Перейти к содержанию

Тайны профессорской тетради. Повести и рассказы

Автор:

Категория
Современная русская литература
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006033832
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
15.11.2026

Аннотация

Какая связь между донорством и картошкой и чем занимается ЦЖБОП. Как любовь к книгам способна привести на бега и чем чреваты азартные игры в раннем возрасте. Какие опасности может таить старый портфель и что такое растучка…Толстая тетрадь в клеточку, исписанная мелким почерком, знает немало тайн из жизни простого советского человека. А впрочем, такого ли уж простого? Судите сами, а эта книга поведает вам от первого лица о том времени, которое уже скрылось за поворотом истории нашей страны.

Читать «Тайны профессорской тетради. Повести и рассказы» — Владимир Жестков онлайн

Страница 2 из 3

Я поставил чемоданчик на стол и из верхнего конверта достал билеты, которые передал в руки хозяйки вместе с ведомостью, где она расписаться должна. Шариковая ручка лежала у меня в кармане рубашки, всё было приготовлено, по совету Сергея Ивановича, таким образом, чтобы не терять времени.

Билеты стоили 18 рублей 20 копеек. Хозяйка дала мне две десятки и сказала:

– Большое спасибо, вы меня так выручили! Может, вас чаем напоить? Вы уж, поди, набегались, передохните чуток, – а сама улыбается так приветливо.

А я всё на её волосы поглядываю, гадая, чем же она их смогла так выкрасить? Интересно мне это стало, но спросить неудобно. Тут она сама, похоже, направление моего взгляда заметила и пояснила:

– Гляжу, вы на волосы мои смотрите, удивляетесь, наверное, что это, мол, старая вычудила? А я действительно вычудила, сама другого слова подобрать не могу. Это меня одна приятельница достала. «Что, – говорит, – ты, такая-сякая, за собой не следишь совсем? Затонируй свою седину, сразу моложе выглядеть будешь, на курорт всё же едешь, а туда мужчины одинокие, бывает, приезжают. Может, подберёшь себе какую-нибудь пару на время отдыха». И посоветовала: «Возьми чернила фиолетовые химические, добавь пару чайных ложек на таз с водой и голову помой». Я так и сделала, воду приготовила, а она совсем не окрасилась, бесцветная как была, так и осталась. Я решила, что ослышалась, наверное, две столовые ложки надо. Добавила – опять ноль эффекта, ну я и бухнула чуть ли не весь пузырёк в таз. Помыла голову – и вот такая фиолетовая стала. Теперь месяца два ждать придётся, пока волосы немного отрастут, чтобы эти кудри остричь, а сейчас вот такой страхолюдиной на курорт поеду. Билеты купила, спасибо, в очереди стоять не пришлось, да и вы молодцом оказались, так быстро их доставили.

И она опять мне чаю с бисквитом собственноручного изготовления предложила. Но я поблагодарил и отказался, объяснив ей, что меня ведь и другие пассажиры ждут.

Она головой покивала, понимает, мол, а сама всё тянет и отпускать меня не спешит, стала перед дверью и стоит, словно ждёт чего-то или спросить не решается. Я уж хотел было попросить её, чтобы меня выпустила, но она наконец задала свой вопрос, да такой, что я удивился:

– Скажите, молодой человек, а что вас так рассмешило, когда я вам дверь открыла? Цвет моих волос, что ли? Может, не ехать мне в санаторий-то? Не ровён час там тоже все смеяться будут.

– Да нет, – решил я её успокоить, хотя цвет волос был ещё тот, но мало ли у нас чудаков, так что ничего страшного, привыкнут люди и обращать внимания не будут. Но такое же нельзя женщине говорить, вот я ответил, что свой любимый анекдот-тост вспомнил. А она прямо в меня вцепилась: расскажи да расскажи.

Я ей объясняю: фривольный он, неудобно мне его рассказывать. А она:

– Молодой человек, я уже свою жизнь почти всю прожила, много чего и видела, и слышала, не девочка, которую матерным словом смутить можно. Давайте рассказывайте, да побыстрей, спешу я.

Пришлось рассказать:

– В одной французской молодёжной газете опубликовали интервью с Мэрилин Монро, которая тогда в Париж на фестиваль киношный прибыла. Корреспондент в числе других вопросов и один шуточный задал: мол, могли бы вы, Мэрилин, отдаться простому французскому парню? На что кинодива ответила: а почему бы и нет? Десять тысяч франков – и вперёд. Студенты одного из французских университетов на самом юге страны сбросились по 20 франков и жребий кинули, кому в столицу на встречу с великой ехать. Жребий слеп, и ехать выпало маленькому, некрасивому, но довольно бойкому пареньку. В Париж он прибыл рано утром, нашёл отель, в котором Мэрилин остановилась, сунул швейцару десять франков, чтобы тот его пропустил, и отправился к нужному номеру. В дверь постучал, а в руках такой же чемоданчик, как мой, только, может, чуть поновей, держал. Мэрилин в одном халатике дверь ему открыла, а тот так её незаштукатуренной красотой залюбовался, что молча застыл на пороге. Она с удивлением на него посмотрела да и сказала точно те же слова, что и вы при виде меня: «У меня в номере всё в порядке: унитаз не течёт, краны не капают, я сантехника не вызывала». Тут он в себя пришёл и принялся ей объяснять, что он студент, приехал в Париж, прочитав интервью с ней в молодёжной газете. «Позвольте, – сказала Мэрилин, – но там же одно условие было». – «Ах да, – ответил студент, – простите, чуть не забыл», – и протянул ей немаленькую пачку денег. «А вам не жалко отдавать такую кучу франков за одну ночь со мной? Ведь на самом деле я обычная женщина. Две руки, две ноги, ничего особенного». Он и рассказал, как его товарищи-студенты скинулись по двадцать франков и жребий в Париж ехать на него пал. Мэрилин деньги взяла, двадцать франков отделила, дверь пошире открыла и ему говорит: «Заберите свои двадцать франков, я хочу вам отдаться бесплатно».

Рассказал я всё это и на даму смотрю, а у неё улыбка во всё лицо расплылась. Ну, я тогда и закончил стандартно:

– Но это ведь тост, притом шутливый, поэтому заканчивается он так: «Так выпьем за бескорыстных женщин!»

Тут бабуля аж захохотала, потом руку мне пожала крепко-крепко и от двери отошла, а я с её ещё одним большим спасибо по второму адресу помчался.

То ли мне повезло, то ли уж очень хорошо Сергей Иванович все конверты по адресам разложил да объяснил, как и что делать, но к трём часам я не только всех обошёл, но уже и в вагоне метро в сторону центра ехал. По дороге задремал и только на «Маяковской» проснулся. Из вагона решил не выходить, а доехать до «Площади Свердлова», а там на «Проспект Маркса» перебраться и так или иначе оказаться на Комсомольской площади.

В отдел доставки пришёл, думал, первым буду, а там уже Сергей Иванович сидит, денег кучу перед собой на столе по порядку раскладывает. Я напротив него за другой стол присел, пачку, уже заранее разложенную, из чемоданчика достал да начал записку для кассира писать, сколько купюр какого номинала в этой пачке находится. В основном, конечно, там десятки с пятёрками были, но и рублей с трёшками много набралось. Своя честно заработанная почти тридцатка уже лежала в кармашке рубашки, надёжно на пуговку застёгнутом.

Буквально через минуту я уже перед кассиршей оказался, деньги ей сдал и во всех ведомостях, что она мне подсунула, расписался. Вернулся в большую комнату, а там Сергей Иванович всё так же терпеливо в порядок деньги приводит: мятыми их из кармана достаёт и начинает чуть ли не каждую бумажку разглаживать, да не по одному разу.

Я уселся на прежнее место и принялся терпеливо ждать, когда начальство на меня внимание обратит. А Сергей Иванович настолько увлёкся разглаживанием особо мятых денег, что ни на что другое даже смотреть не хотел. Тем более на меня. Я уж решил кашлянуть как-нибудь погромче или ещё каким способом его внимание к себе привлечь, но тут кто-то вошёл и громко дверью хлопнул. Я даже голову поворачивать не стал, решил, что успею, и всё за Сергеем Ивановичем наблюдал. А вот он на шум среагировал, в сторону двери голову повернул и кому-то, по-видимому хорошему знакомому, кивнул. А затем и меня увидел. Увидел и сильно удивился:

– Алексей, случилось что? Почему вернулся?

– Так всё, закончил я, отчитался, теперь вот сижу и жду, когда вы этой фигнёй закончите заниматься да мне ещё что-нибудь интересное расскажете.

– Что, всё разнёс и даже деньги успел сдать? – спросил он с таким недоверием, что я чуть не рассмеялся.

– Разнести – разнёс, большое вам спасибо, здорово вы мне помогли. Если бы вы не разложили всё так классно, я там всё ещё мучился бы. Да и со звонками это вы мне хорошо подсказали, действительно все довольны остались, одна дама даже сказала, что благодарность напишет. Скорее всего, забудет или поленится, но кто знает, может, и выполнит обещание. Правда, на предпоследнем адресе немного подождать пришлось, там мать в магазин ушла. Я же сказал, что в районе четырёх приду, а припёрся – ещё до полвторого часы не доползли. Она пацана маленького оставила одного да строго-настрого предупредила, чтобы никому не открывал, вот и пришлось мне с ним через дверь общаться, сказки ему рассказывать, пока мать с тяжёлыми сумками домой не вернулась. Но вообще всё очень удачно сложилось. Я даже домой успел заскочить, есть захотел смертельно, а у меня в морозилке пачка пельменей любимых лежала. Так что я пельмешками перекусил, и теперь всё в порядке. А вот вы, Сергей Иванович, хоть в своём деле и большой специалист, но с деньгами, смотрю, обращаться совсем не умеете. Мучаетесь, мучаетесь – прямо хоть учёбу открывай.

– А ты откуда знаешь, как с деньгами обращаться? – с недоверием в голосе, хотя и с любопытством на лице спросил Сергей Иванович.

– Так, видите ли, я в свободное от основной работы время занимаюсь книжной торговлей, являюсь директором народного книжного магазина. Денег у нас, может, не так и много, но мы всё, что наши покупатели, сиречь сотрудники института, платят, регулярно отвозим в магазины, которые нам книги доверяют. Там-то нас и научили, как с деньгами обращаться нужно. Вот вы их в карманы засовываете, комкаете как попало, а потом расправляете, разглаживаете и пытаетесь в нормальный вид привести. А надо каждую сумму, которую вам заплатили, тут же разложить по купюрам, и так раз за разом. Крупные следует убирать отдельно и потом только добавлять к ним соответствующие банкноты, а мелкие держать поближе, в доступном месте, чтобы сдачу дать и увеличить, таким образом, количество купюр с большим номиналом. Да и раскладывать нужно так, чтобы потом не перекладывать. Ведь известно, что лучше всё сразу нормально сделать, чем потом десять раз переделывать.

– Интересно, – сказал Сергей Иванович, – уже не я тебя учу, а ты меня. Первый раз мне такой ученик попался.

– Будем считать, что обоим повезло, – ответил я. – Мне, наверное, больше. Но, глядишь, и я вам тоже чем-то могу и помочь, и посоветовать. Вдруг я ещё что-нибудь умею.

Пока мы с ним через стол переговаривались, он все деньги из карманов выгреб и даже разложить их успел.

– Подожди меня, я сейчас, – попросил Сергей Иванович, направляясь в кассу. Оттуда как раз кто-то вышел, так что много времени сдача денег не должна была занять.

Так и произошло. Вскоре Сергей Иванович показался в дверях кассы, отдуваясь, как будто неимоверную тяжесть с плеч сбросил.

– Ты как к пиву относишься? – задал мне наставник неожиданный вопрос.

– Положительно, – последовал мой однозначный ответ.

– Тогда пойдём прогуляемся в одно местечко неподалёку. Там можно немного расслабиться, рекомендую. Времени у меня мало, скоро начнут временные подходить, а за ними глаз да глаз. Поэтому тянуть не будем, давай за мной. – И он пошёл к выходу.

Я тут же вскочил со стула и, ускорив шаг, устремился за Сергеем Ивановичем. Очень мне любопытно стало, куда здесь, на Каланчёвке, можно пойти пива в спокойной обстановке попить, да ещё с неспешным разговором. Но раз человек пригласил, значит, знает.

Сергей Иванович, привычно прижимая к боку свой планшет, накинутый через голову на левое плечо, уверенно направился к ближайшей платформе пригородных поездов Ярославского направления. Я шёл за ним, отстав на несколько шагов, но догонять не стал – пусть думает, что я где-то далеко. Однако такое впечатление, что у моего наставника на спине глаза имелись. Он, ни разу не оглянувшись, был абсолютно уверен, что я иду следом, иначе зачем тогда он негромко начал мне рассказывать, какое прекрасное пиво в том месте, куда мы должны прийти, ну а рыбка вяленая или слегка подкопчённая, на чей вкус предпочтительней, это вообще восторг.

Пришлось догнать и поддержать разговор. Я рассказал, что в любой рыбе, каким бы образом она ни была приготовлена, в том числе, разумеется, вяленой или сушёной, в общем, той, которую чаще всего используют в качестве закуски к пиву, предпочитаю рёбра и голову. Икру тоже люблю, даже когда она в вязкий камень превратилась. Такую я обычно не жую, это почти невозможно, к зубам прилипает – не отдерёшь, а вот сосать её можно долго. В конце концов она становится помягче и так съедается потихоньку без остатка.

Платформа закончилась, и мы по железной лесенке – даже спрыгивать на землю не пришлось – спустились с неё и пошли по утоптанной тропинке. Дошли до перекрёстка, справа появились какие-то производственные здания, именно к ближайшему из них, с огромными двухстворчатыми воротами, вела железнодорожная ветка. Вдоль неё мы и направились, но в ворота не пошли, а двинулись ещё дальше, к небольшому двухэтажному домику.

– Это станционная столовая, – пояснил мне Сергей Иванович, – там после окончания рабочего дня начинает буфет работать. Вот туда мы с тобой путь и держим.

Зашли внутрь, и нас с ног до головы окутало сизое облако табачного дыма. Со свежего воздуха входить туда даже мне, курящему человеку, и то было нелегко, что же говорить о Сергее Ивановиче, который, по моим наблюдениям, совсем не курил. Но ничего, он, как мне показалось, даже не заметил этого, а сразу направился в самый дальний угол, где за столом сидело несколько человек в рабочих спецовках.

– Мужики, смотрите, Иваныч пришёл, – раздались голоса. – Иваныч, привет! Как самочувствие? Давай присаживайся. Пацаны, сгоняйте за пивом для Иваныча и парнишки, что с ним пришёл.

– Спасибо, ребята, полегче вроде стало, – ответил Сергей Иванович, усаживаясь на свободный стул.

Мне он на соседний стул указал. Я и присел, ведь в ногах правды нет, да и набегался сегодня. Чувствую, ноги гудеть начали – значит, завтра дадут они мне жару.

– Возвращаться-то не собираешься? – спросил мужичок небольшого роста, жилистый такой. В одной полусогнутой руке он держал кружку пива, и спецовка на его локтевом сгибе чётко очертила мощный бицепс.

– Нет, Ваня, придётся вам без меня обходиться. Пару дней назад на ВТЭК ходил – не собираются эскулапы инвалидность снимать.

– Ну а живёшь-то как? Пенсии хватает?

– Так у меня вторая группа инвалидности, с ней работать можно. Вот меня и пригласили в бюро по обслуживанию пассажиров. Учли, что я почётный железнодорожник. Должность хорошую дали – начальник отдела, так что в деньгах я нисколько не потерял, не беспокойтесь.

Подошли два молодых парня с четырьмя кружками холодного пива. Одну поставили передо мной, другую перед Сергеем Ивановичем, а остальные просто на стол напротив нас. Пиво действительно оказалось хорошее, а уж копчёная рыбка, ещё горячая, прямо из коптильни, вообще объедение.

– Запустили, значит, коптильню? – спросил Сергей Иванович, разламывая горячего леща и пододвигая половину мне.

– Вот сегодня и запустили. Ребята вчера с Большой Волги вернулись, немного рыбки привезли. Ну, мы поднапряглись и довели до ума задумку твою. Хотели завтра делегацию со свежей копчёной рыбой к тебе посылать, а ты сам тут как тут. Нюх ты свой не растерял, чувствуется военная выучка.

Дальше разговор у них пошёл на такие темы, в которых я ни бум-бум: о каких-то колёсных парах да о целой партии бракованных шатунов, которая к ним поступила, – в общем, о своих железнодорожных проблемах. Сергей Иванович здесь, судя по всему, в авторитетах ходил, потому как, едва он пиво допил да руки от рыбы о ветошь какую-то вытер, все к нему с вопросами разными полезли. А я за голову леща принялся, но не успел её полностью распотрошить, наставник мой на часы посмотрел и поднялся.

– Простите, ребята, идти нам надобно, сейчас вечерняя смена придёт, мне дела сдать им нужно.

Пожали ему руку все без исключения, ну и мне тоже досталось, и мы в обратный путь тронулись. По дороге я уже рядом с ним шёл, и он историю своей послевоенной жизни рассказывал. Оказывается, его отец в этом паровозном депо до самой войны работал. В 1942 году с него бронь сняли да на фронт отправили. Машинистом он был знатным, вот и начал составы с военной техникой поближе к передовой водить. Ну а немцы, они же не дураки, настоящую охоту на наши составы устраивали. Так уже в самом конце войны одна из бомб в его паровоз и угодила. А в депо в это время мать Сергея Ивановича работала, так что, когда война закончилась, перед ним прямая дорога была – продолжить семейную традицию. Школу-то он ещё перед мобилизацией окончил, в том же сорок втором его призвали, всю войну, считай, на передовой провёл. Вернулся – знаний нет, все их война из него вытравила, пришлось на учёбу налечь. В сорок шестом в МИИТ поступил и с тех пор, как окончил институт, до самой болезни, когда его инвалидом признали, в этом депо и работал. Ушёл на пенсию с должности директора, случилось это как раз перед открытием ЦЖБОПа, вот ему Виктор Петрович Топорковский, который когда-то секретарём партийной организации в депо был, и предложил по старой памяти вначале создать, а затем и возглавить этот участок по доставке билетов. Народ он набирал из хороших знакомых, многие с ним ещё повоевать успели, надёжных, значит, и в большинстве не ошибся. Хотя несколько проколов было, с ними удалось без особых проблем справиться, и теперь за каждого постоянного доставщика он может поручиться. Совсем без проблем, конечно, не бывает, некоторые злоупотребляют (он характерным жестом провёл рукой по горлу), но с этим они борются.

Вот с таким человеком довелось мне познакомиться и пусть недолго, но под его руководством поработать. Хотел я ещё о планшете, с которым он не расставался ни на минуту, спросить, но мы уже к работе подошли, а там уж не до расспросов. Народу внизу было полно, гул от голосов стоял такой, что приходилось громче говорить, чтобы тебя услышали. Я потолкался немного, убедился, что никому там не нужен, сделал всем ручкой да ужинать к родителям отправился.

Мама с младшим братом уже на дачу перебрались – школа закончилась, чего в Москве сидеть, – поэтому мы с папой вдвоём хозяйничали. Назавтра он и сам прямо с работы туда на электричке собирался, и мне два дня предстояло одному в пустой квартире куковать. А в тот вечер сели мы на кухне, перекусили тем, что мама наготовила и в холодильник загрузила, и начал я ему в красках всю историю, начиная с Лёшкиного звонка, рассказывать.

Папа – слушатель, каких редко встретишь, слушает он так заинтересованно, не отвлекаясь и не перебивая рассказчика, что хочется всё-всё от начала до конца вспомнить и ему поведать. Время от времени я небольшой перерывчик делал, чтобы папа вопросы мог задать или комментарии свои вклинить. И вот когда я до планшета офицерского дошёл, который Сергей Иванович из рук не выпускал, папа вздрогнул так, что я на это внимание обратил, но ничего не сказал. Зато когда я про старушку с лиловыми волосами рассказывал, он знак мне рукой подал да из кухни вышел.

Задаваться вопросом, куда человек после ужина и пары кружек крепкого чая выйти может, я не стал, а решил ещё чайку себе плеснуть, но в чайнике и на полкружки кипятку не осталось. Пришлось его водой из-под крана наполнить да на газ поставить. Тут и папа вернулся, а в руках он держал похожий офицерский планшет, только более потёртый, чем у Сергея Ивановича.

Протянул мне его папа да говорит:

– Это хоть и не трофейная офицерская сумка, а нашенская, но, мне кажется, она нисколько немецкой не уступит.

– Пап, а почему я её никогда раньше не видел?

– Да не знаю. Лежит она давно на антресолях, мне уже не нужна, а выбросить жалко, я с ней всю войну прошёл.

Глава пятая

Вот так и получилось, что в шесть тридцать утра на следующий день я появился в отделе доставки, держа в руках офицерский планшет из натуральной кожи. По-моему, никто на это внимания, кроме Сергея Ивановича, не обратил, а вот наставник мой кивнул с такой ободряющей улыбкой, что мне даже приятно стало. Пришёл я к самому концу раскладывания билетов по ячейкам, так что долго ждать не пришлось. Сразу, как только первая двадцатка свои конверты забрала, Андрей начал объявлять районы да улицы. Стоило ему назвать Кронштадтский бульвар, как я сразу же руку поднял. Конкурентов у меня не нашлось, и получил я пачку, в которой находилось 39 конвертов. В очередь на внесение своих билетов в ведомость встал, краем глаза заметив, что Сергей Иванович на меня с явным одобрением посмотрел.

Сел я раскладывать конверты по адресам, и так это у меня легко пошло, что прямо самому приятно стало. Только два адреса я не знал, куда приткнуть, вот и решил помощи наставника дождаться. Процесс раздачи конвертов затянулся, и я, чтоб времени зря не тратить, начал первых заказчиков обзванивать, благо телефон в другом углу стоял и был свободен. По десяти первым адресам позвонить успел, объяснив клиентам, в какое время прибуду, а тут и Сергей Иванович освободился, сам ко мне подошёл:

– Ну, Лёша, ты молодец! Я уж думал, ты ждать будешь, что я тебе район попроще да послаще предложу, а ты… – И он с чувством мне руку потряс. – Я думал, раз ты блатной, мучиться мне придётся, а ты орёл. Покажи, что там у тебя получилось?.. Так, это всё хорошо, а вот эти два заказа я бы местами поменял.

– Но почему, Сергей Иванович? Этот же дом дальше находится.

– Тут одна хитрость имеется. С предыдущего адреса тебе лучше всего одну остановку на автобусе проехать. А остановка у последнего подъезда вот этого дома находится. Чтобы к твоим клиентам попасть, тебе надо или назад вернуться, или между домами пройти, а там, как я знаю, уже несколько месяцев всё перерыто и ямы пока никуда не делись. Там уже, конечно, тропинка молодыми да нетерпеливыми натоптана, но сегодня небо хмурится, вдруг дождь пойдёт, а лезть по куче сырой земли удовольствие ещё то. Поэтому лучше двором обойти, и там на твоём пути вначале вот эта квартира, а уж потом та. Ну, это моё мнение, а вообще тебе идти, поэтому и решай сам.

Что касается двух непонятных мне адресов, они совсем рядом друг с другом оказались, хотя вроде и в разных переулках. Сергей Иванович оба конверта в самую середину пачки воткнул и объяснил, как мне туда половчей добраться, а затем, глядя, по своей привычке, прямо в самые глаза, он ко мне обратился не как старший по возрасту, тем более наставник, а как равный к равному, даже с каким-то виноватым видом:

– Слушай, Алексей, вопрос у меня к тебе имеется.

– Да задавайте, Сергей Иванович, стесняетесь, что ли? – засмеялся я.

– Да нет. Стесняться я уж даже забыл, когда это было. Во время войны я уж точно ничего не стеснялся, ну а потом вновь начинать как-то не захотелось. А вопрос у меня вот какой. Планшет этот твоего отца? Правильно я определил?

Я в ответ только кивнул молча, и всё.

– Так вот, скажи мне, мил человек, не воевал ли он в составе Первого Украинского фронта? Уж больно мне этот планшет знакомым кажется.

– Боюсь, Сергей Иванович, вас разочаровать, но папа воевал на Нижней Волге, да там и остался, когда немцам под зад коленкой дали. Он преподавателем в авиационном училище служил. Лётчиком он был.

– Значит, ошибся я. На память мне грех жаловаться, а на планшете этом такие зарубки знакомые имеются, что… Ну да ладно. Теперь послушай меня. Завтра один наш постоянный в больницу ложится, бог знает сколько в очереди стоял, а вот вчера домой пришёл, а там телефонограмма его ждёт. Так вот, освобождается у нас один район, называется Большая Пироговская. Знаешь, где это?

Я опять лишь головой кивнул, но его это, как мне показалось, вполне устроило.

– Так вот, это один из самых денежных районов. Я обещал тебе помочь, вот и хочу своё обещание выполнить. Человек тот у нас всегда на раскладке билетов стоял, его отсутствие очень нас задерживать будет. Никого на подмену ему мы найти не можем. Тебе эту роль хочу предложить.

– Сергей Иванович, да я же не осилю эту премудрость. Чем я там заниматься буду? Стоять болван болваном? Нет, я на это не подпишусь.

– Мил человек, если бы я не был на сто процентов уверен, что ты справишься, я бы молчал да тяжело вздыхал при этом. По первому разу я рядом буду стоять и, если что заковыристое попадётся, подсоблю. А через пару дней ты всей этой премудростью овладеешь. Эвон как ты сегодня конверты ловко разложил. Поверь, не всякий постоянный так бы смог. А вот если ты на раскладку встанешь, то и Пироговка будет твоей. Никто, кроме раскладчиков, на такие районы претендовать не может. Не будет никого – мы этот район ликвидируем да между собой поделим. Работы будет больше, зато и заработки вырастут. В общем, так договоримся: ты иди сейчас на доставку, мы и так много времени потратили, а вернёшься – своё решение скажешь. Идёт?

Я опять только головой кивнул и начал конверты в планшет укладывать, а потом вспомнил, что ещё не всем клиентам позвонил, опять часть достал и побежал к телефону, чтобы одного шустрика опередить, который на аппарат уже заинтересованно поглядывал.

Первый десяток адресов я пролетел буквально на одном дыхании, нигде ни минуты лишней не оставил. А вот одиннадцатый адрес такой сюрприз мне приготовил, что я первый раз в жизни чуть концы не отдал. Думал, или помру, или с ума сойду, вот какая неожиданность меня там ждала.

Я, ещё когда на приёме заказов с наушниками на голове сидел, на фамилию знакомую – Багирова – внимание обратил. Голос, правда, не узнал, да и заказ на поезд Москва – Баку на странную дату был, на восьмое июня, поэтому я успокоился. Подавляющее большинство клиентов заказывали билеты на поезда, которые отправлялись через тридцать дней, а эта – всего через четыре. Здорово тогда я с этим заказом помучился. Ни одного билетика до Баку на эту дату не было, но пассажирка просто умоляла помочь ей уехать именно восьмого июня – на день рождения матери боялась опоздать. Интересно, что на следующий день билеты были, а вот на восьмое – как отрезало. Хорошо диспетчер с экзотическим именем Нинель подсуетилась да в какой-то воинской брони нашла-таки одно местечко.

Сегодня утром стал конверты раскладывать, и опять фамилия Багирова по глазам мне резанула. Надо же, подумал я, пару дней назад заказ принял, а вот теперь самому его и доставлять приходится. Багирова. Может, у них там эта фамилия очень распространённая, как у нас Иванов, не знаю, но насторожиться она меня вполне определённо заставила. И вот, представьте, звоню в дверь, а мне её открывает аспирантка из нашего института Лиана Багирова. Что со мной было – даже вспоминать не хочется. В глазах сразу потемнело, во рту сначала пересохло, а потом противный горьковато-кислый привкус появился. А сердце так и бу́хает, будто колокол самый большой на колокольне, аж гул в ушах стоит. Ноги сразу ватными стали, и мне захотелось подогнуть их, на пол лечь, свернуться в клубочек и больше не шевелиться. И такой мною ужас овладел, что я даже глаза закрыл.

– Ваня, добрый день! Вот не ожидала! Что с тобой? Боишься, что в институте узнают, что подрабатываешь в отпуск? Да все крутятся как могут, не ты один. Кто на скорой, кто где, что здесь такого? Вот ты такую работу нашёл, а Витька Пенкин из клинической лаборатории на мясокомбинате туши таскает – грузчиком на два месяца аспирантского отпуска пристроился. Ему там нравится, говорит, и сыт, и домой немного принести можно, да и деньги платят. Не бойся ты, я никому ни слова не скажу, да и не смогу, ведь я завтра домой уезжаю. Пойдём в комнату, чаю попьём.

Лиана меня за руку взяла и силком в комнату потащила. Я даже сопротивляться не мог, так безропотно и пошёл. Стул поставила, слегка подтолкнула, я сел, всё так же зажмурив глаза, а в голове одна мысль бьётся о стенки черепа, никак на волю вырваться не может: «Какой позор!»

Тут надо одну вещь пояснить. Эта самая Багирова, не по своей, разумеется, воле, не из желания мне жизнь испортить, просто так ситуация сложилась, но именно из-за неё мой каторжный труд в майские праздники превратился в самую сокрушительную для меня неудачу. Другими словами, вольно или невольно, но подкинула она мне настоящую подлянку.

А начиналось всё просто замечательно. В середине апреля наша учёный секретарь сообщила мне радостную весть. На последнем до летних каникул учёном совете высвободилось одно место для защиты кандидатской диссертации, и председатель совета, он же директор института, распорядился, чтобы на это место меня поставили. Совет должен был заседать 25 мая – в общем, время для окончательного оформления работы у меня было и особо волноваться не следовало. Оставалась-то самая малость. Найти типографию, где бы напечатали автореферат моей диссертации, перепечатать начисто в шести экземплярах саму диссертационную работу, за неделю до защиты отдать по экземпляру официальным оппонентам – и всё, зубри доклад, дорогой товарищ, да готовься отвечать на разные, не дай бог заковыристые, вопросы. В общем, как говорится, готовься, Ванечка, к получасу позора, а взамен – к обеспеченной старости…

Тут Лиана меня за руку тронула, и я от своих воспоминаний вынужден был оторваться. Оказывается, она на кухню уходила, а теперь вернулась с горячим чайником.

– Прости, Ваня, ничего к чаю в доме нет, вот варенья немного из фейхоа на донышке банки осталось, и всё. Ты такое варенье, наверное, никогда и не пробовал, да и ягоды такие вряд ли видел, так что предлагаю познакомиться, – и ложку чайную мне в руку суёт.

Я машинально в банку залез и ковырнул немного какой-то зелёной массы. Запах мне понравился, лизнул чуть-чуть – вкусно. Непривычно, но действительно вкусно оказалось. А когда чаем запил, то понемногу в себя приходить стал. Действительно, права Лиана, что здесь такого? Ну, устроился на доставку билетов, бегаю по городу, как борзая, ноги в кровь сбивая… Это я утрировал, конечно, но мысль, что ноги можно в кровь сбить, сам даже не знаю почему, меня окончательно успокоила, и я начал вокруг оглядываться. Интересно, дом новый, ещё даже запах специфический новостройки остался, а мебель вся дряхлая, по помойкам, что ли, собирали её?

Лиана заметила моё недоумение и пояснила:

– Ты не удивляйся, это ведь не моя квартира, я её только на месяц сняла. Я же в Баку живу, там и работаю, а в Москве бываю только наездами. Ваш профессор Смушкевин предложил мне интересную диссертационную тему, он с моим научным руководителем Джавадом Берды-оглы дружит, поэтому и решил помочь. У нас нет совета по биохимии, вот все и вынуждены кто в Москву, кто в Ленинград на защиту ездить. Мне повезло, я к вам попала. Смушкевин такая умница. Говорят, из самой простой рабочей семьи, а вот профессором стал, лауреатом. Про брата его слышал?

Я головой отрицательно помотал.

– Так я тебе сейчас расскажу. Представляешь, брат его простым отоларингологом в больнице работал, но такие чудеса творил, что больные со всего Союза в эту больницу попасть пытались. Так вот американцы его сманили, он в Штаты и уехал. Там под него целую клинику открыли, сейчас очень богатым стал, брата теперь сманивает, а тот ни в какую. Буду, мол, в Союзе работать, и всё тут.

Она мне всё рассказывала и рассказывала, и я понимал, что делает она это, чтобы я в себя окончательно прийти смог, а Лиана заметила, что своего почти добилась, и говорит:

– Вань, ты меня извини, что так неудачно с твоей защитой получилось и я тут вклинилась, но так положено: целевые аспиранты обязаны защититься за три года обучения. Мы же в подвешенном состоянии оказываемся: у себя никому с этой темой не нужны, а у вас под ногами путаемся.

Я решил разговор в другую плоскость перевести и начал рассказывать, что именно я у неё заказ по телефону принимал и билет на нужную дату сумел отыскать, а когда этот билет нёс, всю дорогу надеялся, что вдруг Багирова – распространённая в Азербайджане фамилия и кривая вывезет, всё обойдётся и меня встретит совсем другая Багирова, однофамилица просто.

Она только руками всплеснула:

– То-то мне голос по телефону знакомым показался, у тебя же он такой приметный. Ну, спасибо так спасибо. Я ведь в нескольких очередях на вокзале отстояла – нет билетов, и всё тут. Хорошо мне ребята в лаборатории подсказали в службу доставки обратиться. Часа два я с телефонной трубкой у уха просидела, думала, что она к нему прирастёт на всю оставшуюся жизнь, пока ответа не дождалась. А потом со мной ещё чуть ли не целый час вопрос с билетом решали. А это ты, оказывается, был, надо же! Вы что, вначале заказы принимаете, а потом их сами разносите? Слушай, а где тебе удалось билет найти, когда мне в кассах каждый раз объясняли, что их нет?

Вопросы на меня прямо посыпались. Пришлось подробно всё объяснить, чтобы Лиана поняла, как дело обстоит, но, пока объяснял, понял, что потерял у неё массу времени, придётся нагонять, и торопливо прощаться стал.

Она поняла, что меня задерживает, отошла к окну, открыла одну из сумок, стоящих на полу, достала оттуда небольшую металлическую вещицу, по размеру не больше ладони, и сунула мне в руку:

– Ваня, вот тебе от меня на память. Это старая чеканка, ещё до войны мой дед её сделал. Моя мама из Дагестана, там есть село Кубачи. Ты, наверное, о таком и не слышал никогда. Так вот оно ещё со Средних веков на весь мир знаменито своими мастерами по металлу. Когда-то там изготавливали кольчуги и другие доспехи, а потом стали заниматься производством украшений да различных хозяйственных изделий. Мой дед был известным мастером. Одним из лучших по работе с серебром и золотом. Возьми, мне эта вещица дорога как память о нём, но я хочу, чтобы у тебя обо мне тоже память осталась. Поэтому прошу: возьми и вспоминай хоть изредка Лиану Багирову. Наверное, нам с тобой больше никогда увидеться не доведётся, так пусть хоть память останется.

Я в этот момент стоял уже у самой входной двери, так она её открыла, из квартиры меня вытолкнула и дверь за моей спиной захлопнула. Я руку разжал и увидел небольшой, по-видимому, серебряный медальон. На овале с очень красивой окантовкой в технике скани виднелся женский силуэт. Он был настолько искусно исполнен, что сразу перед глазами живой человек возник. Понял я, что этой вещице цены нет, но возвращаться не стал, а на следующий адрес взглянул да бегом припустился. Не так и далеко, во-первых, а потом, бег меня всегда успокаивал, вот я и решил пробежаться. Бежал, в уме разговор с Лианой проматывал и понял, что действительно зря себя накручивал: «вдруг кто узнает» да «вдруг кто узнает». Ну, узнает – и что? Пусть все завидуют, что мне на такую работу устроиться удалось. Эта мысль меня окончательно успокоила, и я уже безо всякой нервотрёпки начал вспоминать всё, что за последний месяц случилось.

С того дня, как мне о дате защиты сообщили, недели ещё не прошло, а я уже отвёз рукопись автореферата в одну небольшую, но весьма хитрую типографию, куда некоторые наши аспиранты и соискатели тропинку протоптали. Через пять дней я туда заехал, сигнальные экземпляры получил да отправился их литовать. Так называется процесс получения разрешения одной весьма солидной организации, Главлитом называемой, а попросту – цензурой, на публикацию в открытой печати любых текстов, в том числе и авторефератов.

Осталось только отпечатать текст самой диссертации, но тут вроде бы мне ничто не грозило. Мы свою подпольную машинистку завели, но об этом никому не рассказывали, чтоб не перехватили.

Довспоминал я до этого момента, и всё, постарался свои воспоминания, которые мне только душу на куски рвали, куда-нибудь подальше отложить. Следующий адрес вот он – прямо передо мной. Дом пятиэтажным оказался, значит, без лифта, и квартира, конечно, на пятом этаже. Именно та квартира, в которой утром, когда я всех обзванивал, никто трубку не снял. Я даже забеспокоился: что делать, если там никого не окажется? Нас же предупредили, что билеты мы обязаны заказчикам вручить в любом случае. Это, правда, говорилось в том смысле, что если мы задержимся, то хоть ночью, но доставь. А вот что делать, если клиента дома застать не удастся? Второй раз, попозже, забежать, что ли, придётся?

Позвонил в дверь, а за ней полное молчание. Я снова позвонил. Второй раз сюда добираться – это сколько же времени терять. Тут мне почудилось, что всё же кто-то в квартире живой имеется. Я ухо к двери приложил, а она вдруг взяла да и открылась со щелчком, резко так, почти с размаху. Я еле отскочил, а то по уху мог бы получить. Из-за двери мужская голова на голом торсе выглянула и на меня с некоторым удивлением посмотрела.

– Железнодорожные билеты заказывали? – спросил я.

– Ой, – только и произнёс мужик. Дверь захлопнулась, и я услышал лишь быстрые удаляющиеся шаги.

Ну и что в таком случае делать прикажете?! Я стоял перед закрывшейся дверью и ждал, что будет дальше. Минуты не прошло, снова услышал шаги, на этот раз приближающиеся. Дверь опять открылась, тот же мужик рубашку на груди застёгивает.

– Прости, друг. Не думал, что ты так рано придёшь. Сказали, доставка в течение всего дня, ну я и решил, времени не теряя, с дамой знакомой встретиться, а тут ты. Хотел в глазок тихонько посмотреть, а в нём темно, ничего не видно, ну я и решил, что воры лезут, глазок залепили. Думаю, открою да в морду двину той сволочи. А ты с таким удивлённым лицом стоял, что я понял: ты не домушник. Тот так стоять не будет – сразу ноги сделает. Я зону топтал, знаю, что говорю. – И он, глядя на моё изумлённое лицо, засмеялся: – Ну, тут история такая приключилась, кому расскажи – не поверят… Ладно, в квартиру приглашать не буду, там у меня… В общем, сам понимаешь. Сколько я тебе должен-то?

Я конверт достал, цену, что на нём написана, назвал – двадцать один рубль пятьдесят копеек. Он снова кивнул да дверь опять прикрыл, только что не защёлкнул. С минуту я, наверное, перед прикрытой дверью стоял. Наконец она вновь открылась, и мужик мне сиреневенькую бумажку протягивает. Я за сдачей полез, а он рукой машет:

– Это тебе за моральный вред.

Да дверь опять и закрыл, на этот раз со щелчком.

– Эй, – кричу я вслед, – а расписаться?!

– Сам распишись, умеешь, наверное, – прозвучало в ответ, и всё, опять молчание.

Пока я вниз спускался, думал, почаще бы мне за моральный вред такие деньги давали – вообще не жизнь, а малина была бы.

Настроение у меня стремительно улучшилось, я уж про конфуз с Багировой забыл напрочь, шёл дальше, посвистывал, надеялся, может, всё, чёрная полоса погрозилась да стороной прошла. И действительно, дальше пошло как по писаному. Все клиенты дома сидели, меня ждали, рубль, а то и больше, каждый раз в карман с пуговкой отправлялся, да и расстояния между адресами как будто меньше стали. Пачка конвертов всё тоньше и тоньше становилась да постепенно и совсем закончилась.

Последний адрес у самого метро находился. Там какая-то контора была. Девица смазливая, секретарша наверное, к вахтёру вышла, тридцать рублей вынесла, сдачу ждать не стала, сказала, что всё в порядке, а у меня ещё трояк образовался. Я на часы посмотрел и решил в бюро вернуться, чтобы там пообедать. Столовая до четырёх работает, и я вполне мог успеть, а то в холодильнике дома пельменей больше не было. Так, прямо с деньгами, я и заявился в столовую, что на втором этаже в ЦЖБОПе находилась. Покушал – и вниз, а Сергей Иванович на своём месте уже сидит, в документах каких-то разбирается.

– Чтой-то ты сверху идёшь? – спросил он меня.

– Боялся, пока деньги сдавать буду, столовая закроется, а я проголодался очень.

– Ладно, отчитывайся, пока никто не пришёл, я пойду чайку приготовлю.

Сергей Иванович встал и отправился в какую-то комнатку, где я ещё ни разу не был. Хотел я попросить его, чтобы он мне не такой крепкий сделал, но потом решил: ладно, он к такому привык, чего человека с пути выбранного сбивать, а я любого выпить могу.

Попили чаю, сегодня он мне даже понравился – после столовской поджарки, которую так пересолили и переперчили, что у меня подозрение возникло в свежести мяса, из которого её готовили. Тут Сергей Иванович не выдержал и на меня вопросительно посмотрел:

– Ну, что надумал?

Я голову почесал немного, так чтобы видимость создать, что задумался, хотя для себя ещё утром всё решил, да ответил:

– Давайте попробуем.

Он мне руку с таким чувством пожал, но ничего говорить не стал, а может, просто не успел, так как в дверях появился Петрович, на нас, мирно сидящих за столом, на котором кружки стоят, посмотрел да спросил:

– Ответ, надеюсь, положительный?

И, увидев кивок головой, за стол уселся – отчёт по деньгам писать.

Глава шестая

Ночь я провёл беспокойную. Лёг рано, практически сразу, как домой вернулся, ни есть, ни даже пить не стал. Вырубился, как только голову на подушку уронил, но за ночь просыпался несколько раз. Судя по всему, кошмары меня мучили, точнее утверждать не могу, так как я не только сны не запоминаю, а даже не уверен, что вообще их вижу. Но это когда я в нормальном состоянии. Вчера же я настолько перенервничал, что могли и кошмары присниться, только я всё равно ничего не запомнил. Встал не то что разбитым, но не до конца отдохнувшим точно. На метро рассчитывать не стал, явно не успел бы к началу раскладки, поэтому пешком на Каланчёвку отправился… Не совсем правильно я выразился: не пешком, а где бегом, где шагом, но через полчаса с небольшим, ещё шесть куранты по радио пробить не успели, я уже дверь в наше подземелье открыл. Милиционер сидел на месте, он меня признал и кивнул приветливо. В зале было всего несколько человек, даже Сергея Ивановича я опередил. Жаль, Петрович прямо передо мной в дверь прошмыгнул, я его ещё на подходе к ЦЖБОПу заметил, а то я им обоим класс бы показал.

Я к стеллажу подошёл и названия всех районов, там обозначенных, запоминать начал, но появился Андрей, и они с Петровичем стали там колдовать. Сняли десятка два табличек, а вместо них восемь других повесили. Учи, Ванечка, всё заново. А народа постепенно становилось всё больше и больше. Вот и Сергей Иванович вошёл да сразу к стеллажу направился. Всё осмотрел внимательно и какое-то, по-видимому важное, замечание сделал. Петрович себя даже по затылку ударил – дурак, мол, сам не додумался – и ещё одну табличку, на этот раз проспект Маркса, снял. А я в сторонке стоял и пытался запомнить все эти названия.

Минут через пятнадцать все собрались, и Сергей Иванович объявил, что с сегодняшнего дня на раскладке Алексей (то есть я) вместо Николая стоять будет, значит, и Большая Пироговка к нему отходит. Все эту информацию спокойно восприняли. Видно было, что начальника здесь уважают и его слово закон.

– Лёша, – обратился он ко мне при всех, – сегодня суббота, выходной, поэтому все билеты придётся по домам разносить. Некоторые конторы, может, и будут работать, но это единичные случаи. По субботам заказов намного меньше, чем в будни, люди за город в основном едут, поэтому и у нас народа выходит поменьше. Постоянным доставщикам день отдыха раз в неделю необходим. У Петровича, например, завтра выходной будет. Ну, это я тебе как новичку в нашем дружном коллективе объясняю. Поэтому в такие дни мы районы постоянной доставки немного меняем. Сегодня тебе придётся по Горького от проспекта Маркса до Пушкинской и по Герцена от начала до Никитских ворот ходить. Ну а завтра по Петровке с Неглинной. Ясно?

Чего ж тут неясного? Мне всё было ясно, я ж понятливый. Поэтому головой и кивнул.

Сергей Иванович на меня ещё пару секунд посмотрел да сказал:

– Ладно, что резину тянуть, начнём, ребята.

Под столом лежало несколько опломбированных мешков. Первый вскрыли, и из него на стол высыпалась целая гора конвертов. Я постоял с минуту, посмотрел, как делают остальные, и взял первый конверт в руку. «Так, улица Яблочкова», – прочитал я и, сказав: «Бутырский хутор», – протянул конверт Петровичу. Тот не стал сразу конверт на полку класть, как он это обычно делал, а вначале внимательно на него посмотрел, а уж затем в ячейку с надписью «Бутырский хутор» положил.

– С почином, – сказал Сергей Иванович, а я потянулся за следующим конвертом.

Конечно, раскладчик я ещё тот, одно название, но я старался от других не отставать. Ну и по привычке своей считал, сколько конвертов я опознал правильно, чтобы они на своё законное место легли. Как сотый на полке оказался, я этой радостью с Сергеем Ивановичем поделился, а он мне руку пожал. Но как я ни старался, примерно каждый пятый конверт я Сергею Ивановичу показывал, а он мне объяснял, где это да как этот район на «их языке» называется. В основном это были отдалённые районы новой застройки, где я до той поры ни разу не бывал. Мне показалось, что сегодня мы даже быстрей справились, но это было естественно, ведь вместо обычных двенадцати мешков мы разобрали только девять.

Пачка мне досталась та ещё. Вся нечётная сторона улицы Горького от Манежной до Пушкинской и чётная сторона улицы Герцена, а в дополнение и вся сеть переулков, их соединяющих. Всего 54 адреса. Вот там явно подъехать не удастся, придётся ножками топать. На раскладку своего маршрута я потратил минут пятнадцать. Сергей Иванович проверил, сделал пару существенных замечаний, ну и ещё по мелочи несколько. А вот у телефона пришлось в очереди постоять. В будни постоянные работники в основном, как Сергей Иванович и говорил, по конторам различным ходят, а там люди, как привязанные, с утра до конца рабочего дня всё равно сидеть обязаны, что звонить-то. А в выходные звонок с указанием, в какие часы человеку билеты принесут, существенно жизнь облегчает. Вот очередь и собралась.

Вышел я из отдела доставки в восемь утра с копейками, минут десять ещё потратил на то, что в кафешку небольшую заскочил чашку кофе выпить, с утра дома не успел это сделать, а уж затем в метро радиальное нырнул. Семь минут – и я у гостиницы «Националь» из подземного перехода вышел.

Вот где побегать пришлось! Прав был Лёха, со сломанной ногой туда лучше и не соваться. Хорошо погода не подвела, солнце, которое в спину светило, то за высокие здания скрывалось, то в облаках пряталось, не так жарко было. Некоторые адреса совсем рядом были, в основном те, что по улице Горького, а вот как в переулок какой свернёшь – и приходится до Герцена топать, поскольку следующий адрес, по закону подлости, именно там находился. Вот я насерпантинился так насерпантинился. Редко в какой переулок мне заглянуть не пришлось, а уж если заглядывал, то так и проходил его насквозь, а ведь чем дальше от Манежной я отходил, тем длинней переулки становились.

В целом тот день обошёлся без приключений, но одна очень любопытная встреча у меня всё же случилась.

Я оказался на Герцена, немного не доходя до консерватории, а следующий адрес на Неждановой был. Улица Неждановой уже длинная, а дом, в который мне билет предстояло доставить, почти на углу с Горького находился. В том здании Дом композиторов расположен, значит, предположил я, в нём различные музыкальные деятели должны жить. Впрочем, фамилия на конверте совсем не музыкальной оказалась, помню, что на букву «С» начиналась, Савушкина или как-то так, и инициалы А. А. Вот эти инициалы, пока я на лифте наверх поднимался, и вызвали в моей голове некую сценку.

Лифт оказался старинным и скрипел нещадно, того и гляди вниз упадёт. Три глухие стены в нём были в зеркалах, а двери, и внутренние, и наружные, затянуты металлической сеткой. Мне в подобном лифте до той поры лишь однажды ездить приходилось. В больнице это было. Тётку я свою навестить пошёл, так меня на похожем лифте на пятый этаж поднимали. Правда, стенки у него деревянными были, а вот двери точно такими же. Но там лифтёрша всем командовала. Я внутрь зашёл, она вначале наружную дверь закрыла, а потом внутренние раздвижные вместе сдвинула, да ещё и соединила их специальной щеколдой – наверное, чтобы не разошлись.

Вот и здесь мне такая же конструкция попалась, а лифтёрши не было. И если бы не тот больничный опыт, пришлось бы бегом по лестнице бежать. А так я всё добросовестно повторил, что та пожилая женщина делала, и на нужную кнопку нажал. Лифт скрипнул довольно отчётливо и медленно-медленно пополз вверх. Пока он ехал, я как следует рассмотрел конверт, который в руках держал. Фамилию с инициалами прочитал и сценку, о которой выше упомянул, просмотрел – мысленно, разумеется.

А сценка такая: толстая воспитательница в детском саду маленькую девочку с огромным бантом на голове двумя руками поддерживает в характерной позе (ну, вы сами её себе представить можете) и повторяет: «Савушкина, а-а, Савушкина, а-а».

Поняли, какую сценку я в виду имел, пока лифт до четвёртого этажа полз? Мне почему-то бант у девочки больше всего запомнился. Вот ведь как бывает. Сценки такой на самом деле и не было никогда, привиделась она мне, а запомнилась как вполне реальный случай из жизни. Я в нужную дверь уже звонил, а всё ещё эту сценку себе представлял. Сам не пойму, что на меня нашло. Меня смех душил, и казалось, что сейчас именно та тётка, что мне привиделась, дверь и откроет.

Когда шаги услышал, попытался придать лицу серьёзное выражение, а оно в улыбке расплывается – и всё тут. Дверь открылась, а там никакая не женщина, а пожилой мужчина, одетый в чёрный костюм с бархатной бабочкой на шее, стоит и смотрит на меня вопросительно. Я в лицо ему взглянул, и мне прежде всего очки в глаза бросились. Тонкие такие и удивительно знакомые. Настолько знакомые, что у меня даже улыбка дурацкая с физиономии сползла. Я стоял и глазами хлопал, забыв напрочь, зачем пришёл. Глядя этому человеку в лицо и понимая, к кому именно в дверь позвонил, я тихо-тихо скорее прошептал, чем проговорил:

– Дмитрий Дмитриевич… – и замолчал. Стоял и смотрел на него, и всё.

Он мне приглашающий жест рукой сделал, посторонился, чтобы я в квартиру зайти смог, и тоже почти шёпотом спросил:

– Автограф хотите?

Я в смятении кивнул головой. Он улыбнулся и сказал:

– Подождите секунду.

И исчез за дверью, которая с левой стороны в большой прихожей была. Вернулся он быстро, с какой-то бумагой в руке.

– Какое моё произведение на вас производит самое большое впечатление?

Неожиданный вопрос заставил меня напрячься.

– Наверное, Ленинградская симфония, – ответил я.

– Тогда подождите ещё немного, – услышал я, а Дмитрий Дмитриевич вновь скрылся за дверью.

На этот раз его не было несколько минут. Вернулся он очень довольным.

– Дома посмотрите, на чём я вам сейчас напишу.

Он присел на специальное сиденье, где удобно обувь зашнуровывать, взял ручку и задумался. Потом спросил:

– Звать-то вас как?

Я ответил:

– Иван Жилин.

Он кивнул головой и начал что-то писать. Тут я заметил в своей руке конверт с билетами и вспомнил, зачем явился в этот дом.

– Простите, Дмитрий Дмитриевич, а могу я увидеть… – и прочитал фамилию, написанную на конверте.

– Её нет, она по делам уехала. А зачем она вам?

– Я ей билеты на поезд принёс, – совсем растерялся я и начал совать ему в руки этот злосчастный конверт.

Шостакович достал билет и рассмеялся:

– Так вы с билетом явились, а я подумал, что вы мой поклонник. Я Анну отпустил, когда нам сообщили, что до полудня билет принесут. Мне в час надо будет уехать, вот я и решил сам билет получить. Так автограф-то нужен?

Я так активно закивал головой, что он опять засмеялся и начал что-то быстро-быстро писать. Затем положил бумагу, на которой писал, в конверт, где лежал билет, и в таком виде отдал его мне. Я уже хотел выйти, как спохватился:

– Дмитрий Дмитриевич, вам следует в ведомости расписаться, что вы билет получили.

И я достал из планшета ведомость.

– Так я же, наверное, деньги должен? – спросил Дмитрий Дмитриевич. – Подождите, я сейчас принесу.

Он быстро вернулся и протянул мне двадцать пять рублей, в то время как в ведомости значилось пятнадцать рублей семьдесят копеек.

Я ему принялся сдачу отсчитывать, а он пятёрку взял, а от остального отпихиваться начал, даже руками замахал. Так мне и пришлось уйти.

Когда я отошёл от дома Шостаковича на достаточно большое расстояние, то достал из планшета конверт, который он мне вернул. Внутри оказалась программа первого исполнения его симфонии в блокадном Ленинграде. На программке было написано: «Ивану Жилину. На память. Я на этом концерте не был, меня эвакуировали. Мне потом, уже после войны, дали несколько программок того концерта. Это одна из них». Ниже была чёткая подпись – Шостакович и дата.

Я раскрыл эту программу и прочитал:

«Большой зал Ленинградской филармонии.

Дмитрий Шостакович. Симфония №7 до мажор. Соч. 60.

Исполняет Большой симфонический оркестр Ленинградского радиокомитета под управлением Карла Элиасберга».

И дата, которая потрясала: 9 августа 1942 года.

Я ещё долго на улице простоял. Сигареты три, наверное, извёл, одну от другой прикуривая, всё встречу эту случайную вспоминая. Потом на часы взглянул и с места сорвался.

Дальше всё путём шло: я – конверт, мне – деньги, пробежался, опять конверт на деньги поменял – и снова вперёд. Пятьдесят четыре адреса обежать в такой круговерти домов – это, я вам скажу, задачка. Где-то на сорок пятом я почти сломался. Есть захотел до невозможности. Ещё подождать да в бюро пообедать нельзя – по субботам и воскресеньям столовая там не работала. Нам разъяснили, что им, тем, кто в ней трудился, отдыхать положено. Мне это было ясно, и сомнений в том, что так должно быть, у меня никаких не возникало. Но один, как мне кажется, вполне закономерный вопрос всё же появился: а где в выходные обедать тем, кого в нашей столовой в будни кормят? Ведь все до одной службы ЦЖБОПа безостановочно трудятся. У всех же скользящие выходные, почему бы и столовой не перейти на такой же режим работы? Я себе этот вопрос на засыпку задал – и сам же на него ответил: «Работало бы руководство по такому же графику, наверное, вопрос был бы решён».

В этот момент я как раз по Большому Гнездниковскому в сторону Горького шлёпал. Ноги гудели. Ещё бы, столько километров им по асфальту намотать пришлось. Если начать считать, то не только за голову схватиться можно. А у меня ведь ещё почти десяток конвертов в планшете. О них забывать нельзя. Правда, к моей радости, три конверта в один дом доставить следовало. В огромный жилой дом, построенный перед самой войной на месте снесённой церкви Димитрия Солунского. Он громадился на углу Горького и Тверского бульвара и носил в народе название «дома под юбкой». Когда-то на ротонде, что возвышается на крыше на самом углу здания, стояла скульптура балерины в пачке. Её давно убрали от греха подальше, говорят, разрушаться начала, побоялись, как бы чего не вышло, а название осталось.

Когда впереди показалась арка, выводящая меня из Большого Гнездниковского на Горького, я понял, что всё, хватит бегать, надо прежде всего самому передохнуть, перекусить чуточку, а заодно и ногам немного отдыха дать. Куда пойти? Я даже не раздумывал – конечно, в кафе «Молочная», располагавшееся в трёхэтажном угловом доме на той стороне Тверского бульвара. Кафе это было диетическим, и я иногда забегал в него, когда в тех краях оказывался. Фирменным блюдом там считалась молочная лапша, и, я вам доложу, она была само объедение. Её варили из широкой домашней лапши, которую делали там же. Иногда можно было, сидя с ложкой в руке и наслаждаясь этим неприхотливым блюдом, наблюдать процесс её изготовления. Дверь на кухню открывали, чтобы там свободней стало, и прямо к дверному проёму пододвигали большой стол. На нём вначале долго раскатывали тесто, добиваясь, чтобы оно стало тончайшим, почти прозрачным, а затем уже резали на тонкие полоски, которые оставляли там же сушиться. Что и как было дальше, неясно. Стол убирали, дверь закрывали – и всё, кушайте, дорогие товарищи, спокойно, чтобы ничто вас не отвлекало от процесса переваривания пищи.

Вот я и двинул прямиком к этому кафе. Светофор переключился очень не вовремя: я уже ногу успел на мостовую поставить, а он взял и моргнул красным. Пришлось вернуться на тротуар. Посмотрел, а перед «Эльбрусом» пусто, ни одного человека нет. Чудеса, да и только! Впервые я такое видел, обычно там в любое время народ толпился. «Эльбрусом» шашлычная называлась, очень популярное в те времена место. Да и было отчего. Во-первых, стояла так, что лучше некуда: в самом центре и на таком проходе – другие точки общепита обзавидовались бы. А во-вторых, кормили там… сказать вкусно – ничего не сказать. Находился «Эльбрус» в одном здании с молочным кафе. Только вход в шашлычную был со стороны бульвара, а кафе прямо на площадь с памятником Александру Сергеевичу выходило.

Пока я ждал переключения с красного на зелёный, у меня мыслишка одна проскочила: а не сунуться ли мне в «Эльбрус», вдруг повезёт. Я так по-наглому, или, правильней сказать, с наглой рожей, прямо в дверь шашлычной и ломанулся. Зашёл, а там народа, как всегда, полно, шум, разговоры громкие, смех. Люди ведь туда отдохнуть приходили, посидеть вольготно, чтоб никто не беспокоил, ну а уж коли это шашлычная, значит, и поесть основательно. Я постоял, поозирался, увидел у стены пустующий маленький столик на двоих и моментально его занял. Много раз я в «Эльбрусе» бывал, но чтобы вот так зайти и сразу же за столик присесть – о таком даже слышать не доводилось.

Ассортимент был весь знаком, мне даже меню не потребовалось. Я заказ сделал сразу же, как только мне это меню попытались подсунуть. Нового там ничего не могло быть, а всё другое я уже перепробовал и давно сделал свой выбор, остановившись на бараньих рёбрышках. Они и вкусные, и готовятся быстро.

Сижу, жду, чай, который принести успели, по маленькому глоточку отпиваю. Чувствую, ножки мои начали в себя приходить. У самого окна большая компания расположилась и принялась песни петь. На каком языке они пели, я не знал, и о чём они пели, не понимал, но мне так хорошо от всего этого стало, что я совершенно расслабился и о том, что меня люди ждут, напрочь забыл. А тут ещё и рёбрышки принесли, и я за них принялся. Краем уха услышал, как кто-то из той компании, что у окна сидела, попросил его открыть – мол, душно в шашлычной стало. Официант извинился и сказал, что окна у них не открываются. По требованию милиции они заколочены наглухо. И вспомнил я одну старую поучительную историю, с этими окнами связанную.

Несколько лет тому назад сидел я точно так же в «Эльбрусе» и заказал такие же бараньи рёбрышки. Вроде один сидел, а может, вдвоём с кем, сейчас уж и не вспомню. Но это никакого отношения к делу не имеет. Главное, что я там был, а напротив, у того же окна, сидела немаленькая компания. Два официанта еле успевали её обслуживать. Мне даже казаться стало, что они там наперегонки пытаются есть. Всё время им новые и новые тарелки подносили. А у самого окна удобно устроился явно главный в этой компании. Такой уже немолодой, лет за пятьдесят, плотный мужик в хорошем костюме, со здоровенной золотой печаткой на пальце, модно стриженный – одним словом, ухоженный. Постепенно компания начала уменьшаться: то один встал, со всеми попрощался, официантов поблагодарил и исчез, то другой. В конце концов мужик у окна один остался, рядом с ним бумажник на столе лежал, толстый такой, внушающий доверие. Окно было открыто, и по залу лёгкий ветерок гулял.

У меня баранинка на тарелке потихоньку закончилась, и я рассчитаться решил. Один из официантов ко мне со счётом подошёл, а его напарник на кухню убежал. И вдруг тот мужик на стул как вскочит – и в окно. Выпрыгнул на улицу – и бегом к троллейбусу, у которого двери уже закрывались. В последнюю секунду вскочил в него – и был таков. При этом никто и не заметил, как он бумажник со стола прихватил.

Я когда из шашлычной вышел и в сторону площади направился, видел, как по бульвару милицейская машина с сиреной ехала, явно к «Эльбрусу». Вот, наверное, с тех пор и заколотили там окна.

Пока я вспоминал ту историю, без дела не сидел, последнее рёбрышко догрыз, чаем горячим рот и горло освежил, расплатился и побрёл дальше. Теперь уж с жильцов «дома под юбкой» обход продолжил.

После того жаркого во всех смыслах дня у меня дома к отложенной сумме добавилась почти сотня рублей. Чувствуете, какую неоценимую помощь мне Сергей Иванович оказал?

Глава седьмая

Дни шли за днями. Я настолько втянулся в этот сумасшедший темп, что все они слились в моей памяти в один. Каждое утро, без каких-либо выходных и проходных, когда ещё часы на Спасской башне не успевали пробить шесть раз, я уже стоял в нашем подвале на раскладке. Редко случалось, чтобы попадался заковыристый адрес, который был мне незнаком. Но ежели такое и бывало, то, как правило, даже наши всё знающие о Москве старики разводили руками. В такие мгновения я осознавал, что тоже превратился в профессионала, которого трудно чем-нибудь удивить. Хотя некоторые дни из той нескончаемой череды и сумели осесть в памяти из-за совсем уж неординарных событий.