Иногда после долгого трудового дня, когда солнце ему было уже не нужно, и можно было полюбоваться закатом, Юджин садился на крыльце, материализовывал себе большую кружку чая и смотрел вдаль. Ему нравилось, что суета окрестных поселений его не касалась, и в гости никто не приходил. А с вольношатающимися по Саду он никогда не разговаривал. Однажды, правда, к нему заглянул один из Учителей.
– Приветствую тебя, сынок! – Учитель улыбнулся Садовнику и стал задумчиво разглядывать свежепосаженные кусты. Юджин подошел, поклонился и коснулся кончиками пальцев его стоп.
– Добрый вечер, Учитель! Добро пожаловать в Сад.
– Красиво у тебя здесь, столько любви! А давно ли Отец навещал тебя?
– Давно, Учитель, очень давно. Уже трижды отцвел жасмин, а Господь не появляется.
– Да. Много забот. Мы себе даже представить не можем… Не переживай. Сад жив, значит, Создатель не спит. Ты ведь не ходишь на мои занятия? Юджин, мне кажется, они были бы тебе полезны.
– Простите, но я слишком привязан к Саду. Ни минуты не смогу без него. А вдруг я уйду на занятия, и разминусь с Отцом?
– Сынок, ты на этой планете лишь для того, чтобы учиться. Пройдут столетия, и ты получишь возможность раствориться в океане блаженства, если пройдешь оставшиеся уроки и освободишься от привязанностей. Я готов помогать тебе.
– Учитель, простите меня, но я уже достиг своего океана блаженства. Он здесь, в этих цветах и деревьях, у ног моего Отца. О большем и не мечтаю. Да и не очень я умен, чтобы понимать ваши истины. Слишком прост. Я и сам скорее старое дерево, чем высокая душа. Ваши занятия мне впрок не будут.
– Что ж, будь счастлив, сынок!
– И вы… – Юджин поднял глаза, но Учителя рядом уже не было.
– Что хорошего в этих перемещениях? Так приятно босыми ногами по траве, по маргариткам!..
– Согласен, сынок, очень приятно!
Юджин поморщился, предвкушая продолжение беседы. Повернулся и увидел за спиной Отца. Его голос каждый раз менялся, а внешность… Юджин много раз пытался восстановить в воспоминаниях внешность Создателя, но ему это не удавалось.
– Владыка! Ты вернулся!
– Я и не уходил. Я всегда в твоем сердце.
– Отец, мне не по зубам ваши с Учителем премудрости. Ты же не будешь уговаривать меня ходить на занятия в школу?
– Это твое решение. Надо было мне вычеркнуть свободу выбора, когда творил законы. Теперь уже ничего не поделаешь. Вижу, ты приготовил к посадке саженцы манцинеллы? Если она не обзаведется ограждающими шипами, боюсь, ее нужно будет убрать подальше отсюда. Будь с ней осторожен.
– Все знают, что она ядовита. Но я присмотрю за ней.
– Что у тебя нового?
Юджин погасил солнце. Над садом зажглись яркие звезды, ночные фиалки разразились нежнейшим ароматом, а полчища светлячков устремились к кустам гортензий.
– Отец, ты не говорил мне, что за Дерево выросло в яблоневом саду. Оно похоже на яблоню и цвело яблоневым цветом. Но оно не такое, как другие. И светится в темноте. Посмотри на его листья и ствол.
Вдалеке, над крышей домика светилось в темноте нежным светом раскидистое золотое Дерево.
– Вот видишь! Учитель о нем на занятиях рассказывал. А ты прогуливаешь.
Когда Создатель улыбался, у Юджина внутри загорался фонарик.
– Я и сам вижу, что оно особенное. На нем уже созревают плоды. Интересно…
– Не стоит, сынок, не пробуй их пока. И другим не давай. Как только будет можно, я сам тебя ими угощу. А сейчас, от греха подальше, посади вокруг него густой терновник или кактусы. Чтобы не было соблазна.
– Что ж, раз так, утром я его спрячу. Хотя, какой может быть соблазн в наших краях?
Уже через минуту Юджин снова включил солнце и забыл и о золотом Дереве, и об Учителе. Сад мягко обволакивало сумерками. Господь уютно устроился на поляне незабудок. Юджин сейчас же повесил на деревьях над ним нежную ваниль с легким сладковатым запахом и обвил стволы селеницереусом, царицей ночи. Кактус тут же расцвел, хотя накануне не собирался, и наполнил добрую половину Сада ярчайшим ароматом. Вечер пролетел незаметно. Юджин спрашивал, Отец рассказывал, что происходит во Вселенной.
Утром Садовник долго копошился вокруг золотого Древа. На всякий случай сначала убедился, не напали ли на него тля или короеды. Тогда бы пришлось и их отлавливать, пересаживать и кормить: на этой планете все ее обитатели были равны в правах. К счастью, и ствол, и листья были совершенно целы, а золотистые плоды за ночь еще подросли и налились соком. Поразмыслив, какой вид терновника самый колючий, посадил обычный дикий кустарник и помог ему вырасти в хорошую изгородь. За спиной у него прошла увлеченная беседой компания здешних обитателей. Юджин не любил, когда с ним заговаривали местные. Он подождал немного и направился к домику. Однако двое мужчин отстали от компании и рассеянно бродили по дорожкам. Юджин сел под навес спиной к гостям и сделал вид, что увлечен разбором семян.
– Сократ, я прекрасно понимаю, что все происходит справедливо. Но факты!
– Какие факты, Семен? Любой факт при субъективной оценке может стать аргументом для обеих сторон.
– Да в том-то и дело, нас учат здесь, что сторона одна! И нет никакой другой! Создатель любит нас всех одинаково. Но тебя не смущает, что за пределами нашего обитания все происходит иначе? Зачем выселяют неугодных?
– А с чего ты взял, что выселяют?
– А с того, что в здравом уме никто по собственной воле из Рая не уходит.
Собеседники удалились, споря и жестикулируя. Юджин замер над столом с сорванным адонисом в руке. Цветок медленно возвращал свою огненную окраску. «За пределами нашего обитания?..»
Глава 10
Старое гнездо
Йоргут, поносы и страшные истории
Три недели тихого счастья вперемешку со страхом пролетели как один день. Директор Саниной школы умоляла определиться с новой школой. Электричество отключали все с меньшими интервалами. Мешки с вещами, сваленные вдоль стен, уже перекочевали на пол и другие горизонтальные поверхности. Их содержимое, слившись воедино, образовало прекрасные разноцветные поляны, на которых без труда можно было найти все, что нужно для жизни: памперсы, штаны, пеленки, коробки с инструментами, посуду, пластилин, белье и остатки вчерашнего ужина. Нужно было переезжать. Но квартиры, которые подобрал в интернете Игорь, Еве не достались – перехватили более расторопные претенденты, пока Ева с Ритой в слинге ехала с другого конца Москвы. Хозяева других уже по телефону отказывали подозрительной квартиросъемщице с тремя маленькими детьми и без единого мужа. Гошка нашел еще несколько вариантов, но посреди всех этих радостей заболели дети. Их по очереди то тошнило, то проносило, то рвало.
В ноябрьский красный день календаря Ева проснулась от знакомых звуков в туалете. За окном шел первый снег.
– Саня, это ты? – Ева приподнялась на матрасе.
– Мам, это я, Кеша. Живот.
– Так! Все! Больше не могу! Куда же мне всех вас девать? Я даже квартиру не могу съездить посмотреть!
– Прости, я все-таки съел йоргут. М-м-м, йоргут, – Кешка постанывал между спазмами.
– Что??? Я же просила, только гречку!
– Прости…
– Стой! Йоргут? Ты сказал йоргут?
– Прости, я случайно.
– Ты ж мой гениальный ребенок!
Ева вскочила и начала потрошить нетронутые мешки.
– Где же эта идиотская записная книжка? Вечно ее нет, когда надо!
Хранилище телефонных номеров, как назло, не хотело находиться и освежать в Евиной памяти единственный, который мог ее спасти.
– Да где же этот дурацкий телефон?! И как я могла его забыть? Эх! Память девичья.
По кухне в поисках съедобного уже бродила Саня.
– Мам, доброе утро. Живот вроде получше, и хочется есть. Там каша осталась?
– Осталась. Согрей себе в ковшике, молока не добавляй, опять понесет. Накорми Кешку, если захочет. Вам надо продержаться до обеда. Я очень быстро съезжу и вернусь!
Когда все таблетки были распределены между старшими, туалетная бумага и тазик ждали каждый на своем посту, Рита накормлена, убаюкана и одета, Ева выскочила из дома и побежала в сторону метро, придерживая перед собой сопящую дочь. На ходу она застегивала куртку, натягивала шапку, искала варежки и все твердила: «Сима, не смей умирать! Давай, живи и жди меня! Ты мне так нужна!»
На выходе из подземного перехода через Новый Арбат вместо продуктовой забегаловки блистал витринами магазин одежды. Жизнь вокруг менялась, как ей и положено. Но Еву это заранее расстраивало. Музей Гоголя. Сам Николай Васильевич в скверике. Фух. Не все изменилось. Еще минута, и Ева стояла у подъезда, закрытого на кодовый замок. Еще десять минут топтания у двери с замерзшими ногами, и она уже бежала наверх пешком. Звонок. Сима живи, не смей умирать! Скрестила пальцы.
За дверью зашуршали тапочки, и Симин голос возвестил победу добра.
– Это кто? Эсли рэклама или дэпутаты, убирайтес к чертовой матери!
– Это я Симдавидовна! Я! Ева!
Три замка, щеколдочка, цепочка… и перед Евой во всей своей красе воссияла вставными зубами и накрахмаленным кружевным исподним сама Семирамида Давидовна Красная, в девичестве Рубинштейн.
Ева крепко ее обняла. Сима усохла еще на десяток килограммов, состарилась еще на пару сотен лет, зато взор обострился, брови расслабились и мягко обнимали глаза. Впрочем, старые добрые заношенные треники с вытянутыми коленками и бесформенный свитер неразличимого цвета вскоре сменили белую ночную сорочку, и прежняя, слегка взъерошенная Сима поила Еву чаем.
– Ева, там ваща девочка с дивана не упадет?
– Нет, она спит очень крепко.
– Хорощо. Разумеетса, живите у меня, буду очен рада. Только ума не прыложю, как ви вчетвером будете в одной комнате.
– Мы так в Косино и жили, всем аулом на одном стуле. Я же могу работать на кухне? Вы не против?
– Конечно. Но ви же зьнаете, там водятса мыши.
– Я к ним быстро привыкаю. Скажите, сколько стоит ваша комната?
– Господи, Ева. Я же не старуха-процентщица. Мне вполне хватает пэнсии на все мои излищества.
– Но я не хочу чувствовать себя в долгу. Так будет проще, если за оплату.
– Тогда поможете мне освоить ващи эти… мобильники. И кажьдый день будете заново рассказивать, как ими пользоватьса. Склероз, знаете ли. И готовить я так и не научилас. Так щто, ви помните: котлеты, макароны по-флотски, творожьки и йоргуты. Этого достатошно.
– Хорошо. Тогда еще на сайте знакомств вас зарегистрируем! – Ева рассмеялась, Сима смущенно убрала за уши пряди волос в остатках хны.
– Ева, а ви повзрослели. Ви ушли от меня напуганной девочкой.
Сима говорила, а Ева недоумевала, как она могла столько лет ее не навещать. Семирамида была блестящей старушенцией! Так радовали слух ее гласные, как будто слегка придушенные в горле, ее размягченные до жидкого состояния шипящие и жужжащие. А ее рубящая «р»!
– Да я такая же напуганная, только старушка. А вы похорошели и помолодели, Симдавидовна.
– Да бросьте, вам еще жить да жить. Я, конещно, молодая женщина, но уже не только генэралы, но даже вижившие из ума мужчины при смерти не поглядывают в мою сторону. Может, с цветом волос перэстаралась?..
Когда уже смеркалось, и Семирамида выслушала выжимку из витиеватых злоключений последних лет, Ева шагнула из подъезда в переулок и направилась к шумящему Новому Арбату, раскрывающему свои злачные и культурные заведения для всех желающих. Похоже, ее самолет вышел из пике и начал набирать высоту.
***
Колин, снова я.Ты не против?
Если тебе еще не надоели мои «страшные рассказы», шлю еще один. А как ты, кстати, познакомился с Ливией? Ты не рассказывал. На съемках? Яркий свет, встает солнце, и в лучах его медленно идет итальянская девушка. Ветер в лицо, длинные черные локоны развеваются в стороны и по плечам. Широкая юбка волнами омывает стройные загорелые ноги… Чего смеешься? Не так? Стой, погуглю.
А я… да не важно. Если бы ты увидел, как мы жили, вот теперь точно перестал бы со мной дружить. Знаешь, когда Тамара рассказывает мне про кармические долги и все в таком духе, я понимаю, что, если это все не сказки, в прошлых воплощениях я была маньяком, душегубом и растлителем. И замучила невероятное количество праведных душ. И они воплотились именно сейчас, все вместе, чтобы воздать мне уже по полной программе. А Сегалова вообще, видимо, привязывала к батарее, не кормила и не пускала в туалет, колола иголками, а потом сожрала живьем и не подавилась. Не знаю, чем еще объяснить девять лет ада и насилия. Кстати, он однажды после очередного скандала с пощечинами и легким многократным придушиванием посмотрел на меня и изрек: «А ты не думала, что я твой меч судьбы, и ты все это когда-то заслужила?!» За что он меня душил? Да так, за ответы на его вопросы. Когда отвечала честно, тут же орал и хватал за горло. О чем спрашивал? О любви, доверии, семейных ценностях. Ну вот, смотри:
– Зачем ты выдернул меня из гостей? У всех испортилось настроение. Мне неудобно было говорить. Не обязательно было звонить и Леньке, и Соне, и Гоше и требовать дать мне трубку. Я бы и так ответила, как смогла.
– Ты охренела?! Я только хотел сказать, что люблю тебя. А ты никогда никого не любила по-настоящему. Я же вижу! Ты вообще не способна любить! Посмотри на меня! Я горю в любви! Я настоящий! А ты не можешь в трубку закричать, что любишь. Мямлишь вечно. Где огонь?! Чувства? Да плевать мне, что ты в гостях! Я твой учитель! Пока не научу любить, никуда не уйдешь!
Или…
Две недели совместной жизни. Собираюсь на работу, осталось нарисовать стрелки и подкрасить ресницы.
– Зачем ты накрасила глаза?! Тебе что, одного мужика мало?
– Я просто накрасила глаза. При чем здесь мужики?
– Ты в курсе, что сообщаешь всем, что ты в деле?
– Ты сошел с ума?
– У меня душу рвет! Сотри живо! Я не люблю эту бабу с накрашенными глазами! Я ее не знаю.
– При чем здесь любовь?
Хватает меня за горло и прижимает спиной к входной двери. Сползаю от неожиданности и сажусь на тумбочку рядом. На работу опаздываю уже на час, а он все орет о любви и хлещет по щекам.
– Я же люблю тебя, сука!!! А ты ведешь себя как дрянь! Не доверяешь, фильтруешь! Учись настоящим чувствам!
Или…
Вернулся из поездки с Санькой. Ей четыре. Она уставшая.
– Саня, котик, пора спать, мы с Кешей ложимся.
– Какого хрена Саня должна с вами спать? Всего десять. Мы еще в мяч не поиграли. Не устраивай концлагерь! Она взрослая уже. Когда начнет рубиться, тогда и ляжет! А вы идите к себе и спите.
– Но она засыпает через десять минут, всегда. Это ты можешь ложиться, когда начнешь рубиться. Мы ложимся все вместе, иначе Кешка не заснет.
– Дай ребенку выработать ресурс! Не трогай мою дочь!
Мы с Кешкой ложимся. Просыпаемся от удара мяча в дверь. Кешка ревет. Выхожу в коридор.
– Саня, пойдем спать?
– Я не хочу, сь папой футбой игаю.
– Я тебя просил не лезть?
Хватает меня за волосы, тащит в ванную и открывает воду в душе.
– Охладись! Ты вообще не соображаешь, что делаешь! Иди спи!
Плачу, качаю Кешку под стук мяча в стену. Утром заглядываю к Сегалову. Спит на своем матрасе. Рядом на полу калачиком под его старым свитером дремлет Санька. На экране телевизора титры «Узника Азкабана».
Или…
Я беременна Санькой, тошно, сплю. Ночью включает телевизор. Просыпаюсь. Мучительно пытаюсь заснуть. Не получается. Нервничаю. В прошлый раз он смотрел фильмы всю ночь. Я проспала на работу и весь день промучилась от усталости. Я боюсь говорить. Он начнет орать.
– Прости, а можно сегодня без телевизора? Я не засну.
– Я не хочу жить как все вы: дом, работа, ужин, сон. Я хочу быть свободным.
– Хорошо, а можно я посплю? Я не выдержу еще ночь под телевизор. Ты не думал про наушники?
– Я не смотрю в наушниках. Вставь беруши.
– Я сквозь них тоже слышу. Даже если звук на единичку, я все равно слышу, и мерцание света вижу, не могу заснуть. Пожалуйста!..
Проходит полчаса, ничего не меняется. Я нервничаю ужасно, мне плохо. Встаю, хватаю свою подушку и плед с кресла.
– Ты куда?!!
– Я посплю в ванной.
– А можно без демонстраций?! А! Ну и убирайся к черту!
Мне в лицо летит вторая подушка. Пошатнулась, живот огромный, меня так просто уже с ног не сбить.
Или…
Прости, что я, в самом деле. Что скажешь?
Как ты думаешь, как мы выбираем свои пары? Ты веришь в теорию о вторых половинах? У некоторых ведь вопреки логике половин бывает несколько. Или они не настоящие? Милый Колин, как бы я хотела больше ничего не бояться! Но я соткана из страха. Он течет по моим венам, вибрирует во всех молекулах и атомах моего тела. Даже сейчас, когда мне хватило смелости сбежать от Сегалова, я продолжаю бояться, рефлексировать и перед каждым действием просчитывать, как он отреагирует. Колин, умоляю! Напиши хоть что-нибудь! Пообещай, что спасешь меня и детей из этого кошмара!
Прости, все, молчу. Отползаю. Не бери в голову.
Обожаю тебя.
Твоя Е.
Глава 11
Джузеппе-Сизый нос
Конец детства
Отец не увидел, как Ева пошла в первый класс. Уехал и больше никогда не возвращался. Расставания Ева почему-то не помнила совсем – сознание ее погрузилось в режим самосохранения. Обсуждать Серафима Михайловича дома стало недопустимо. Будто его никогда и не было.
Мать спешно вышла замуж за учителя физкультуры из поселковой школы. Джузеппе – так Ева сразу назвала его (а потом сократила до Д) за длинный слегка фиолетовый нос и омерзительную лысину. Да простят меня обладатели красивых, аккуратных лысин, кои носят их с достоинством. Лысины, как и люди, бывают разными: кто-то увенчан гордой и величавой, занимающей обширную часть угодий, у кого-то скромная романтичная лысина, обрамленная золотыми завитками по берегам. Так или как-то иначе, лысина – всего лишь часть нашей головы, голова – часть нашего тела, а наше тело создано по образу и подобию, значит нужно принимать его как подарок. Так вот, лысина Джузеппе образовалась, когда Господь на мгновенье отвлекся, и к процессу подключились силы зла. Всевышний сфокусировался, но было уже поздно. Лысина сияла омерзительностью. Однако Джузеппе носил ее с достоинством, периодически откидывая над ней рукой невидимую прядь. Он считал себя настоящим мужиком и вел себя в соответствии со своими представлениями об этом звании.
Осенью началась школа. После линейки в классе была перекличка: учительница попросила каждого из первоклашек делать шаг вперед, когда назовут его фамилию. Евина очередь все никак не наступала, хотя уже начались фамилии на «Л» и «М». И вдруг в самом конце вызвали Еву Шаповалову. «Надо же, две Евы в классе», – подумала Ева.
– Ева, почему ты не выходишь? – спросила учительница.
– А это не моя фамилия. Я Колева.
– Нет, Ева, фамилия твоя. Так в документах написано.
И тут ее осенило: это же фамилия отчима! Зачем?!!
Вечером, когда мама пришла с работы, Ева попыталась поговорить с ней, плакала и умоляла все вернуть. Но мама твердо решила начать новую жизнь, в которой даже для папиной фамилии не было места.
Ева еще долго подписывала тетради «Евой Колевой». А когда учителя стали ее ругать, оставила только имя. К счастью, Ромкина мама сказала, что нужно дотерпеть до шестнадцатилетия, тогда можно будет взять любую фамилию. И Ева начала терпеть.
***
Колин, как сам?
Прости, не писала неделю – Кешка заболел, а за ним и Рита – поносы, золотухи и прочие радости. А дедлайны чихать хотели на температуру 38,9.Я слышала, ты купил треники и зачастил в зал? Да еще и поешь, и танцуешь? Ты молодчина! Я к своим пятидесяти вряд ли подамся в супервумены, буду вялой экзальтированной старушенцией. А ты давай, сколько можно носиться с мистером Дарси!
Ты спросил, откуда эта вялость? Да я даже не про мышечное безволие с жировыми отложениями. Я что-то не способна на подвиги в мирной жизни. Только если меня как следует прижать и оставить в таком положении на годик-другой, а то и пятый. Что мне мешает говорить то, что думаю? А ты всегда так делаешь? Ну, как бы, так себе темка. Ладно, тебе я могу. Только не бросай меня потом, хорошо?
С чего все началось? Мне было около семи. В прихожей стоял, занимая все обозримое пространство, незнакомый человек. Он был лыс, и на лице его не прослеживалось ни малейшего намека на усы, как у недавно исчезнувшего папы. А такие дядьки меня совершенно не интересовали. Вдруг рука его вынырнула из недр кармана и помпезно протянула мне крошечную шоколадку. На упаковке была удивленная сова – точь-в-точь похожая на меня. Человек как-то странно смотрел на меня, как будто оценивая перспективы. Холодок пробежал по спине и незнакомое чувство… отвращения что ли? Кого-то он мне напоминал. А, точно! Вылитый Джузеппе Сизый нос, только коротко стриженый! Брр. Рядом высилась мама. Ее лицо транслировало всю гамму ожиданий относительно моего поведения. Мама не принимала ничего, кроме безмолвного повиновения, так что на дискуссии я была не способна патологически. Собственно, вариант-то был только один.
Дальнейшие события в основном тонут в тумане подсознания, видимо, были утрамбованы по самым дальним ячейкам. Потому что потом был только мрак… Да нет, милый, я не сгущаю, наоборот, стараюсь тебя сильно не травмировать.
Д очень быстро с комфортом устроился в нашем доме и в моей жизни. При маме он был еще вполне сносен, исправно давал хорошего семьянина. Но стоило нам остаться дома одним, раскрывался во всей красе. Колин, включи трагическую музыку… Да ладно, выключи. Противно. Хорошо, слушай. Вероятно, в прошлой жизни Джузеппе был каким-нибудь тираном-завоевателем, но недотиранил пару-тройку соседних царств, за что и был прислан на обратно для завершения дел земных.
Отношения с внешним миром у меня всегда были нестабильными.Мешало ощущение, что я здесь временно – зачем тогда чувствовать себя как дома? После исчезновения отца и вовсе стало одиноко. Нет, у меня был Ромка, но я его почему-то воспринимала как продолжение себя. А еще я была в непримиримой вражде с луком! Это не смешно, ты чего? Для мамы он олицетворял всю пользу продуктового мира, его не было разве что в пирогах с вишней, и то по недоразумению. Лук, попадая в мое поле зрения, уже вызывал агонию сознания. Но в нашем доме не допускалось наплевательское отношение к пище, на которую были «потрачены деньги, потом и кровью заработанные взрослыми». Все лежащее на тарелке нужно было проглотить. Разумеется, не вычленяя лук. Попытки вместить его не жуя успехом увенчивались редко. Богатое воображение здесь было моим стойким антагонистом, я продолжала видеть ненавистный овощ и в пищеводе, и в недрах желудка. Само собой, реакция не заставляла себя уговаривать. Будучи несколько раз незабываемо наказанной, я изыскала способ выйти из щекотливого положения: на кухне была раковина, в ней отверстия слива, а маме надоедало наблюдать, как я давлюсь едой, и она находила себе занятия на это время. Так вот, Д однажды застал меня за заметанием следов. Он промолчал, но по его лицу я поняла, что галочку-то он поставил.
Д как-то «случайно» забыл на столе фотографию. К сюжету на ней мой детский мозг никак не был подготовлен и впал в ступор. Колин, дорогой, не знаю, как ты, а я была уверена, что дети рождаются от поцелуев родителей при каких-то специальных условиях. В те времена информационное поле было крошечным, с игольное ушко. Все, что происходило во взаимодействии знакомых мне взрослых, всегда было невинно: разговоры, скандалы, споры, обсуждения меню на ужин и фильмов, отчитывание детей. Я догадывалась, что, оставшись наедине, родители мои и чужие могут и обниматься в темноте и даже, господи Иисусе, целоваться. Но увиденное простиралось очень далеко за пределы того, что я могла себе представить. Память все чаще стала изменять Джузеппе, фотографии забывались разные и не только на столе. Я ничего ему не говорила, а он не спрашивал. Но его яд все крепче смешивался с моей кровью.
Все, милый. Об остальном, думаю, ты и сам догадываешься. Этим он не ограничился: постепенно перешел к обсуждению моих впечатлений. А потом я стала все чаще замечать хищный огонек в его глазах. К счастью, в своих стремлениях ко мне Джузеппе не дошел до абсолютных глубин. Но и того, что он делал в моем присутствии, вполне было достаточно, чтобы я возненавидела все, что связано со взрослой жизнью, отношениями, домом и родителями, моим собственным телом и моим внутренним сломанным Я. Так себе мизансцена, скажи?
Это ужасно!.. В какой-то момент я поняла, что мне интересно… И тогда наивный восторженный ребенок, семилетняя девочка Ева, все еще верящая в Деда Мороза, которая, когда вырастет, могла бы стать заводчицей единорогов, изобретательницей исцеляющей сладкой ваты, принцессой в белоснежном замке, куда много лет стремится принц, полный одних только достоинств, или отважной путешественницей и борцом за свободу аляскинских индейцев, умерла.
Засим прощаюсь. Не анализируй долго. Тебе, в конце концов, надо к съемкам готовиться. И Ливия вряд ли одобрит твое рассеянное состояние. Всего лишь хотела объяснить тебе, что я тот еще боец. Но ничего. Видишь, жива-здорова. Тебе теперь не противно со мной дружить?.. Я с тех пор стыжусь себя. Своего тела. Надеюсь на твою мудрость, мистер Дарси. Ибо без тебя в нашем доме исчезнет Идеальный Мужчина, поддержка и опора, пример для моих детей, особенно для Кешки. В конце концов, если б не мое дурацкое детство, чесала бы я брюшки единорогам со своим идеальным принцем и сдыхала от скуки. А так, вон – энциклопедия приключений.
Ну все, нежно обнимаю. До завтра, старина, бывай!
Глава 12
Письмо
И больше никогда
Еве исполнилось одиннадцать. Мир не рухнул, реки не потекли вспять, планеты не сошли с орбит. Только ее жизнь перевернулась с ног на голову, просто никто об этом не догадывался. Совсем не родительский интерес отчима планомерно отравлял ей жизнь. К счастью, ему не хватало смелости пойти до конца. Но жить в постоянном страхе, что однажды он совсем сбрендит, тоже было невыносимо. Хотя даже к таким обстоятельствам, оказывается, можно было привыкнуть. Ева выработала с годами специальную систему поведения и мер предосторожности, которые позволяли ей не попасться ему в руки, когда матери не было дома.
Ева не помнила, как исчез отец. Дома о нем не говорили. Мать умолкала, как только Ева о нем вспоминала или спрашивала, где папа живет. Как будто его и не было. Отцовская комната снова стала гостиной. Мама устроила в ней склад прочитанных книг, потому что гости все равно к ним не приходили, а с единственной подругой мать всегда уединялась в своей комнате.
Бывали, правда, еще праздники – Джузеппе особенно любил седьмое ноября. Приходили его друзья-спортсмены, мама накрывала среди книжных сталагмитов длинный стол. Джузеппе готовил горы салатов: они высились в хрустальных салатницах, олицетворяя достаток. Посуду, как и большинство предметов в доме, он называл инвентарем. Гости чокались, выпивали и закусывали, потом пели. Отчим всегда вспоминал былые спортивные подвиги, вновь и вновь рассказывал о своих кубках и первых местах в каких-то там забегах и марафонах. Его друзья добавляли в эту копилку свои заплывы и лыжни, несправедливых судей и завистливых коллег по сборным. На Джузеппиной мускулистой шее даже дома часто висел свисток на красном шнурке. Свистом во время застолий очень удобно было регламентировать время выступающих или объявлять перемену блюд. Мать сидела с непробиваемым выражением лица и старалась соответствовать. Молча. Ева закрывалась у себя в комнате или уходила гулять с Ромой. Наблюдать за этими странными праздниками и за бедной матерью было невыносимо. К тому же Д не упускал возможности подмигнуть Еве или дотронуться до нее, как бы невзначай.
Хуже всего, что у Д была шашка. Настоящая, доставшаяся по наследству от прадеда. Хранилась она в серванте вместе с коробкой документов, аптечкой и виниловыми пластинками, как будто тоже была предметом первой необходимости в доме. Во время застолий, на пике гусарского мировосприятия после нескольких рюмок самогона, он часто вынимал шашку из серванта и с патетическим выражением лица рубил табуретку, на которой только что сидел. Гости аплодировали, кричали: «вот это мужик!» или «знай наших!». Вероятно, он и сам себе в эти моменты казался невероятным героем. Но выглядело это настолько безумно, что дома эти эпизоды никогда потом не обсуждались. А Еве было очень страшно.
Два раза в неделю она продолжала ходить в художку. Занятия вел папин друг Павел Семеныч. Мастерская отца тоже досталась ему. Ева никогда туда не заглядывала. Студия была единственным, что напоминало об отце, к тому же на стенах висели его картины. Глядя на отцовские сирени и мечети Самарканда, Ева представляла, как она вырастет и поедет к бабушке Фиме, чтобы узнать, где живет отец. Потом они встретятся и не расстанутся никогда. Эта мысль согревала ее и в холод, и в плохое настроение, и в минуты отчаяния.
На зимних каникулах неожиданно прислала телеграмму и приехала бабушка Нюра. Ева была в восторге! Нюра пахла пирогами, сушеными яблоками, старым домом на Волге и нежностью. Раскладушку ей поставили в Евиной комнате. Бабушка и внучка болтали целыми днями и ночами. Нюра, как радио, вещала без остановки. Вспоминала детство, ледяные горки, прятки и салки, которые почти всегда были под запретом: пока ровесники беззаботно гуляли, Нюра с сестрами вязала чулки и носки, пряла пряжу, давила из конопли масло, вялила большими подносами фрукты на крыше, доила коров и сбивала сливки. У них дома с пятилетнего возраста дети считались уже взрослыми и обязанными помогать матери. Но никто не жаловался: хозяйство было большое, отец погиб на гражданской войне, мать одна ни за что бы не справилась. Ева слушала эти воспоминания как сказки, и так ей было уютно!
– Вот Евушка, так и выжили.
– Бабуль, а твой папа какой был?
– Хм. Красивый. Усищи вот такие! Высокий, выше меня. На гармони играл, пел лучше всех в деревне.
– А я стала забывать, какой у меня папка был.
– Почему был? Отец – он на всю жизнь дается.
– Кем дается?
– Как кем? Отцом нашим Небесным. Чтобы успевать обо всех заботиться, он каждому дает себя, только маленького, из плоти и крови. И ведет за ручку, всю жизнь не отпускает. А иногда и на руках несет, когда идти не можем.
– А почему же он меня бросил? Знаю, потому что я плохая. И папа бросил. Значит, не обо всех заботится? Значит, я ему не нужна?
– Не выдумывай, ты очень хорошая. И разве бросил? Наверно, пишет тебе? Вон алименты исправно присылает, мама говорила.
– Не знаю про алименты. Зачем они мне? Если бы хоть одно письмо прислал… если бы приезжал, рисовал со мной, к себе забирал на лето…
Ева осеклась. Нюра подсела на кровать и обняла внучку. Ева уткнулась ей в плечо и заплакала.
– Всякое бывает, моя хорошая. Мы не знаем, почему он так поступает. Ну уж не потому, что забыл. Ты жди. Все прояснится. А может, и сам он к тебе приедет. Ты у мамы спрашивала?
– Спрашивала. Она сказала, что мы об этом говорить не будем.
– Ох, Танька! Дурная голова. Сама заблудилась и дитю покоя не дает.
– Где заблудилась, бабуль?
– Да в трех соснах. Ладно. Господь с ней. Евушка, Небесный Отец всегда с тобой. Вот здесь, в сердце. Слушай его, говори с ним. И главное – верь, что он всю жизнь рядом. А если в беду попадешь, первым и явится.
Ева не знала, что ответить. Ее почти забытый отец никак не увязывался с дедушкой, который сидит на облаке. Их роднило только то, что оба так или иначе существовали, но отношений с Евой не поддерживали.
Бабушка вскоре уехала. Остался Ромка. Он не знал, что периодически гнетет его боевую подругу, но прекрасно мог ее отвлечь. Ромка был мастером великолепных шалостей. В рейтингах, естественно, лидировали стройки. Вторую школу в поселке строили несколько лет. Снега, дожди и солнце уже превратили будущий храм знаний в руины. Здесь отлично игралось в войну, революцию и в необитаемый остров. Ева и Рома были то за команду пиратов, то за разведчиков, то забирались на самую высоту и играли в самолет. В плохую погоду под мостом на речке устраивали штаб подводных лодок. Или в лесу строили дом из палок и покрывал и варили суп из травы и хлеба в консервной банке. Ромка всегда был где-то рядом, а если уезжал на соревнования по баскетболу, Ева не знала куда себя деть. Она абсолютно все, что ее волновало, ему рассказывала. Но про Джузеппе так и не решилась. Не открывался рот, и звуки застревали в горле.
