Толпа взорвалась криками, среди которых ясней всего выделялись «смерть» и «в огонь».
– Мы не палачи, мы мстители! – выкрикнул чужак. – Мы стоим за Правду и за Русь! И наша Правда – путь силы! Доколе враги будут топтать нашу землю? Доколе подкупленные ими предатели будут покрывать их бесчинства? Смерть врагам и смерть предателям!
Студенты ответили восторженными воплями и кинулись к стенам терема, размахивая воющими факелами.
– Смерть врагам и предателям! Зажигайте огонь!
Из распахнутого окна наверху разнесся тонкий мелодичный крик, висящий на одной ноте, из которого Млад расслышал только слово «Алла». И этому крику эхом ответил хор, повторивший фразу: татары молились своему магометанскому богу. Только молитва их походила более на крики о помощи и мольбу о пощаде.
Сено, политое маслом, вспыхнуло дымным пламенем, и языки огня поползли на заиндевевшие стены, слизывая иней, как сахар с пряника.
И в этот миг Млад увидел Дану. Она надела шубу и соболью шапку, в которой так походила на боярыню, и бежала к терему выпускников, неловко подбирая тяжелые меховые полы. Млад никогда не видел, чтобы Дана бегала на глазах студентов, напротив, она ходила красивой поступью княгини, и студенты замирали и склоняли головы, заметив ее издали.
Зачем он дал связать себе руки? Зачем не запер ее дом снаружи? Неужели не найдется никого, кто ее остановит? Что она делает?
Дым поднимался в небо – морозное безветрие не раздувало огня, но и не чинило ему препятствий. Крыльцо осветилось поднявшимся пламенем, и Млад понял, что должен сделать что-то немедленно, пока Дану не заметила толпа, сейчас же: времени на раздумья и подбор слов не осталось! Как жаль, что связаны руки! Он и не подозревал, как руки помогают ему говорить! Пусть поможет хотя бы огонь.
– Я защищал Русь в бою, с оружием в руках! – Млад вскинул лицо и обвел глазами студентов: они замолчали и повернули головы на звук его голоса. – Я воевал против копий и сабель, которые татары обрушили на мою землю! Как же жалко выглядят те, кто нападает на безоружных! Кто не силой, а числом берет победу над зажатой в угол горсткой бывших товарищей!
Вслед за Даной, то ли желая ее остановить, то ли пристыженные ее примером, к терему бросилось десятка два наставников. Даже те, кто до сих пор не решался высунуть носа из своих домов!
– Их надо давить, как крыс! Потому что они, словно крысы, заполоняют нашу землю! – немедленно отозвался незнакомец, отталкивая Млада в тень и закрывая его от студентов. – Татары не пойдут в открытый бой! Татары боятся открытого боя! Татары прячутся от нас, прикрываясь слабостью и малым числом, но мы не позволим себя обмануть! Кубок с ядом – не копье и не сабля! Смерть за смерть!
Чужак поздно понял, что напрасно позволил Младу открыть рот. И дело было не в словах, которые говорил каждый из них… Ширяй пригнулся и с воплем толкнул чужака головой в поясницу: стоявшие рядом студенты не успели остановить шаманенка и подхватили его за плечи слишком поздно, Млад успел шагнуть вперед, из тени под свет огня.
– Вам станет стыдно завтра! Завтра вы проснетесь на пепелище Alma mater и ужаснетесь тому, что сделали! Не кажется ли вам странным, что со всех сторон к вам бегут предатели и прихвостни врагов? Ваши наставники стали вашими врагами! Вы готовы убить каждого, кто с вами не согласен? Это вы называете путем силы? Вам придется убить сотню наставников, но устоите ли вы против тысячи своих товарищей?
Теперь чужак не мог заткнуть ему рот: он бы опустился в глазах студентов, несмотря на свою potentia sacra и умение звать за собой.
– Обманутые, запуганные люди! – незнакомец не посмел оттолкнуть Млада. – Они не ведают, что творят. Наставники не враги нам, а лишь те, кто не успел разобраться, понять, кто враг, а кто друг! И наше дело донести до них нашу Правду!
– Млад Мстиславич – тоже наставник! Слушайте Млада Мстиславича! – прокричал Ширяй, но его уронили на пол и заткнули рот.
Млад впивался глазами в толпу и чувствовал каждого, кто смотрел сейчас на него. Рук не хватало, бубна не хватало, но огонь, освещавший его лицо, делал свое дело.
– Правда – одна на всех! Нет Правды моей и вашей! Тушите огонь! Завтра мы соберем вече и решим – по-честному решим, – что нам делать. Вы пришли сюда ночью не от силы, а от слабости! Что же это за сила, которая действует исподтишка? Тушите огонь! Завтра вы донесете до всего университета то, что хотите сказать, завтра вам дадут слово и вы в открытую скажете, что надо делать. Тушите огонь!
– Тушите огонь, ребята! – выкрикнули сзади: наставники подоспели вовремя. – Скорей! Пока не разгорелось, тушите огонь!
– Тушите огонь, безобразники!
– Пока стены не занялись, тушите! Снегом, снегом!
Дана остановилась чуть в стороне – в ее осанке снова появилось что-то от княгини: она сверху вниз смотрела на суету и не двигалась с места, и Младу показалось, что он видит легкую улыбку, играющую на ее губах.
Студенты растерянно смотрели друг на друга: толпа исчезла, они перестали быть единым целым, стоило только посеять в их душах легкое сомнение в правоте.
– Смерть татарам! – неуверенно прозвучало перед крыльцом.
– Да что ж вы стоите! – крикнул кто-то из наставников сзади. – Шевелитесь! Займутся стены – не остановите!
– Быстрей, ребята! – двое наставников протиснулись вперед, подталкивая студентов, и первыми принялись забрасывать пламя снегом.
А Млад смотрел студентам в глаза и боялся моргнуть, чтобы не потерять с ними связи. Огонь начинал припекать с обеих сторон, клуб дыма влетел под крышу крыльца, и двое студентов за его спиной закашлялись. Млад привык к дыму, и слезы, выступившие на глазах, лишь придали его взгляду силы: дрожащая, прозрачная пелена смешала всех вместе – и студентов, и наставников. Он словно смотрел на всех одновременно и чувствовал всех одновременно, единым целым, и это было совсем не то единое целое, что двигалось к терему выпускников. Только одна тень отделилась от остальных и ушла в сторону: мимо охваченных огнем стен, мимо домов наставничьей слободы, по глубокому снегу – в лес.
А от коллежских теремов к ним бежали студенты, тысяча студентов: с лопатами и ведрами.
Пока не потушили занимавшийся пожар, Млад стоял на крыльце, хотя в этом не было необходимости. Он и сам не знал, боится ли чего, не слишком ли осторожничает, и не хотел признаваться самому себе, что не может выйти из того состояния, в котором оказался, – а это губительно для шамана. Шаман должен уметь войти и выйти из любого состояния сам, по своей воле. Этому он и учил Ширяя с Добробоем.
Запах гари еще стелился по земле, когда Млад сел на ступеньки крыльца и прислонился головой к перилам, ощутив, что связанные руки затекли и не чувствуют мороза. Люди потихоньку начали расходиться, татарчата так и не осмелились отпереть дверь. После битвы с огнем наступало умиротворение – голоса стали тише, спокойней.
– Младик? – услышал он голос Даны и тут же почувствовал ее прикосновение к волосам.
Глаза открывать не хотелось – даже на то, чтобы поднять веки, не осталось сил. Но это была Дана, и перед ней Млад не мог показаться слабым и беспомощным. Ему вдруг стало неловко из-за связанных за спиной рук. Он поднял голову и хотел встать, но Дана присела на корточки за его спиной и начала возиться с кожаным ремешком, стягивавшим его запястья.
– Руки отморозил, – проворчала она, нагибаясь еще ниже и хватая узел зубами, – и без шапки…
– Я… я сам…
– Что «ты сам»? – засмеялась она. – Руки себе развяжешь? Сиди! Чудушко…
Узел ослаб, и скоро Млад уже тер затекшие запястья негнувшимися пальцами.
– Ты идти-то можешь? – спросила Дана, накрывая теплыми руками его уши.
– Могу, – Млад схватился рукой за перила, но замерзшие, распухшие пальцы соскользнули, и от напряжения внутри все затряслось и разъехалось.
– Давай-ка я тебе помогу, герой… – Дана закинула его руку себе на плечо, – а то ты совсем замерзнешь.
Млад не чувствовал холода, – наверное, и вправду начал замерзать. И только поднявшись на дрожавшие ноги, вдруг подумал: а где же Ширяй? У него ведь тоже связаны руки! Млад оглянулся по сторонам, но шаманенка нигде не заметил.
– О твоем подвиге кощуны сложат песню, – Дана обхватила его за пояс, не давая осесть на землю.
– Ты опять шутишь? – Млад не хотел опираться на нее всей тяжестью, но подгибались колени, и земля уходила из-под ног.
– Почему я обязательно должна шутить? Ну ты хотя бы ноги переставляй!
– Да, я стараюсь, – Млад улыбнулся.
– И ты еще удивляешься тому, что студенты тебя боготворят? Если ты вкладываешь в лекции хотя бы сотую долю своей силы, они должны испытывать священный трепет! Я сама едва не кинулась тушить огонь вместе со всеми!
– Я не смог выйти из этого по своей воле… Мой дед вздул бы меня за это. Это напрасная трата сил.
– Ты поэтому не можешь идти? – спросила Дана, и Младу послышалась нежность в ее голосе.
– Так бывает всегда. Мне надо настойки глотнуть, и все пройдет. Если бы не гадание в Городище, я бы не так устал. Так часто нельзя, нужно время на восстановление.
– Сейчас дойдем до тебя, ты глотнешь своей настойки, и я уложу тебя спать, хорошо?
Дана умывала Младу лицо. Драка со студентами не прошла даром: кроме ссадин и синяков, в тепле у него пошла кровь носом. Прикосновения ее пальцев – нежные и осторожные – Млад находил необыкновенно приятными. Он перестал испытывать неловкость, настолько хорошо ему было в ее руках. И усталость сменилась расслабленностью и успокоением.
Дана разогрела мед, и это оказалось как нельзя кстати: Ширяй вернулся без шапки, промерзший до костей и весь в снегу.
– Ушел он от меня… – выдохнул шаманенок с порога.
– Кто? – не понял Млад.
– Кто-кто! Градята!
Млад сидел на лавке запрокинув голову, с подушкой под спиной, а Дана суетилась вокруг него с мокрым полотенцем в руках.
– Градята – это ваш верховод? – спросил Млад, скосив глаза на Ширяя.
– Да, – буркнул тот, снимая обледеневший полушубок.
– Откуда он взялся?
– Я не знаю… Он давно приходит. Я думал, он в Сычёвке живет, хотел узнать, у кого, – Ширяй повесил полушубок на гвоздь и скинул валенки, зябко поводя плечами, – а он через лес ушел, по тропинке…
Дана покачала головой, положила мокрое полотенце Младу на переносицу и подошла к двери: встряхнуть полушубок Ширяя. Млад вспомнил, что так делала его мама, когда он в детстве возвращался домой весь в снегу.
– В темноте я его быстро потерял, – продолжил Ширяй, – не увидел, где он сошел с тропинки… А может, он на Волхов вышел сразу. А может, и затаился где.
– Погоди, – сообразил Млад, опустив запрокинутую голову, – ты что, ходил за ним по лесу? Следил за ним?
– Ну да, – Ширяй сел за стол и придвинул руки к горячему чугунку с медом, как к печке.
– Младик, голову подними, – строго сказала Дана, – сейчас я снег приложу.
– Знаешь, мне показалось, что этот человек опасен… – Млад испугался, представив себе жесткое лицо незнакомца и семнадцатилетнего юнца, вздумавшего за ним следить. – Зачем тебе это понадобилось?
– Ну… Я захотел понять, кто он на самом деле.
– Лучше бы ты захотел это понять вчера. А еще лучше – неделю назад, – проворчал Млад.
Дана вернулась с крыльца, зачерпнув пригоршню снега, и сказала Ширяю, прикладывая смятую ледышку Младу к переносице:
– Стыдно должно быть.
– Млад Мстиславич уже дал мне в зубы, – Ширяй налил себе меду и раскрыл книгу.
– Мало дал, – покачала головой Дана.
Ширяй посмотрел на нее недовольно, словно надеялся, что она поскорей уйдет, уткнулся в книгу, но не выдержал и спросил:
– Млад Мстиславич, а я, когда научусь сам шаманить, так смогу, как ты?
Млад пожал плечами: он на самом деле не очень хорошо понял, что с ним произошло и как у него это получилось.
– Во всяком случае, ты мне очень помог.
– Да ну? – Ширяй приоткрыл рот.
– Конечно. Твои слова посеяли первые сомнения. И у меня появилось время подумать.
– Это было так здорово! Ты когда заговорил, они все обалдели, у них рожи вытянулись! А Градята как испугался! Я сначала не верил, я думал – сожгут нас сейчас вместе с татарами! А Млад Мстиславич стоит и ничего не делает! Как дурак!
– Язык придержи! – фыркнула Дана. – Ты с кем разговариваешь, а? Кто это у тебя «как дурак»?
Ширяй ничуть не смутился:
– А что еще я должен был думать? Если честно, я испугался. А ты, Млад Мстиславич?
Млад снова пожал плечами и глянул на Дану:
– Я испугался, когда Дану Глебовну увидел. Я просто не понял сначала, что она задумала, и испугался.
– Задумала? Ничего я не задумывала, – проворчала вполголоса Дана, – я тебя бежала спасать. Стоял, действительно, как дурак…
– Вот! Сама говоришь «как дурак», а на меня шипишь! – кивнул ей Ширяй.
– Меня спасать? – Млад поднял брови.
– Конечно тебя, чудушко мое, кого же еще?
Глава 7. Утро
На следующее утро, едва рассвело, к Младу в дверь постучался Белояр. Млад только поднялся, не выспался и чувствовал что-то вроде похмелья. Хорошо, что вернулся Добробой, – принес воды, согрел сбитня и сварил кашу; от Ширяя в таких делах не было никакого проку. Миша, гулявший все утро в одиночестве, вернулся и зыркал запавшими глазами по сторонам – Млад ждал нового срыва.
Белояр пришел пешком, в том же белом армяке, с тем же посохом, и Млад очень жалел, что не может оказать ему более достойного приема.
– Это твои ученики? – спросил Белояр, усевшись за стол.
– Шаманята, – кивнул Млад.
Белояр усмехнулся, посмотрел на Мишу дольше и пристальней, чем на остальных, и покачал головой. Младу это не понравилось: словно тот искал на челе мальчика печать смерти. Печать смерти лежит на челе каждого шамана перед пересотворением. Млад до сих пор не сомневался в том, что умер и родился заново. Отпуская его домой, духи сказали, что его зовут Млад и он шаман; больше ничего о себе он не знал и не помнил. Прошло довольно много времени, прежде чем он начал вспоминать себя до испытания, узнавать родных, друзей, знакомых. И теперь думал о себе в детстве словно о другом человеке.
Белояр отказался завтракать, но с удовольствием согласился выпить горячего сбитня. Добробой суетился вокруг знаменитого волхва, предлагая то баранки, то пряники; Ширяй навострил уши и отложил книгу, которая неизменно лежала слева от миски с кашей, – он не переставал читать и тогда, когда ел; Миша и так жевал еле-еле, словно собирался со злостью плюнуть в миску и выскочить из-за стола, а тут и вовсе перестал есть, с подозрительным любопытством глядя на Белояра.
Белояра же не смутило присутствие учеников.
