История государственного управления
Петр Савельев
© Петр Савельев, 2023
ISBN 978-5-0060-3511-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ В РОССИИ
Курс лекций. Книга II. Имперская государственность. XVIII – начало ХХ столетий
ПРЕДИСЛОВИЕ
Российская империя составила целую эпоху в истории русской государственности. Имперская идея, в смысле континентальной державы, была вообще всегда присуща русскому народу. Она была вплетена в саму духовно-культурную матрицу, на которой он изначально собирался. В чем-то она напоминает универсалистскую идею державы Александра Македонского и позднюю римскую государственность. Соседская община, охотно принимавшая к себе всех, кто хотел трудиться и жить в ее составе. Этнический, а затем и конфессиональный, союз разных народов, принятие мировой религии в лице православного христианства, для которой характерен духовный универсализм и для которой «несть еллина и несть иудея». Наконец, имперская мечта была присуща княжескому Дому Рюриковичей, с самого начала предъявивших свои претензии на великую державу.
Первым имперским проектом были уже походы князя Святослава Игоревича, сокрушившего могущественный Хазарский каганат и вступившего в решительную схватку с мировой Византийской империей. Как и его предшественник, князь Олег, перенесший столицу из Новгорода, центра земли словен, в Киев, центр земли полян и объявивший его «матерью градом Рускым», Святослав намеревался перенести столицу своей державы на Дунай. Имперским были проекты Галицко-Волынского князя Романа Мстиславича и Владимиро-Суздальского князя Андрея Боголюбского. Все эти проекты не были реализованы. Потребовалось включение Руси в состав действительно мировой империи Чингисхана, чтобы обозначилась истинная перспектива и истинная имперская судьба России – судьба не просто европейской, но евразийской державы. Решающая роль в этом принадлежит эпохальному царствованию последнего пассионарного Рюриковича, – Ивана Грозного, – покорившего самых крупных наследников монгольской империи в Поволжье, шагнувшего «за камень» (Уральский хребет) в Сибирь и сделавшего рывок на запад, к Балтийскому морю.
Империя Петра Великого была завершающим этапом в деле реализации русской имперской мечты, ее европейским оформлением. Однако, универсализм европейской цивилизации и присущей ей государственности коренным образом отличался от русской цивилизационной матрицы и от русской государственной традиции. Европейская цивилизация была построена на разрушении кровно-родственной общины и созидании гражданского общества, враждебного государству – Левиафану. Это была плата за грандиозные успехи европейской науки и техники, за успехи великих географических открытий, которые были, по сути своей, завоевательной экспансией, сопровождавшейся покорением, а иногда и уничтожением туземных цивилизаций и самих народов. России европейский цивилизационный проект отводил роль «подмандатной территории» Шведского королевства (знаменитый проект Лейбница), но Петр Великий разрушил эти планы и сделал из России суверенную европейскую державу. Что сталось далее с проектом самого Петра, показано в настоящей книге.
История Российской империи, ее государственный строй и система государственного управления были подвергнуты интенсивному изучению, как современниками, так и потомками. Над истоками и общеисторическим смыслом эпохи Петра Великого много размышлял великий русский историк С.М.Соловьев. Его фундаментальная История России обрывается 29 томом на царствовании Екатерины II в связи со смертью автора. Было заметно, что под влиянием исторического материала С.М.Соловьев отходил от своего первоначального западничества и все более становился на русофильские позиции. Он чувствовал нарастающий разлад между народной и государственной жизнью, чего не было в допетровскую эпоху, и утрату твердой почвы для своей методологии. Отсюда, в частности, его критические замечания в адрес своего современника, царя-реформатора Александра Второго.
На первых реформах Александра II прерывается «Курс русской истории» В.О.Ключевского, который был издан по студенческим конспектам его лекций, отредактированным автором. Он называет имперский период «императорско-дворянским» и дает подробные характеристики большинству царствовавших особ. Последней такой подробной характеристики удостоилась Екатерина II с ее Уложенной комиссией. Сложная социологическая концепция русской истории Ключевского подверглась жестокому испытанию на материале XVIII, и особенно XIX столетий и, похоже, его не выдержала. Однако, он не мог не отметить чужеродность европейских социально-культурных ценностей на русской почве. Он отметил, что на место «московской волокиты» после Петра, и особенно при Николае I пришла затмившая ее тотальная бюрократизация. Описывая отмену крепостного права, он обращал внимание читателей на то, что нужно помнить об органической связи времен. Оканчивая свой курс, Ключевский довольно пессимистично говорил о неудаче своего поколения в его попытках решить злободневные вопросы истории и выражал надежду на следующие поколения1.
Завершал плеяду великих русских историков ученик Ключевского, академик С.Ф.Платонов, автор классического труда по истории Смуты. Его внушительный курс лекций, многократно переизданный в конце XIX – начале ХХ века (10-е издание вышло в 1917 г.) не столь пространный, как у его учителя, но очень ёмкий и содержательный, заканчивается на реформаторстве Александра Второго2.
Последним дореволюционным общим курсом истории Российской империи Курс истории России XIX века, принадлежащий либеральному историку А.А.Корнилову3. В нем подробно раскрыта история государственного управления, начиная с конца XVIII века, подробно характеризуются взаимоотношения власти и общества вплоть до царствования императора Александра III. Особый интерес представляют подробнейшие перечни литературы, посвященной каждому царствованию.
Литература по истории имперской государственности была в большей части представлена политической публицистикой и работами юристов типа книги П.Е.Казанского4. На грани богословия, философии власти и теории государства стоит фундаментальное исследование Л.А.Тихомирова о монархической государственности5. Эпоха империи богата разного рода мемуарными творениями. Уникальным собранием такого рода документов является 20-ти томная серия мемуаров, изданная Фондом Сергея Дубова6. Кроме того, изданы и широко используются переписка генералиссимуса А.В.Суворова7, записки и воспоминания генерала-фельдмаршала М.И.Кутузова8, генерала Л.Л.Беннигсена9, генерала от инфантерии Н.А.Епанчина10. Свои дневники и воспоминания оставили министры Д.А.Милютин, С.Ю.Витте, В.Н.Ламздорф и многие другие.
Немало работ посвятили изучению истории Российской империи советские и современные российские историки. Правда, работ, посвященных государственному управлению относительно немного. Более актуальными считались темы классовой борьбы и освободительного, революционного движения, но даже в них можно почерпнуть важные сведения. Таковы, к примеру, работы Н.А.Троицкого11. Крупные работы, посвященные государственному строю и его реформированию, написаны об эпохе Петра Великого12. Исторические портреты государственных деятелей созданы выдающимся советским историком Н.И.Павленко13. Немало статей написано сегодня о российских самодержцах, но лучшими, пожалуй, остаются работы А.Е.Преснякова (1877—1929 гг.) об Александре I и Николае I14. Следует также отметить работы автора учебного пособия для архивистов Н.П.Ерошкина о политических институтах самодержавия15. Немало интересных работ о власти сквозь призму российской армии написаны П.А.Зайончковским, об аграрном реформаторстве в начале ХХ века – В.С.Дякиным, о взаимоотношениях монархии и Думы – А.Я.Аврехом, о Временном правительстве – В.И.Старцевым и др. Выделим, наконец, фундаментальную коллективную монографию команды крупных петербургских историков под руководством академика Б.В.Ананьича, посвященную многовековой проблеме власти и реформ16.
История Российской империи, особенно в поздней ее стадии, вызывает ожесточенные споры в современном обществе. Мнения звучат порой прямо противоположные. Такая атмосфера благоприятна для создания и распространения всевозможных мифов об уровне развития страны и об уровне благосостояния народа. В то же время, пересматриваются оценки действий власти и роли отдельных ее представителей в государственном управлении. Так, книга генерала А.Д.Нечволодова17 проливает свет на истинную роль золотого денежного стандарта в экономическом развитии России в начале ХХ века. Исследования А. В. Пыжикова18 позволяют по-иному взглянуть на роль просвещенной имперской бюрократии в попытках реформирования государственного строя и промышленной модернизации накануне крушения империи.
Лекция 1. ЭПОХА ПЕТРА ВЕЛИКОГО В КОНТЕКСТЕ ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЙ ИСТОРИИ РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
– О причинах неприятия европейской государственности на Руси
– эпоха Петра Великого как актуальное событие двух десятилетий
О причинах неприятия европейской государственности на Руси заставляет задуматься история многовековых безуспешных попыток Запада навязать русскому народу чуждые ценности и формы организации жизни, будь то культурная экспансия или прямая агрессия. Русская почва не знала глубоких корней европейской государственности. У русского народа эти корни уходили в древность первобытнообщинных отношений, в которых формировалось культурное ядро нации. Затем оно оформилось под влиянием самых разных факторов в том виде, в каком застали Русь авторы первых письменных свидетельств. Эти свидетельства не содержат прямых указаний на принадлежность руси и славян к какой-либо определенной из известных к тому времени цивилизаций. В то же время, они не выглядят народом неведомым. Напротив, часто и восточные, и западные авторы подчеркивают его давнюю известность. Обычаи власти и управления у славян-русов также были вполне понятны и привычны для соседей.
С Востоком Русское государство сближало употребление титула Каган (Русский каганат) по отношению к верховной власти. В то же время, славяне и русы были исконно индоевропейским народом. Государство киевского периода развивалось под теми же влияниями, что и остальная Европа – римско-византийская традиция и христианство.
Вместе с тем, довольно рано обозначились и особенности Руси: господство соседской общины, легко принимавшей в свой состав разноплеменное земледельческое население. Благодаря этому Русь складывалась как полиэтничное общество и государство с земским социально-политическим строем, не имевшим аналогов ни на востоке, ни на западе.
С принятием христианства сложилась и духовная матрица русского народа, на основе которой мог идти процесс государственной централизации, то есть стягивание отдельных земель в единое национальное пространство. Она изначально не совпадала с духовными основами, на которых строились западные христианские народы и государства. Уже Владимир Святой при выборе веры с порога отверг притязания Рима крестить Русь, сославшись на то, что предки того не приняли.
Разделение церквей в XI столетии положило первую непроходимую грань между Русью и Европой. На Руси утвердилась византийская церковная иерархия, а вместе с ней усилилось влияние культурной, правовой и властной традиции великой Ромейской державы. Определенным примером для Руси служила, по-видимому, и полиэтничная организация ромейской нации, которая была спаяна христианством – монотеистической религией, для которой «несть еллина и несть иудея…».
От Византии Русь восприняла идею христианской монархии, симфонии духовной и светской властей. Она даже смогла пойти значительно дальше в создании самодержавной монархии, благодаря значительно более однородному национальному составу населения и развитому народному (земскому) самоуправлению.
Христианские книги и литургия были восприняты на своем, славянском (древнерусском) языке, а не на латыни. В последующие века церковно-славянский язык все больше отличался от разговорного русского, который конечно претерпевал все большие изменения в ходе своего развития. Однако, он оставался своим, родным языком для абсолютного большинства населения страны.
Духовный стержень русского народа, воплощенный в русском православии, очень рано был осознан как главное достояние и залог русской государственности и в решающий час предопределил судьбоносный выбор Александра Невского не в пользу католической Европы.
Монгольское владычество не смогло сильно деформировать наметившиеся уже к концу XII столетия тенденции развития русской государственности в направлении складывания христианской монархии. Русь оказалась включенной в мировую империю монголов наряду со многими ее восточными соседями, но сохранила свой внутренний строй.
Орда не претендовала на коренную ломку государственного порядка на Руси. Все звенья этого порядка сохранились: демократические, аристократические и монархические. Но все они на протяжении двух столетий были обращены лицом к востоку. И даже православная церковь с ее Сарайской епархией отвернулась от западно-христианского мира.
Крестовый поход на балтийских славян, удар шведов и крестоносных орденов по северо-западной Руси в самый трагический момент Батыева нашествия с востока во многом способствовали этому историческому повороту. По сути дела христианская Европа нанесла удар в спину сражающейся и истекающей кровью Руси. Это историческое предательство вызвало стойкое неприятие и враждебность русских людей к западно-христианскому миру.
После крестоносного погрома 1204 года рухнула и уже не смогла подняться на прежнюю высоту Византийская империя – главная наследница античной цивилизации и законодательница цивилизационных мод на территории бывшей Римской империи. Ее роль и влияние на культурные процессы в Западной Европе стали быстро сходить на нет. Бежавшие от крестоносцев в Европу византийцы привезли сюда свои библиотеки с текстами античных авторов, иные античные артефакты, что способствовало раннему Ренессансу итальянских городов.
Античное наследие несли с собой также арабы, против которых развернулась Реконкиста. В течение XV – XVI столетий Возрождение охватило всю Западную Европу. Складывается культурно-историческая основа европейской цивилизации нового времени, с ее Реформацией, Контрреформацией, революциями в Нидерландах, Англии, Франции, с эпохой Просвещения и промышленным переворотом.
В XIII столетии Европа была смята военным превосходством монгольской конницы. Орда стала самым могущественным государством в Европе и в Азии. Она не создавала на Руси новой цивилизации, но она способствовала сохранению тех ростков организации русского мира, которые выжили в условиях Батыева нашествия и натиска католической Европы. Выжили и оформились в православную монархию, которая предъявила обоснованные претензии на наследие всея Руси, а затем и на наследие Монгольской империи.
Россия XVI – XVII столетий превратилась в крупнейшую европейскую державу, обращенную к Востоку и стремительно растущую азиатскую страну. Ее соседями становятся самобытные восточные цивилизации – государства Османов, Сефевидов, Джунгария, империя династии Цин. Однако, ни одна из этих древних цивилизаций не смогла, да и не пыталась, переформатировать цивилизационную матрицу русского народа.
Включение в состав России крупных мусульманских народов и даже государств не сделали саму Россию исламским государством. Включение территорий, заселенных народами, исповедующими буддизм, даосизм, конфуцианство не привели к перерождению в духе этих великих систем. Россия оставалась христианской страной, но не западного христианства, а восточного, православного.
Более того, русское православие как бы проросло в дохристианское духовное ядро и укоренилось в нем как национальная религия. Следовательно, эти духовные корни были близки, невраждебны друг другу. Существует даже мнение о том, что древние славяно-русы были православными задолго до христианизации.
В XV столетии Русь отвергла флорентийско-феррарскую унию, на которую был вынужден пойти Константинополь. Митрополит Московский и всея Руси Исидор, участник Флорентийско-Феррарского собора был исторгнут церковью и брошен великим князем Василием в темницу, а затем бежал (или был изгнан) за пределы Руси. Попытка продвинуть унию через женитьбу великого князя Иоанна III на Софье Палеолог также провалилась.
Настойчивые попытки склонить Москву под скипетр Римского престола различного рода дипломатическими и военными способами продолжались и впоследствии, но так и не дали результата. Москва упорно двигалась своим путем. Отторжение католицизма было столь решительным, что протестантизм, расколовший Европу, воспринимался в России существенно мягче, а Немецкая слобода в Москве стала своеобразным катализатором формирования личности царя-реформатора Петра Великого. Он и взвалил на себя бремя проводника европейской модернизации в России.
Возрождение культурных контактов с европейцами произошло также начиная с XV столетия, со времени Иоанна III, когда в Москве появились итальянские мастера архитектуры. Это было именно возрождение, поскольку в домонгольской Руси они были обыкновенным делом. Но изменился характер этих контактов. Русь, утратившая свою традицию каменного зодчества, вступила на стезю ученичества.
Взорам итальянских мастеров предстали величественные образцы древнерусской архитектуры, сохранившиеся в Новгородской и Владимиро-Суздальской Руси. Для самих русских они стали уже недосягаемой вершиной. Нужно было заново осваивать и иные ремесла. Но даже в такой нищете русский стиль сохранился.
Длительная борьба за простое выживание народа страшно упростила культурно-хозяйственную жизнь русского города. Не до развития ремесел и искусства было и князьям. На первом месте была задача государственного строительства. Оно должно было стать и стало краеугольным камнем суверенитета и развития государствообразующего народа.
Иоанн IV возвел задачу европейского ученичества в ранг государственной политики. Он же первым столкнулся и с сопротивлением европейских соседей против передачи московитам новейших европейских технологий. Россия стремилась познакомиться с последними достижениями в области материальной культуры, но с порога отвергала любое идеологическое заимствование, что и породило известную русофобию на Западе.
В XVII столетии, после разрушительной Смуты, с приходом к власти династии Романовых ситуация стала существенно меняться. В стране наметился цивилизационный разлом, проникший в духовную сферу и приведший к церковному расколу. Сторонники решений Стоглавого собора 1551 года, провозгласившего национализацию Русской Православной церкви, не приняли реформы патриарха Никона. Они увидели в этих реформах уклонение в латинство.
Исправление богослужебных книг и самой обрядности по греческим образцам означало в глазах ревнителей «древлего благочестия» признание унии с католиками, на которое двумя веками ранее пошел Константинополь. Сам патриарх оказался жертвой инициированных им преобразований. Более того, трагедия Никона (суд над ним и лишение патриаршего сана) запустила процесс огосударствления церковной иерархии, полного подчинения ее царской власти, а затем и ликвидации патриаршества.
Социально-культурное, а тем более государственно-политическое значение многовекового раскола в русском народном сознании, нуждается в кардинальной переоценке. Господствующее на протяжении веков официальное мнение о незначительности этого конфликта для русской истории, о маргинальности и малочисленности сторонников старой веры, казалось бы, поставило точку в этом вопросе.
Однако, массовое распространение староверия, зафиксированное правительственными исследованиями середины XIX столетия, а затем растиражированное литературными кругами, указывает на то, что раскол оставался мощным народным духовно-нравственным социальным явлением на протяжении всей новой и новейшей истории России. Оно таилось, менялось, вырабатывало новые формы и способы выживания в неблагоприятной официозной среде дворянской империи, но сохраняло притягательность для народа на фоне кризиса и утраты кредита доверия синодальной иерархии.
Какую роль сыграл раскол в дальнейшей истории русской государственности? Со второй половины XVII столетия от государственного строительства и государственной жизни вообще были отстранены элитные группировки, способные противостоять нарастающей западнизации. Епископат Русской Православной Церкви наводнили выходцы с западной Руси, прежде всего киевское духовенство. К концу столетия они уже занимали главенствующие позиции в церковной иерархии.
Старое боярство потерпело историческое поражение в противостоянии с новой знатью, ориентированной на европейские ценности. На стороне последних оказались, наконец, и сами Романовы, начиная с безобидных придворных развлечений Алексея Михайловича, реформаторских экспериментов Федора Алексеевича и заканчивая исполинской фигурой Петра Великого, создававшего свое регулярное государство по западным образцам.
Европеизированная государственность прививалась на русскую почву насильственно, кровавыми мерами. Главной государственной силой становилось дворянство. Оно должно было служить. Народ был отдан ему в обеспечение его службы. Дворяне сделались главными землевладельцами и единственным сословием, обладающим правом владения крепостных душ – помещиками. Новая знать («российское шляхетство»), с ее европейничаньем, стала быстро отрываться от основной массы народа, усвоила себе чужой язык, чужое платье, чужие идеи.
Однако почва, к которой прививалась европейская государственность, оставалась русской. Основные представления о том, как должна быть устроена его жизнь, народ не изменил. Это было невозможно. Даже Петр не решился посягнуть на крестьянство. Его реформы почти не затронули деревню. Сохранилась соседская община – истинный оплот русской государственности. Она распоряжалась землей, платила подати, выполняла повинности как в государственной, так и в монастырской и крепостной деревне.
Здесь жил и развивался русский язык, народная русская одежда, народная русская вера. В этом смысле между русской государственностью и российским государством пролегла трещина, которая все расширялась на протяжении двух последующих столетий. В начале ХХ столетия государственная машина, созданная Петром Великим и его наследниками из династии Романовых по европейским лекалам, потерпела крушение.
Эпоха Петра Великого, к которой мы теперь переходим, всегда вызывала жгучий и неподдельный интерес, начиная с его современников, а затем и всех последующих поколений русских людей всех сословий и званий. Она и сегодня одна из наиболее часто упоминаемых эпох в истории русской государственности.
Ее непременно приводят в сравнение при характеристике всех последующих крупных реформаторских периодов и даже революций. В последние годы все чаще используется термин «модернизация», и тогда петровские преобразования, ставятся в один ряд с социалистической индустриализацией – «сталинской модернизацией».
Между тем об истоках и смысле петровских реформ никогда не было, и сегодня нет единого мнения, так же как и о личности самого реформатора. Признается, конечно, что это была весьма радикальная за всю предшествующую историю России смена ориентиров развития, ломка устоявшихся стереотипов в жизни всех сословий, в организации государственного управления и государственной службы.
Однако в вопросе о том, была ли оправдана эта ломка по историческим меркам и по ее последствиям для дальнейших судеб государства и народа, единства нет. Вслед за этим фундаментальным вопросом возникают и его более частные эманации – чего лишилась Россия с реформами Петра и что приобрела? В каком отношении стоит петровская «революция» первой четверти XVIII столетия к величайшей в мировой истории, а не только в российской – революции первой четверти века XX-го?
Император Петр Великий
Многие поколения историков проделали титанический труд, чтобы ответить на вопрос – КАК был возможен Петр с его бешеной европеизацией? Но следом возникает еще более сложный вопрос – ЗАЧЕМ? К ответу на этот вопрос еще и не приступали. Более того: не исключено, что ответ на него потребует пересмотреть и результаты рассмотрения предыдущего…
В свое время величайший русский историк С.М.Соловьев для объяснения феномена Петровской эпохи вынужден был сделать глубокий исторический и отчасти историософский экскурс во всю предшествующую историю страны и народа. Это и был ответ на вопрос об истоках петровских преобразований: Они были подготовлены всем ходом предшествующей истории России. Эпоха Петра не была чем-то случайным, не связанным с общим ходом истории.
Еще более масштабная историософская работа была проделана тем же автором в его знаменитых Публичных чтениях о Петре Великом. Здесь он также высказался и о смысле эпохи Петра: «… это было не иное что, как естественное и необходимое явление в народной жизни, в жизни исторического, развивающегося народа, именно переход из одного возраста в другой – из возраста, в котором преобладает чувство, в возраст, в котором господствует мысль».
Движение русского народа, как народа одного с европейцами арийского племени, было однотипным, но несколько медленнее из-за неблагоприятных внешних условий – географической среды и обширности государственной территории при малочисленности населения. Поэтому тот переход в «новый возраст», который европейские народы успели совершить в XV – XVI столетиях, русский народ осуществил двумя столетиями позже.
Таков взгляд на истоки и суть событий наиболее крупного специалиста по русской истории и по истории Петровской эпохи в особенности. Эта точка зрения в целом оставалась преобладающей в имперский и в советский период отечественной историографии. Но была ли Россия тождественна европейским странам и народам?
Основательные возражения против отождествления России и Европы, высказанные крупными исследователями славянофильского направления, не изменили ситуации. Фундаментальный труд Н.Я.Данилевского о цивилизационных различиях России и Европы не получил серьезного развития в историографическом и историософском дискурсе и остался в гордом одиночестве.
Мысль С. М. Соловьева о том, что петровские преобразования органически вырастали из предшествующей истории России и даже были подготовлены и отчасти уже намечены его предшественниками, оказалась также вполне близка марксизму, под знаменем которого была совершена Великая Октябрьская социалистическая революция. Теория марксизма выросла на почве европейской цивилизации, и исторический опыт Российского государства казался его неопровержимым подтверждением. Однако, все оказывается не так просто и однозначно.
Судя по всему, для оценки истинного смысла радикальных преобразований (а реформы Петра Великого из их числа) недостаточно указать их предпосылки. Исследователь ищет их в предыдущей эпохе, исходя из современного ему понимания сути реформ. Полтора столетия спустя, когда писал С.М.Соловьев, реформы Петра оставались еще актуальным событием. Порожденные ими формы государственного устройства и принципы государственного управления были живы и казались вполне прочными.
Развитие капиталистического уклада в экономике, казалось окончательным подтверждением принадлежности России к европейской цивилизации. Поэтому и петровская «европеизация» России казалась закономерным этапом, подготовленным всем предшествующим ходом русской истории, которая вышла таким образом на магистральный путь развития.
Иные процессы, не вписавшиеся в эту модель, оказались на периферии внимания науки и общественной мысли. Германская философская школа (Гегель), а также германская же историко-юридическая школа (Савиньи) безраздельно господствовали в русской науке. Наконец, родовая теория дерптского профессора Густава Эверса, на которую также опирался С.М.Соловьев, позволила ему сформулировать стройную концепцию борьбы родового и государственного начал.
Реформы Петра Великого стали апофеозом этой борьбы, окончательной победой государственного начала. Хорошо, но что дальше? Нельзя не заметить, что дальнейшее изложение истории государства у С.М.Соловьева как бы утрачивает концептуальный стержень и превращается в простое описание событий и явлений. У него исчезает основной конфликт, двигавший ход истории в допетровские времена. А без него утрачивается и смысл развития.
С.М.Соловьев не дожил до заключительного этапа в исторической судьбе петровских преобразований. «Момент истины» для государства, созданного гением Петра и усилиями его потомков, наступил позже, в начале ХХ столетия. Эпоха реформ Петра оказалась событием, растянувшимся на два столетия. Революция 1917 года стала завершением этого события, потому что рухнула система, созданная Петром в форме европейской монархии.
Революция освободила те силы, которые были стянуты европейским мундиром, придавлены и придушены европейским капитализмом с его «денежной цивилизацией» и «золотой удавкой». Она вскрыла, как всегда бывает на изломе истории, иное противоречие, противоборство, которое составляло движущую энергию российской государственности на протяжении ее многовековой истории. Оно было фундаментальным, на уровне типов развития, то есть на уровне цивилизационном.
Наивные рассуждения нашего великого историка о смене эпохи чувства на эпоху разума у нашего народа, который двинулся по столбовой дороге европейской цивилизации с некоторым запозданием и, благодаря Петру, обрел наконец ее нетленные ценности, не учитывают этого фундаментального расхождения.
Петр тащил свою страну в Европу за волосы, но смог втащить туда только свою новую, переформатированную элиту. С тех пор у правящего класса сложилась привычка во всем оглядываться на Европу, перенимать ее культуру и самый язык. Это породило раскол между новым российским «шляхетством» и народом. Народ остался в своей жизни.
Один из лучших наших современных социальных философов А.С.Панарин подчеркивал, что разгадать историю самого народа – значит разгадать, каким путем он сохраняется, несмотря на разрывы времен и вмешательства неожиданных обстоятельств. И впрямь, несмотря на резкие перемены при Петре, народ был все тот же, а значит прежней оставалась его духовная матрица.
При этом деятельность Петра не вызвала массовых антиправительственных выступлений. Движение Кондратия Булавина укладывалось в традиционный казачий протест. Главные струны народной жизни, его культурно-историческое ядро не были затронуты реформами. Потребовались два столетия, чтобы цивилизационные несовпадения переросли в кризис неприятия и открытого протеста против несправедливости, которую нес с собой западный капитализм. Протеста против переродившейся власти и даже против царя.
И весьма характерно то, что революционная волна Октября 1917 года смыла тех, кто олицетворял собой эту несправедливость – господствующие классы и обслуживавшую их интеллигенцию. Ни рабочие, ни крестьяне не подались в эмиграцию. Они остались в России и построили новую страну. И это был тот же народ, что и в петровские времена. И он сохранился. А те, кто в его глазах представлял собой западный капитализм, либо сгорели в горниле гражданской войны, либо были вынуждены бежать.
Лекция 2. РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ
– Регулярное государство Петра Великого
– «Праздник общей беды» и рождение новой системы государственного управления
– Петровский камерализм – новый тип государственной службы
Регулярное государство во многом было творением гения Петра Великого и явило собой начало новой эпохи в истории русской государственности. В нем были заложены как предпосылки великих успехов Российской империи, так и причины великого социального раскола и крушения монархии.
После общекультурного перелома второй половины XVII века началась смена основного вектора развития России. Взоры Москвы все чаще и настойчивее обращались на Запад. Этому способствовало многое в государственной жизни и быту страны. Проникновение западных технологий, вооружения, военного строя, домашней утвари и бытовых удобств. Укрепление и активизация внешних сношений с западными соседями. Наконец, наглядный пример Немецкой слободы. Все это привлекало, манило и приковывало внимание.
Однако, такой медленный разворот мог бы продлиться на века, и исход его был отнюдь не очевиден. Если бы в исторический процесс не вмешалась мощная и предельно пассионарная фигура молодого и энергичного царя Петра Алексеевича. Он без колебаний встал на сторону Европы практически во всем, в том числе и в деле преобразований государственного устройства и государственного управления.
Петр стремился к тотальной регламентации всех сторон жизни государства. При этом на вооружение брались самые модные в тогдашней Европе идеи общего блага, служения монарха государству, меркантилизма в экономической политике, государственного аппарата как часового механизма, камерализма в организации государственной службы, полицейского государства и так далее.
Прежде всего, сам монарх должен был во всем этом демонстрировать пример для подданных. Петр был в этом отношении абсолютным образцом, приводившим в изумление и неописуемый ужас иностранных послов, но вызывавшим полное одобрение мастеров, как иностранных, так и русских. Он сам прошел все ступени государственной службы, делом доказывая свое право на повышение в чине или на орден. Несмотря на свой царский сан, он проявлял абсолютное чинопочитание и исполнительность.
Все сословия без какого-либо исключения должны были служить государственному интересу. Дворянству (шляхетству российскому) полагалась пожизненная военная служба, освоение наук и ремесел в иностранных государствах. А чтобы дворяне-помещики не погрязли в своих поместьях, был издан Указ о единонаследии.
Вся служба регламентировалась знаменитой Табелью о рангах – гениальным нововведением Петра, просуществовавшим вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции. Благодаря этой Табели, состав дворянства пополнялся наиболее талантливыми выходцами из других сословий, что уберегло высшее сословие от кастового загнивания.
Многочисленные регламенты, большинство которых вышли из-под пера самого государя, определяли порой до мелочей порядок службы чиновников Сената, коллегий, губернских и городских органов управления, армейских и флотских чинов. Петр создал и Генеральный регламент – документ, не имевший аналогов в иностранных государствах.
Задачам государственной службы была подчинена даже церковь. И не только белое, но даже и черное духовенство, то есть монашество. Было ликвидировано патриаршество, создана Духовная коллегия и взяты на учет все монашествующие насельники монастырей. Часть монашества, признанная излишней, была направлена на государственную службу или должна была крестьянствовать. Были пресечены попытки знатной молодежи скрыться в монастыре от посылки на обучение за границу. Часть монастырей была обращена в госпитали для инвалидов.
Еще одна европейская идея – этатизм – вылилась в России Петра Великого в ярко выраженное полицейское государство. Оно было призвано заботиться о благосостоянии подданных, для чего регулировало жизненно важные сферы – торговлю (тарифная политика), промышленность (протекционизм), налоги и сборы (подушная подать и ревизии).
Патернализм полицейского государства выразился в том, что власти пристально следили за порядком, архитектурой, санитарией, пожарной безопасностью, ценами и другими сторонами быта. Полиция запрещает излишества в домовых расходах, воспитывает юношество в целомудренной чистоте, то есть полиция есть «душа гражданства» и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой
Праздник общей беды в сознании нашего народа – эмоциональный всплеск, который вызывает война с иноземным врагом. Таковы традиции, идущие из глубины народной памяти: по свидетельству древних восточных авторов, нападение внешнего врага вызывало у разрозненных славянских племен воодушевление и объединение против общей угрозы. Любые, даже самые непопулярные действия властей в этой обстановке воспринимаются народом с пониманием военной необходимости.
Реформы Петра проводились жестокими методами и были крайне болезненны практически для всех слоев и сословий. И тем не менее они не вызвали широкого народного движения. Не было серьезного сопротивления ни старой элиты, обреченной на уничтожение, ни нового дворянства, которое должно было нести тяжелую государственную службу, сопряженную с лишениями и крайним напряжением сил. Объясняется это тем, что большинство реформ, особенно первых, самых болезненных, приходилось на бесконечную войну то с севером, то с югом.
На протяжении всех реформ перед мысленным взором Петра маячил пример Европы. Сказалось воспитание с младых ногтей и детские впечатления от игрушек, картинок, подростковые увлечения западными приборами, первыми наставниками-иноземцами, наконец, поездками в Немецкую слободу. Очарование тамошним стилем жизни и обхождением дополнилось первыми увлечениями юности. Неудивительно, что им рано овладела страсть к преобразованию жизни в собственной стране.
Исходным толчком к этому преобразованию послужило общее впечатление молодого царя от его поездки по странам Европы в ходе Великого посольства. Петр путешествовал как в составе посольства, так и в одиночку. Он вынес из этой поездки, главным образом, впечатление о превосходстве материальной культуры европейских народов. Он увидел преимущества западных технологий, экономической жизни, торгово-промышленной активности.
Он не удовлетворился уроками плотницких навыков от голландских корабельных мастеров. Он стремился понять принципы, теорию кораблестроения, справедливо полагая, что без нее не удастся создать российский флот. Это весьма характерный факт, рисующий нам тот новый тип реформаторства, который поражал в Петре, как его современников, так и в особенности потомков.
Появление русского царя в свою очередь произвело ошеломляющее впечатление на европейцев. Такого еще не было никогда, чтобы царь московитов отважился на столь экстраординарное путешествие. Оно порождало большие надежды на сближение с далекой, загадочной и огромной страной, истинные размеры и возможности которой были за гранью понимания даже просвещенных европейцев.
Но в визите Петра увидели знак, ощутили поступь истории. В германских университетах прошла серия диспутов об этом событии. Виднейший мыслитель того времени германский философ Лейбниц задумался над просветительным проектом развития России. В Россию хлынул поток мастеров разных дел, приглашенных царем и его сподвижниками.
Однако, дипломатическая миссия посольства провалилась. Европа не хотела воевать с Турцией и входить в коалицию с Россией. То, к чему московских властителей европейцы безуспешно склоняли со времен Ивана III, манили их перспективами завоевания Константинополя и иными мифическими приобретениями, оказалось теперь неактуальным.
Сам Петр, казалось, был равнодушен к политической жизни Европы. Он не интересовался тем, как устроены и как управляются европейские государства. Его захватила пестрая толпа мастеровитых людей с их очевидными полезными знаниями и умениями, с их грубой прямотой и простотой быта. Инкогнито царя быстро улетучилось, и он оказался в гуще этой толпы.
Чопорный английский двор был шокирован поведением государя великой державы, который демонстративно игнорировал общепринятую этику приемов и визитов. Но все-таки важно было то, что Европа его увидела, отчасти с ним познакомилась. До Рима, куда стремился Петр, он так и не доехал. Он вынужден был спешно возвращаться из-за известия о стрелецком мятеже на Москве. Уже на обратном пути наспех договорился с саксонским курфюрстом (польским королем) Августом II о союзе против Швеции и вернулся в Москву.
Другим толчком для размышлений о преобразовании системы управления государством были впечатления от кровавых событий, сопровождавших его вступление на трон. Детский ужас от бушующих безначальных толп горожан и стрельцов, от борьбы враждующих группировок знати в Боярской думе пагубно отразились на его психологическом здоровье. Внезапные и необъяснимые припадки ярости и жуткие гримасы и судороги по малейшему поводу сопровождали его всю жизнь.
Своевольство приказных начальников, ощущение полной беззащитности близких, унизительная зависимость от крутого нрава сводной сестры Софьи Алексеевны – все это не могло не возбудить в сознании юного Петра инстинктивного желания найти опору в собственной гвардии. Не будь этого, знаменитые потешные полки Петра так и остались бы лишь игрушкой, забавой. Но они выросли в полноценную вооруженную силу, притом нового образца, противостоящую стрельцам.
Враждебен был кремль с его узкими коридорами, низкими сводчатыми потолками, тесными и темными палатами, враждебна была сама Москва с ее хаотичной кольцевой застройкой и стрелецкими слободами, враждебен был весь старый уклад жизни, поглотивший близких и родных людей и таящий смертельную опасность. По этому ненавистному старому укладу он и нанес свой первый удар.
После возвращения из заграничного путешествия бросился обрезать бороды и полы кафтанов со спесивых бояр, а за ними уже и со всех служилых и торговых людей. Исключение было сделано лишь для крестьян и духовенства. И он уже знал, чем заменить. Бритые улыбчивые лица иностранцев, короткая и удобная для открытого и подвижного образа жизни немецкая одежда и даже самая речь немецко-голландская – вот милые его сердцу образцы нового уклада жизни, светлого, радостного, энергичного!
Все эти ранние, а потому наиболее прочные, впечатления не могли не сказаться на оценках традиционного государственного порядка на Руси. В то же время нельзя не учитывать то обстоятельство, что порядок этот был уложен его отцом, царем Алексеем Михайловичем, чей авторитет никогда не подвергался сомнению самим Петром.
Напротив, он живо интересовался государственными делами отца, спрашивал о нем своих приближенных бояр, просил сравнить свою политику с его политикой. Знал он и о робких попытках своего старшего брата, царя Феодора Алексеевича, реформировать государственную службу. Однако сам он не имел пока собственной концепции перемен в этой области. В нем только еще зрела потребности в них.
С первых своих шагов Петр ощутил сопротивление не только отдельных людей, но и всей государственной машины в целом, включая Русскую Православную Церковь во главе с патриархом, точнее той ее части, которая еще не была охвачена влиянием и властью выходцев из юго-западной Руси. Но для решительных шагов в реорганизации власти и управления была нужна особая причина, некий фактор, требующий безотлагательных действий и очевидный для всех. Таким фактором и стала война.
Уже азовские походы Петра – первые его военные инициативы – выявили неэффективность власти и управления. Неудачный первый азовский поход 1695 года, да и победоносный второй поход 1696 года утвердили Петра в мысли о необходимости чрезвычайных мер по созданию и развитию флота.
Чрезвычайной корабельной повинностью были обложены целые сословия: владельцы крепостных душ были обязаны построить и снарядить корабль с каждых десяти тысяч крестьянских дворов, духовенство – с каждых восьми тысяч дворов монастырских крестьян, все городские сословия страны отвечали за постройку 12 кораблей.
Так появилось адмиралтейское дело. Старый Судный московский приказ не справлялся. В 1700 году были созданы новые специализированные приказы – Адмиралтейский, отвечавший за материальную базу флота, и Морской, задачей которого было комплектование флота кадрами моряков, как командного состава, так и нижних чинов-матросов.
Поначалу Петр пытался приспособить к новым задачам старую систему управления. При этом централизация перемежалась с децентрализацией. К примеру, Посольский приказ ведал не только дипломатическими делами, но и руководил промышленностью, поскольку со времен Алексея Михайловича заводы строились иностранцами. В 1699 году была создана Ратуша – центральный финансовый орган, но многие приказы имели свои независимые финансовые службы.
С началом войны ситуация обострилась. Приказно-воеводская система с Боярской думой во главе и самоуправлением на местах оказалась неспособна угнаться за импульсивным и скорым на решения и указы монархом. Царские распоряжения ставили ее в тупик и вводили в ступор: нельзя было понять, по ведомству какого приказа должно исполняться то или иное распоряжение.
Сроки выполнения, которые ставились царем, были заведомо неисполнимы при сохранении привычных процедур реализации управленческих решений. Вошедшая в обычай многомесячная (а то и многолетняя!) переписка местных органов с московскими приказами, нескорые доклады дьяков в Думе, на Верху, были абсолютно неприемлемы в условиях, требующих немедленных действий.
Сама Боярская дума – высший орган государственной власти прежних веков – переживала острый кризис, ускоривший ее падение. Думу наводнили выходцы из незнатных родов. Разрядные книги были уничтожены еще до Петра, и система местничества утратила свое значение. На смену знатности шла бюрократизация. Поэтому Боярская Дума не смогла стать российской «палатой пэров», т.е. собранием аристократической знати для будущей империи.
Создание Расправной палаты как судебного института Думы, не решало проблемы. Дума становилась все более беспомощной и аморфной. Указа о роспуске Думы не было. Она просто не пополнялась новыми членами и умерла естественной смертью, что характерно. К концу своего существования Дума из высшего органа государственной власти все более становилась органом распорядительным и вполне естественно не справилась с этой ролью.
Петру нужен был активно действующий высший орган государственного управления. Как и его блаженной памяти батюшка, царь Алексей Михайлович, Петр начал с создания боярских комиссий. В связи с частыми отлучками царя из столицы по военным нуждам, боярская комиссия очень скоро стала постоянно действующим органом и превратилась в «конзилию министров».
Комиссия собиралась в Ближней канцелярии (Счетный приказ), находившейся в кремле. Она имела широкие административные полномочия, выполняла координирующие функции, распоряжалась приказами. В ее состав входили главы приказов, думные дьяки, думные дворяне, а также не члены Боярской думы.
Решения этого своеобразного совета министров скреплялись личными подписями членов. Петр считал это принципиально важным. Впервые в России вводилась персональная ответственность за принятое решение каждого «министра»: «ибо сим всякого дурость явлена будет» (Указ от 7 октября 1707 г.). Для этой комиссии был выработан специальный формуляр приговора, велся журнал заседаний, что знаменовало собой начало бюрократизации государственного управления, идущей на смену знаменитой московской волоките.
В источниках 1707—1708 гг. упоминаются 17 членов комиссии. Среди них фигурируют видные деятели эпохи: бояре И.А.Мусин-Пушкин, Т.Н.Стрешнев, П.И.Прозоровский, окольничий А.Т.Лихачев, окольничий кн. Г. И. Волконский, думный дворянин и воспитатель Петра Н. М. Зотов, а также не входившие в Боярскую думу князья Л.Ф.Долгорукий, Ф.Ю.Ромодановский, М.П.Гагарин, Ф.М.Апраксин и др. Возглавляли комиссию поочередно боярин Ф.А.Головин, затем Т.Н.Стрешнев и Ф.Ю.Ромодановский. Осенью 1707 года Петр поручил комиссию наследнику престола царевичу Алексею Петровичу.
Поворотным событием в созидании новой системы государственного управления стало создание Правительствующего Сената. Это уже была не временная боярская комиссия, а постоянно действующий высший орган государственной власти и управления. Не представительский, а рабочий орган.
Именно поэтому в список первых сенаторов вошли девять человек, как высшие сановники, так и деятели как бы второго ряда: кн. И.А.Мусин-Пушкин, Т.Н.Стрешнев, кн. П. А. Голицын, кн. М. В. Долгорукий, Г.А.Племяннков, кн. Г. И. Волконский, М.М.Самарин, В.А.Апухтин, кн. Н. П. Мельницкий. Среди них не было ни А.Д.Меншикова, ни Ф.М.Апраксина, ни Г.И.Головкина, бывших на особом счету и выполнявших особо важные поручения – строительство флота, основание Петербурга, управление военными делами и внешней политикой.
Сенат был задуман именно как высший орган государственного управления, поэтому оказался довольно громоздким образованием. В нем сочеталось старое и новое. Так же, как и боярская комиссия, он предназначался для распоряжения делами во время отлучек царя из столицы или даже за пределы страны.
В то же время, это был строго регламентированный орган, с ярко выраженной бюрократизацией структуры и деятельности. Принятие решений происходило по принципу коллегиальности с процедурой подачи мнений сродни корабельной кают-компании, т.е. от нижних чинов до высших. Впервые в истории государственной службы была введена присяга чиновника на манер военной.
Состав Сената был изначально постоянным, в нем исключалось всякое местничество, для чего царским указом устанавливалось старшинство сенаторов. Решение принималось после диспута большинством голосов. Несогласный с решением сенатор имел право «протестации». Первым (старшим) сенатором с 1711 года стал недавно бежавший из шведского плена князь Я.Ф.Долгорукий.
Заседания Сената проходили в особой палате Московского кремля. С 1716 года установилось трехдневное обязательное присутствие по понедельникам, средам и пятницам. На одного из сенаторов возлагалось ежедневное дежурство до и после обеда в течение месяца. Этим пресекалась прежняя порочная практика подписания документов приказными дьяками и подъячими по распоряжению боярина-принципала.
Аппарат Сената был громоздким и старомодным. Это была система учреждений под общим названием Канцелярии Сенатского правления (Канцелярия Правительствующего Сената). В сущности, она воспроизводила старую приказную систему с элементами коллегиальности, столь модными в тогдашней Европе. С точки зрения делопроизводства это была хорошо известная московская волокита с хаотическим нагромождением всякого рода канцелярий.
Гордое наименование Сенат восходило скорее к римской классической традиции, нежели к современным европейским аналогам. Не было каких-либо особых проектов устройства Сената, не было указаний на какие-либо образцы. Было стремление царя-реформатора к общей рационализации практики государственного управления во исполнение конкретных указаний и поручений монарха.
Военными нуждами была продиктована и реорганизация местного управления. Резко возросшие требования к уездным властям вызвали их кризис. Они не справлялись с главной задачей воюющего государства – сбором необходимых средств для содержания армии, комплектованием ее рядов свежими людскими ресурсами.
Между тем, времени на раздумья и долгие реорганизации не было. Нужны были меры чрезвычайные. Служилые люди из старой системы для этого не годились. Поэтому ставка была сделана на молодую гвардию царя – преображенцев и семеновцев. Они выступили чрезвычайными уполномоченными по выколачиванию денежных сборов, продовольствия и фуража, подводной и постойной повинности, новобранцев для воинского контингента.
Петр понимал, что в таком важном деле, как снабжение воюющей армии чрезвычайные меры хороши, но краткосрочны. Требовались решительные и скорые меры по созданию эффективной системы местного управления. Такой мерой стало учреждение губерний в 1707 году. Первые шесть губерний (Московская, Киевская, Смоленская, Азовская, Казанская, Архангелогородская) охватывали огромные территории. Позднее к ним добавились губернии Ингерманландская и Сибирская, а из Казанской выделились Нижегородская и Астраханская.
Это привело к ликвидации ряда территориальных приказов, ведавших окраинами. Резко понизилась роль ряда отраслевых приказов. К примеру, Ратуша, Поместный, Земский и другие приказы, ведавшие центром европейской части страны, превратились в отделения Московской губернской канцелярии.
Новая иерархия выглядела так: губернатор подчинялся царю, но не имел властной самостоятельности. Таким образом, децентрализация власти исключалась. Губернатор имел свою канцелярию и штат помощников в лице обер-коменданта (военные дела), обер-комиссара (финансы), ландрихта (правосудие). С 1712 года действовала трехчленка: губерния-провинция-уезд, в котором воевода был заменен комендантом.
Главная задача губернской системы – сбор налогов на приоритетные нужды, к которым были отнесены дипломатия, армия, артиллерия, флот. В 1711 году была введена расквартировка полков по губерниям с соответствующими названиями. Их полное снабжение возлагалось на обер-комиссара губернии, который был подотчетен обер-штерн-кригс-комиссару Сената. Таким образом реформы высшего и местного управления сомкнулись.
Петровский камерализм рождался на втором этапе реформ, который стартовал с указа от 19 декабря 1718 года. Задача, которая ставилась новому реформаторскому циклу, состояла в том, что «в такой же порядок привесть» гражданскую сферу, как и военную. Управленческая практика давала обильный материал для размышлений над несовершенностью старой приказной системы, особенно в части злоупотреблений властью, мздоимством и бесконтрольностью чиновников. Главное же было в том, что старая система организации управления не соответствовала идеологическим представлениям самого Петра.
С первыми шагами молодого царя стало ясно, что предстоит резкое усиление самодержавной власти, которой требовалось новое юридическое и идеологическое оформление. Внешне это выразилось в нарастающей бюрократизации аппарата управления на фоне разрушения старой служилой системы. Резко возросла роль государства в регулировании жизни и поведения подданных, в развитии экономики методами меркантилизма и протекционизма. В социальной сфере это вылилось в закрепощение всех сословий.
Государство мыслилось единственным и идеальным инструментом для достижения «общего блага» (salus publica). Петр был знаком с Лейбницем, за два года до рождения Петра предложившим план создания Европейского союза, который обеспечит Европе вечный мир и преобладание в ходе колониальной экспансии. Для этого завоевательная энергия европейских держав должна быть распределена по сопредельным странам и континентам. Варварская Россия по этому плану предназначалась Швеции.
Знаком был Петр и с идеями Пуфендорфа, изложенными в недавно переведенном на русский язык трактате «О должности гражданина и человека». Известна была в России и теория Томаса Гоббса о происхождении государства из общественного договора, а не из божественного промысла. Нельзя сказать, что Петр глубоко вникал и слепо следовал этим модным идеям, но должен был учитывать их в своем государственном строительстве.
«Ученичество» Петра имело практический характер. Главную роль он отводил опытному знанию. В качестве образцов были избраны Франция, Дания и особенно Швеция. Дипломатические агенты Петра собирали данные о государственном устройстве и нормах права других стран. Наиболее плодовитым оказался голштинский чиновник Генрих Фик, представивший подробные записки о Швеции и ее коллегиальной системе, в которой наиболее ярко была выражена камералистская доктрина.
Камерализм появился в Германии в XVI столетии и сначала применялся в управлении финансами. В следующем столетии он распространился и на другие отрасли государственного управления. Он привлекал идеями всенародного блага и доминирующей роли государства. Кроме того, камерализм предлагал конкретные бюрократические рецепты и схемы работы государственной машины, сходные с работой часового механизма.
Камерализм был универсален. Его принципы распространяли свое действие на территорию всей страны без всякого изъятия и на сферы государственного хозяйства, которые автономны, не подчинены друг другу. В нем был заложен строго функциональный принцип управления, предполагающий существование центральных учреждений, специализирующихся на какой-либо одной сфере – финансовой, военной, юстиции и пр.
Камерализм требовал особого, отличного от средневекового, внутреннего устройства учреждений, организованных на началах коллегиальности. Устанавливалась четкая регламентация обязанностей чиновников с глубокой специализацией канцелярского труда. Вводились устойчивые штаты служащих, получающих денежное жалованье в строго фиксированном для каждой должности размере.
Камералистская система предполагала регламентацию, уставы и инструкции. Нужны были документы, в которых зафиксированы функции учреждения, обязанности каждого чиновника, режим работы, правила делопроизводства. Петр создал даже «Генеральный регламент», чего не было в самой Швеции. По его мнению, не должно было быть ни одного учреждения, деятельность которого не регулировалась бы своим регламентом.
На гражданскую службу Петр перенес военные порядки. Он напряженно с 1716 года работал над Воинским уставом. В 1722 году трудился над Адмиралтейским регламентом по 56 должностям. Ему нравились качества солдата: порядок, дисциплина, чинопочитание, служебное рвение, бескорыстие, справедливость, инициатива. Он видел, как лихо офицеры справились с поручением сбора средств для армии. Сочетание камерализма с военизацией должно было уберечь от прежних болезней государственной службы и повести к «общему благу».
Полнее и ярче всего камерализм был реализован в петровских коллегиях, между которыми были разделены старые приказные функции. Классификация коллегий была взята у шведов. Блок финансово-промышленных коллегий включал в части прихода Камер-коллегию, расхода – Штат-контор-коллегию, контроля – Ревизион-коллегию. Совершенно новый протекционистский блок составили Берг-мануфактур-коллегия и Коммерц-коллегия.
Первым опытом функционального разделения власти стало создание Юстиц-коллегии, которая заменила собой сразу несколько судебных приказов и отобрала судебные функции у ряда других учреждений. По-новому выглядела и исполнительно-судебная власть на местах. Из шведской трехчленки (приход-дистрикт-земля) Петр взял лишь два последних звена. Все губернии делились на 50 провинций во главе с воеводами. Все местные органы строились по коллегиальному принципу управления. Коллегии давали возможность избавиться от мощных центров региональной власти (прежних воевод и новых губернаторов).
Укрепить центральную власть был призван и новый блок – контрольный. В качестве «ока государева» вводилась должность генерала-прокурора и его заместителя обер-прокурора в Сенате, прокурора – в коллегиях. Причем в «Должности генерала-прокурора» было специально записано от имени монарха: «генерал-прокурор и обер-прокурор ничьему суду не подлежат, кроме нашего».
Контроль над судопроизводством осуществлял учрежденный в 1722 году генерал-рекетмейстер. Он рассматривал жалобы на волокиту и нарушение законов. Он вступал в дело с момента, когда жалоба достигла Юстиц-коллегии и имел право доклада императору. При нем была особая контора и велось делопроизводство.
Особую службу составлял фискалитет – институт государственных доносчиков. Созданный в 1711 году, он был снабжен особым регламентом в 1723 г. Систему возглавлял генерал-фискал, которому подчинялись обер-фискал, фискалы центральных учреждений (коллегий) и судов и провинциал-фискалы.
Систему коллегий требовалось увенчать верховным органом. Генрих Фик предлагал учредить Коллегию-канцелярию, Алексей Курбатов внес проект Кабинет-коллегии или Архиканцелярии империи, однако Петр возложил эту задачу на Правительствующий Сенат. В течение 1718—1722 гг. он шесть раз переписывал «Должность Сената».
Первоначально было решено сделать сенаторами всех президентов коллегий, однако вскоре стало ясно, что это не работает, так как сенаторы должны были контролировать сами себя. Тогда был создан институт государственных (тайных) советников, что привело к расхождению системы должностей и государственных чинов. В Сенат вошли лишь президенты «первейших» коллегий – Адмиралтейств, Иностранных дел и Военной.
Идея примата государственной службы перед иными родами занятий и сословными интересами была реализована в знаменитой Табели о рангах, введенной в 1722 году. В ней была зафиксирована лестница чинов гражданской, военной и придворной службы. Гражданская начиналась с 14 ранга коллежского регистратора и завершалась высшим рангом империи – действительного тайного советника (канцлера).
Табель вкупе с другими мерами разрушила узкую служилую корпорацию Государева двора. Отмирали прежние чины – боярский, окольнический, стольнический и т. п. В основе служебной карьеры была уже не знатность по происхождению. Она была заменена новым принципом: «Знатность по годности считать!»
Петр возлагал все свои надежды на писаный закон. От него зависела точная работа всего механизма управления. Основная масса местных споров должна была разрешаться в коллегиях. Споры между коллегиями разрешал Сенат. К императору поступали лишь спорные дела сенаторов, либо дела ведомств, не имеющие точной юридической нормы.
Европейский принцип коллегиальности подвергся в России определенной коррекции. Если на Западе коллегиальность строилась на основе сословного представительства, именуемого гражданским обществом, то в России она была реализована в рамках аппаратной работы. «Вечный двигатель» бюрократии привел к разрастанию движения бумаг. В результате легендарная «московская волокита» была превзойдена на порядок.
Камералистская система как основа организации государственной службы просуществовала в Российской империи на протяжении всей ее истории. Более того, основные бюрократические принципы ее были воспроизведены и в советский период истории русской государственности. Наконец, на принципах петровского камерализма основаны и нынешние государственная и муниципальная службы.
Лекция 3. НОВАЯ ЕВРОПЕЙСКАЯ ДЕРЖАВА
– Государство «общего блага» Петра Великого
– Новая элита России эпохи Петра Великого
– Европейская роль России в эпоху Петра Великого
Государство «общего блага» было мечтой Петра Великого. Не случайно Сенат поднес ему титул не только императора, но и Отца Отечества. По сути своей это была мобилизационная модель государства и общества.
Прежде всего, нужно было совершить революцию в умах подданных. Нужно было раскрепостить мысли и поведение людей, скованных вековыми традициями бытового уклада, а затем мобилизовать их на достижение вожделенной мечты. Наглядный пример молодой царь увидел своими глазами в Немецкой слободе и особенно во время путешествия Великого посольства.
Реформа быта россиян была одной из самых радикальных революций Петра. Вернувшись из заграничного путешествия и расправившись с ненавистными стрельцами, он обрушился на мировоззренческие устои русского общества. Первое, что попалось под горячую руку царя, были одежда и бороды.
Длиннополый кафтан, в котором можно было ходить «спустя рукава», высокий стоячий воротник, горлатная шапка бояр были объявлены вне закона. Царь лично остригал длинные бороды, чем повергал в священный ужас своих сановников, для которых борода была главным знаком мужского достоинства и соответствия образу Божию. Послабление было сделано только для духовных лиц и крестьян.
Курение табака, кофепитие, дикие кабацкие попойки и шумные ассамблеи с участием женщин воспринимались как греховные деяния и сборища. Откровенно богохульный Всешутейший собор с князем-папой Ф.Ю.Ромодановским и воспитателем царя Никитой Зотовым во главе на улицах столицы наводил ужас на добропорядочных отцов семейства. Но во всем этом участвовал и всем этим заправлял сам царь, помазанник Божий! Это была пощечина старой церемонной аристократии, настоящее крушение мира, разрушение привычного образа жизни.
На этом фоне была произведена радикальная церковная реформа, которую некоторые исследователи склонны считать единственным по-настоящему революционным преобразованием царя-реформатора. После смерти патриарха Адриана Петр решил вовсе упразднить патриаршество на Руси и поставить церковь на службу государству. Главой церкви становился царь, а управление духовными делами вверялось вновь созданной духовной коллегии – Святейшему Синоду.
Духовенство, как и все иные сословия, должно было служить государству, то есть работать на достижение «общего блага». Поэтому упразднялась тайна исповеди. Священник обязан был сообщать властям о ставших ему известными воровских делах и злых умыслах паствы.
Были введены жесткие штаты священников и монахов. Значительная часть духовенства была записана в податной оклад. Петр считал монастырь рассадником разврата и тунеядства. Часть монастырей была закрыта и превращена в госпитали для инвалидов. Монастырь утратил свою былую роль духовного убежища для православного человека.
В Россию хлынул мутный поток западнорусского украинского духовенства, быстро захватившего командные высоты в церковной иерархии. Ярчайшим представителем их был любимец Петра, автор трактата «Правда воли монаршей» и не менее знаменитого «Духовного регламента» Феофан Прокопович.
Местоблюстителем патриаршего престола после смерти патриарха Адриана в 1700 году стал еще один малоросс и откровенный униат, львовский шляхтич и воспитанник иезуитов Стефан Яворский. Он привлек на русские кафедры своих ставленников Дмитрия Ростовского (Туптало), Феодосия Яновского. Петру понравилась светская развязность этого польского шляхтича и он поставил его во главе только что созданной Александро-Невской лавры.
Дворянство петровских времен не производило впечатления господствующего класса. Указ 23 марта 1714 года о единонаследии окончательно приравнял поместье к вотчине и запрещал дробить «недвижимое имение» между детьми помещика. Кроме одного из сыновей, все дворянские отпрыски должны были искать себе пропитание на службе. Отцу запрещалось поддерживать их не только наследством, но даже и деньгами от продажи оного. Это была принудительная норма, как и то, что дворянскому юноше воспрещалась женитьба до завершения обучения. Он обязан был являться на смотры и служить практически пожизненно под страхом лишения дворянского звания и даже телесного наказания.
Дворовое холопство, имевшее тысячелетнюю историю, упразднялось и обращалось в податное крестьянское сословие. Мелкие категории крестьянства (однодворцы, черносошные крестьяне Севера, инородцы Поволжья, пашенные крестьяне Сибири и др.) объединялись в одну группу под названием «государственных крестьян». Городские слои стали членами купеческих гильдий и цехов и в большинстве своем были записаны в оклад податного населения. Воздух города не делал крестьянина свободным. Города жили по правилам, записанным в регламенте Главного магистрата.
Всю систему общественных отношений пронизывала податная реформа Петра. Она провела четкую и почти непроходимую грань, делившую население на податное и неподатное. И все оно было поставлено под неусыпную опеку государства. Погоня за податным «числом» привела к тому, что были буквально выметены все социальные ниши и закоулки.
С 1 октября 1724 г., по указу государя о полицейской акции от 3 июля, были схвачены и записаны в «число» все нищие, сироты, бродяги, гулящие люди. все увечные были отправлены в богадельни, деревни, к владельцам, в службу или в тюрьму. В том же году были введены паспорта для крестьян, отлучающихся на заработки или по торговым делам («торгующие крестьяне» в городах).
В итоге, мечта Петра Великого, его вожделенное государство общего блага оказалось самодержавием с абсолютной властью на самом верху и закрепощенными сословиями внизу. Исчезла с лица земли треть крестьянских дворов. Ликвидирована автономия и литургическая власть церкви – последнее прибежище свободы совести и личной свободы. В государственном управлении воцарился чиновник, бесконечно далекий от идеи общего блага народного, рыцарь чернильницы и гербовой бумаги, обслуживающий и поныне вечный двигатель российского бюрократизма.
Новая элита России отражала бурную реформаторскую эпоху Петра Великого. Ее состав и облик сильно отличались от предшествующих эпох истории русского государства. Прежде всего это говорит о глубине и радикальности тех перемен, которые произошли в России конца XVII – первой четверти XVIII столетий.
Бурная и во многом импульсивная деятельность Петра произвела сильное и неоднозначное впечатление на современников и потомков. Никто из его предшественников и преемников не демонстрировал такой парадоксальной активности. Его фигура возвышалась посреди толпы сподвижников настолько, что производила впечатление одиночества. При этом сам он стремился быть всегда в гуще событий, в которых были заняты массы людей. Однако никто из них, даже ближайших сподвижников не был способен представить себе и понять смысл его планов и действий.
Отличительной чертой его было то, что он всегда был занят конкретным практическим делом и всегда сам устанавливал в каждом таком деле самую высокую планку, которой не достигал никто из вельможного окружения трона. В то же время, он охотно и послушно принимал уроки мастеров даже самого низкого происхождения. «Аз есмь в чину учимых, и учащих мя требую!» – одна из любимых поговорок царя.
Нужны были люди, готовые воспринимать новизну и масштаб его решений, рукастые дельцы, полностью поглощенные идеей обновления жизни, заряженные на результат, первооткрыватели и упорные, деятельные натуры. К такой высокой планке примерял он всех своих соратников, которых вовлекал в бурный водоворот реформаторской стихии. Он остро переживал нехватку таких помощников, чувствовал свое одиночество и за многие дела вынужден был хвататься сам, выполняя этот непосильный «сизифов труд».
Именно такие помощники должны были составить новую элиту государства, и ее нужно было создавать, что само по себе было делом непростым и утомительным. Петр понимал, что от успеха в этом деле зависел общий успех его начинаний. Он высоко ценил тех, кто работал на этот успех, но и жестоко наказывал как предателей тех, кто не оправдывал его доверия и надежд.
Новая элита имела в своем составе представителей старой московской аристократии, в том числе боярства. Таковы были князья Ф.Ю.Ромодановский, М.М.Голицын, князья Долгорукие, Гагарины, Репнины и др. Петр внимательно прислушивался к их мнению о своих шагах. Так однажды на пиру (1717 г.) он попросил князя Якова Федоровича Долгорукого сравнить собственные дела с делами своего отца, царя Алексея Михайловича.
Прямодушный ответ князя, когда-то давно одарившего юного царевича Петра первой сложной заморской игрушкой-прибором (астролябия), воодушевил царя. Из него следовало, что Петр еще далеко не превзошел своего отца в делах внутреннего управления, но действует по его завету и вскоре несомненно достигнет больших успехов. В делах же строительства флота и в отношениях с иноземными государствами он уже во многом выше своего великого родителя.
Большинство родовитых современников Петра не сочувствовали его реформам, особенно его методам. Так, царский свояк князь Б. Куракин считал, что следовало бы продолжить линию быта царей Алексея Михайловича, Федора Алексеевича и царевны Софьи Алексеевны по польскому «политесу». Вместо этого Петр внедряет манеры голландские, матросские. Вместо утонченных наук греческих и латинских, философии да риторики в ход пошли нешляхетские науки – артиллерия, фортификация, навигация.
Важную часть петровской элиты составили иностранцы. Они, конечно, были известны и до Петра, но при нем они сыграли совершенно новую роль, став проводниками европейской культуры и нравов, на которые ориентировался царь в своем реформаторстве. Прежде всего это были давние знакомцы Петра по кутежам и потехам в Немецкой слободе Тиммерман, Лефорт, Гордон, ставшие его сподвижниками в военных и флотских предприятиях.
Рядом с благородными кондотьерами вроде знаменитого впоследствии фельдмаршала Бурхарда Миниха, приглашенного Петром строить Ладожский канал, появились выходцы из простых сословий вроде бывшего юнги на португальском корабле Девиера (генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга), бывший свинопас из Литвы Ягужинский (генерал-прокурор Сената), бывший сиделец в лавочке Шафиров (вице-канцлер, барон), сын вестфальского пастора Остерман (вице-канцлер, барон). Вопреки расхожему мнению, Петр не раздавал высшие должности иностранцам, предпочитая своих. Исключение составляли технические мастера, коих нельзя было сыскать в России.
Подстать простым иноземцам в новой элите были и русские выходцы из неблагородных и даже подлых сословий. Самым знаменитым среди них был Александр Меншиков, почти сверстник Петра, потомок маркитанта, сам торговавший на улицах Москвы пирожками с зайчатиной. Разделивший с царем все тяготы и лишения, поражения и великие победы, он добился всех мыслимых титулов (светлейший князь, генералиссимус), стал владельцем дворцов, имений и многочисленных крепостных. На его счетах в иностранных банках накопились многие миллионы.
Из семьи вологодского подъячего происходил кабинет-секретарь Петра Алексей Васильевич Макаров, приложивший руку к большинству указов государя. Из русских дворовых людей происходил Алексей Александрович Курбатов, архангельский вице-губернатор, главный «прибыльщик» и изобретатель гербовой бумаги.
Всех их, аристократов и плебеев, сравняла царская служба и общее дело, которому они служили с полной отдачей сил и способностей. Они гордились и хвастались своими новыми достижениями и наградами. Так для боярина Бориса Петровича Шереметева теперь важнее было то, что он фельдмаршал и кавалер Мальтийского креста. Во время заграничного путешествия отдельно от Великого посольства, он охотно наряжался в европейское платье. Однако, при необходимости он униженно просил безродного князя Меншикова о милости.
Всесильный глава страшного Преображенского приказа князь Федор Юрьевич Ромодановский со звероподобной внешностью монстра с охотой исполнял роль шутовского князя-папы Всешутейшего собора. Политический сыск, пытки и расправы были его делом жизни. Он был беспредельно предан Петру и имел исключительное право входить в его кабинет без доклада, чего был лишен даже Меншиков. Он утверждал все повышения в чинах офицеров, включая самого Петра, который подавал ему письменный рапорт и принимал из его рук свой очередной офицерский диплом.
Петр усердно пестовал свое окружение. Он почти не ошибался в людях, с первого взгляда определяя способности и годность для дела того или иного из приближаемых помощников. Таким был младший современник и любимец Петра Иван Иванович Неплюев, выходец из дворян, послуживший в гардемаринах и на дипломатической службе в качестве резидента при дворе турецкого султана. Он вспоминал позднее, что ученики Петра Великого были проведены им сквозь огонь и воду.
Самой сложной и практически нерешаемой задачей оказалось воспитание честности и неподкупности элиты. Воровством и мздоимством грешили все, за очень редким исключением. Это приводило Петра в бешенство и провоцировало его на жестокие наказания преступников. Однажды он предложил в Сенате карать даже за малое воровство смертью, на что генерал-прокурор Ягужинский возразил ему, что тогда он останется править один. По справедливому замечанию Пушкина, некоторые указы царя были писаны кнутом.
Почти все любимцы царя познакомились со знаменитой дубинкой, которая стояла в углу токарной мастерской. Туда Петр вызывал виновных в казнокрадстве и примерно лупил их без лишних свидетелей. Чаще всего доставалось Меншикову, который отличился баснословным воровством. В походах дубинку заменяла трость. О ней с восторгом вспоминал Астраханский губернатор Артемий Петрович Волынский, которого Петр так «по отечески прибил», что его спасло только вмешательство Екатерины.
Неписанный кодекс петровской элиты решительно отвергал любое предательство государственных интересов. Такие преступления наказывались крайне жестоко. Примером служит дело сибирского губернатора князя Матвея Петровича Гагарина, подвергнутого жестоким пыткам и повешенного в 1721 году. К смертной казни был приговорен вице-канцлер барон Петр Павлович Шафиров, снятый с эшафота и отправленный в ссылку. Под следствием умер Алексей Александрович Курбатов.
