкие штаны, непромокаемую куртку с капюшоном.
С Подхалюзиным договорились встретиться у него и достаточно скоро я звонил в дверь его квартиры.
Георгий – мужчина, мягко говоря, крупный, высок ростом, брюнет и, как полагается правильному доктору, носит длинные до плеч волосы. В этот вечер он нарядился в белую рубашку, белый жилет и белые же итальянские лосины, которые эффектно поддерживали его толстый живот. Посмотрев на меня, он что-то нечленораздельно буркнул и ушел переодеваться.
Не прошло и получаса, как мой друг вернулся, одетый более подходяще для наших целей, и мы сели в кресла возле камина. Достали сигары, закурили. Еще через четверть часа Подхалюзин предложил выпить кофе и, не дожидаясь моего согласия, отправился его варить.
Кофе Георгий готовит просто божественно! Несколько лет тому назад один приятель, между прочим, известнейший в нашем городе художник, подарил ему страшную итальянскую машину для варки кофе. Георгий ею не пользуется. Как не использует и прекрасную медную джезву, стоящую на полочке над плитой. Впрочем, и специальный ящик для приготовления кофе на раскаленном песке он не достает, и тот пылится в недрах кухонного стола. Все чудеса кофеварочной техники были забыты после того, как одна пожилая дама из Бразилии научила его способу приготовления истинного кофе. Подхалюзин – настоящий эстет! Он кипятит воду в чайнике и заливает ею засыпанный в кружки свежемолотый кофе. Через несколько минут, перемешивает маленькой ложечкой, чтобы осела гуща, и напиток готов.
Взяв чашки с кофе, мы вернулись к камину.
– Георгий, не хочу вам напоминать, – от волнения я часто перехожу на «Вы» даже с близкими мне людьми, – но мы имели на сегодня определенные научные планы.
– Не вопрос, сейчас допьем кофе, покурим и приступим к осуществлению этих планов.
В молчании мы неспешно допили кофе и выкурили по сигаре. Подхалюзин поднялся, глубоко вздохнул, пробурчал что-то о том, что баронесса определенно будет против, и направился к буфету. Поставил на столик перед нами бутылку шустовского коньяка и два фужера. Я молча, с удивлением, воззрился на бутылку.
– Это от матушки, она передала небольшой запасец, – гостеприимный хозяин с любовью посмотрел на коньяк.
– Георгий, меня удивляет не шустовский коньяк, точнее, он меня и удивляет. Нам скоро выходить…
Подхалюзин уставился на меня своим немигающим взглядом настоящего гипнотизера. Я вспомнил, что искусство внушения он изучал в знаменитой Харьковской школе гипноза и в очередной раз задался вопросом – неужели им вправду делают операции на веках?
– В одном разговоре старейший представитель нашего цеха, уважаемейший маэстро… имя назвать не могу, извини… поведал мне одну тайну.
Подхалюзин ловко открыл коньяк и плеснул в фужеры.
– Ну, прозит!
Мы выпили, закурили. Я ждал продолжение объяснений.
– Как ты знаешь, в Петербурге испокон веку уживаются два вида существ – живые и нежить. Принято считать, что ареал распространения последней охватывает, в-основном, центр города. Нежить проявляется по ночам и особенно сильна в свете Селены. Это общеизвестные факты.
Подхалюзин еще плеснул коньяку и мы выпили. Я был весь внимание, мой друг относится к той породе людей, от которых в любой момент можно ждать сюрприза.
– Ты никогда не задумывался, как так получается, что долгие годы большое количество людей живет бок о бок с огромной популяцией нежити, а жертв среди людей относительно мало? Да и то, страдают в основном приезжие!
– Возможно, дело в особом навыке поведения коренных петербуржцев или в родственных, что ли, отношениях между ними и нежитью?
– Про родственные отношения – это мощная гипотеза! – мой собеседник утробно засмеялся. – Нет, я понимаю, наши дамы, если почувствуют «лавэ», уже не смотрят в паспорт кавалера – гражданин он или нежить, но все же это ты сильно сказал! Да и первая идея не лучше…
Подхалюзин искренне потешался. Я сконфуженно молчал. Он налил еще немного в бокалы, мы выпили. Кинув взгляд на бутылку, я отметил: «Прошли экватор».
– Секрет, как говорится, на поверхности, in vinо veritas! – мы выпили еще. – Нежить страшно боится запаха алкоголя! Для нее чеснок по сравнению, скажем, с коньяком – амброзия. А Петербург, как всем известно, – город коньячный.
Некоторое время я переваривал услышанное и сопоставлял полученную информацию с ранее известными мне фактами, поэтому пили молча.
– Определенная логика есть, но почему ты веришь этому нашему коллеге? – я сосредоточился на четкости артикуляции, заодно безуспешно попытался сфокусировать свой взгляд на переносице собеседника.
– Я поверил этому старому пердуну, потому что тому же меня учил мой дед Григорий, между прочим, наказной атаман казачьего войска! – Подхалюзин в возбуждении привстал и наклонился в мою сторону. – Казаки вот где эту нежить держали! – он сжал пудовый кулак и потряс им в воздухе.
На Подхалюзина спиртное действует удивительным образом, в нем пробуждаются казачьи корни. Даже его речь становится какая-то… казачья, что ли. Баронесса очень не любит, когда ее Георг превращается в подобие вышибалы из ресторана напротив. Сегодня Марты с нами не было и обструкция с ее стороны Подхалюзину не грозила. Я также чутко реагирую на грубые выражения и обязательно делаю замечание. Язык – это наш дом, а грубость – мусор в этом доме. Но в этот раз я как-то не обратил внимания на вульгаризм в речи Георгия.
– А где казаки брали коньяк? – наивно спросил я. – Впрочем, они совершали набеги…
– Коньяк здесь ни при чём, они пили горилку, – Подхалюзин плеснул еще. – Нежить не выносит запаха любого алкоголя, просто коньяк пить приятнее.
Около получаса мы глядели на огонь в камине и курили в молчании. Все же это прекрасное изобретение – камин! Нет ничего лучше, чем в промозглый осенний вечер сесть возле него, вытянуть ноги к убаюкивающему теплу очага…
– Ну, пора! – Георгий грузно поднялся и направился в прихожую.
IV
На улицу мы вышли с некоторым затруднением, похоже, кто-то разлил на ступенях лестницы масло. Открыв дверь парадной, я с наслаждением вдохнул свежий воздух.
– Георгий, я понял! Такие дворы строили, чтобы наблюдать днем звезды. Я помню, как однажды в детстве мы для этой цели забрались в деревенский колодец.
– М-м-э, я раньше думал, что так строили для лучшего сохранения дворовых ароматов.
Подробности нашего путешествия до Фонтанки стерлись из моей памяти, однако Садовую мы перешли удачно. На мосту красовались русалки, особенно эффектные в лучах Селены. Георгий еще издали заговорил с ними, энергично потряхивая своим кулачищем. Рассказал анекдот, посмеялся. Когда мы проходили мимо, русалки захихикали и одна из них, сделав «ножкой», поцеловала Подхалюзина. Я так умилился этой сцене, что в голове поневоле родились поэтические строки. Стих мне показался недурственным, и я прочитал его в голос, как полагается, раскатывая «р-р-р» и выделяя подвыванием смысл произведения.
Светлокудрая дева рыцаря проводила
поцелуем на войну
и осталась ждать его возвращения
под Селеной на мосту
Я был собой доволен. На память пришла баронесса, как она аплодирует моим виршам! Какая все же у нее тонкая, романтическая натура! «Стоп, откуда у русалки ноги?» – неожиданно подумал я.
– Образованному человеку и настоящему врачу не пристало… даже если и по ночам… Георгий, та девка, что целовала тебя, она русалка или нет?
– Целовала меня? – Подхалюзин резко остановился, и я ткнулся носом в его широкую спину.
– Ну да, поцеловала… на Горсткином мосту.
– Не вопрос… Надо держаться освещенных мест, – с непередаваемой грацией ускользнув от необходимости отвечать, Подхалюзин вновь устремился вперед.
Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Шли посередине проезжей части, где от многочисленных фонарей было светло, как днем. На перекрестке стоял полицейский патруль, состоявший из начальника и четырех дюжих полицейских, полностью экипированных дубинками, мечами, арбалетами, пиками, флаконами со святой водой и прочими спецсредствами. Начальник патруля небрежно скользнул по нам взглядом и, отвернувшись, принялся высматривать что-то в садике за Лазаретным переулком. Мы остановились неподалеку. Стало прохладно, и Подхалюзин достал из кармана предусмотрительно захваченную из дому фляжку. Мы выпили «по глотку», вкуса я не почувствовал, и мы продолжили свое путешествие.
Вскоре нашим взорам предстал Императорский вокзал. На фоне ночного неба его здание как будто парило в воздухе. Строгие белые стены венчал купол с острым, стремительным шпилем. Мне захотелось спеть что-нибудь патриотичное и одновременно глубоко лиричное. Нужная песня на память не пришла, и мы разговорились об архитектуре и ее влиянии на психику человека. Джордж, мне захотелось назвать моего друга именно так, по-домашнему, развил интереснейшую мысль, но говорил путано и мне было сложно следить за развитием его гипотезы. За обсуждением мы пропустили нужный поворот дороги и продолжили путь вдоль Введенского канала.
Надо сказать, что достаточно скоро мы пожалели об ошибке. Фонарей не было в принципе. Дорога освещалась столь любимыми нежитью лучами Селены. Справа вдоль дороги сплошной стеной стояли дома, слева тянулся темный, мрачный пустырь. Вокруг нас в тенях крутились какие-то существа, что-то чвакало, поскуливало, эпизодически раздавался гомерический хохот. Несмотря на принятый мной репеллент от нежити «Казачий», я чувствовал страх. Некто внутри меня ежесекундно норовил оглянуться. Этот некто очень хотел съежиться, стать маленьким, незаметным, он мечтал лечь на дорогу и спрятаться за кочкой. Откуда ночью берутся кочки на ровной днем дороге? Мой страх не смог ответить на этот вопрос.
– Нужно выбираться на параллельную освещенную улицу, – Подхалюзин махнул рукой вправо, – скоро проходняк.
Я ничего не ответил, хотя всей душой согласился с предложением. Мой страх попытался вернуться, и я из последних сил отказал ему в этом. Дойдя до проходного двора, мы по очереди приложились к фляжке, и уже смелее отправились в его темь. Двор был не просто темным, а черным, грязным, мокрым и еще много каким. Все внимание я сосредоточил на дорожке, поскользнуться здесь было бы слишком опасно. К нежити, что сопровождала нас последние полчаса, добавились здоровенные дворовые крысы. Пахло свежими нечистотами, гнилью, и еще чем-то невыносимо мерзким.
– Георгий, не правда ли, амбрэ, словно в Париже.
– Я не был в Париже, но уверен, воняет там куда хуже, – Подхалюзин мощным ударом ноги подбросил в воздух огромную крысу.
– Я имею ввиду не современную столицу Франции, полную выходцев из африканских колоний, а Париж 30-х годов, воспетый писателями и художниками, где творили… черт возьми! – я так же наподдал наглому грызуну, оказавшемуся у меня на дороге.
– В то время в Париже все эти представители богемы не только творили, но и мочились прямо на поребрик, – засмеялся Подхалюзин. – Если это считать проявлением культуры, то Петербургу далеко до звания мировой культурной столицы.
– Погляди, здесь столько крыс, что даже нежить притихла, – Георгий метко плюнул в очередную крысу, – а вот и выход!
Я вслед за Подхалюзиным вышел на улицу и даже невольно улыбнулся – такой милой, безопасной она мне показалась. И пусть фонарей было немного, но они светили. И пусть кое-где под ногами были лужи, но ведь попадались и сухие участки! Несколько впереди нас двигался на Рыбинскую базу за товаром небольшой отряд строителей. Ускорив шаг, мы присоединились к ним и до перекрестка дошли без приключений.
С попутчиками попрощались сердечно, они что-то галдели на своем финском наречии, возбужденно щелкали пальцами, доставали и зачем-то показывали нам свои кошельки. Настоящие дети природы, на меня они произвели наилучшее впечатление. Джордж, по всей видимости, также был тронут их эмоциональностью. От избытка чувств он обнажил (???) свои пудовые кулаки и, громко гукая, начал махать ими во все стороны. Рабочие поспешно удалились. Мы остались вдвоем.
– Милые все же люди! – чувства переполняли меня, – я считаю, что Сенату следует пересмотреть закон о миграции и отменить черту оседлости.
– М-м-э, не вопрос, а куда они подевались? – Джордж был озадачен и не скрывал этого. – Только что вертелись тут под ногами и вдруг куда-то все подевались!
От огорчения Подхалюзин достал фляжку. Мы продолжили свое трудное путешествие. Как опытный исследователь я знаю – ничто так не скрадывает тяготы долгой дороги, как хорошая беседа. О науке говорить было поздно, о прекрасном – рано и я решился задать давно интересовавший меня вопрос.
– Жора, я тебя, как казака, хочу спросить, почему все малороссы толстые?
– Не вопрос, только не малороссы, а казаки. И не толстые, а крупные. Мой дед Григорий рассказывал мне, что большой вес напрямую был связан с необходимостью выживать. Да и женщины любят настоящих мужиков.
Меня ответ Подхалюзина не удовлетворил, так как воображение нарисовало картину, на которой от огромного, словно бочка, мужика, баба отрезала ломти сала и кормила ими голодных детей. Сало почему-то имело голубой цвет. «Бр-рр! Привидится же!» – сказал я себе, мысленно перекрестившись.
