Перейти к содержанию

Возрожденные полки русской армии. Том 7 — книга №7 серии «Белое движение в России»

Автор:

Категория
Биографии и Мемуары
Серия
Белое движение в России · книга №7
Издательство
Центрполиграф
ISBN
978-5-227-10013-9
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
15.11.2026

Аннотация

Книга «Возрожденные полки Русской армии в Белой борьбе на Юге России» представляет собой седьмой том серии, посвященной истории Белого движения в России по воспоминаниям его участников. За небольшим исключением помещенные в томе материалы никогда в России не издавались, а опубликованные за рубежом представляют собой библиографическую редкость. Том снабжен предисловием и обширными комментариями, содержащими несколько сот публикуемых впервые биографических справок об авторах и героях очерков.

Читать «Возрожденные полки русской армии. Том 7» — Группа авторов онлайн

Страница 3 из 5

В исполнение задачи полк должен сегодня совершить переход, ведя разведку на село Покровское. В 8 часов утра генерал Мамонтов объехал части дивизии, сказал приветствие и пропустил церемониальным маршем (играли наши трубачи). В 9 часов утра полк выступил, идя в авангарде; в разведку ушли взводы 2-го и 4-го эскадронов. После 30-верстного перехода красные 4-я и 6-я кавалерийские дивизии обнаружены на походе к селу Покровскому.

29 ноября. Генерал Мамонтов, не обращая внимания на восточную группу красных, оттягивает нас для сосредоточения всей своей конной группы. Продолжая разведку, полк отходит назад и ночует в деревне Константиновке (переход около 33 верст).

30 ноября. Опять движение на село Покровское, которое уже занято красными и откуда они вытягиваются на Сватово. Задача – замедлить их движение и охранять фланг конной группы.

Полк в составе своей дивизии к 6 часам вечера перешел в район 10 верст восточнее Верхней Дуванки. Ясно наблюдается походный порядок красных, выходящих из Покровского, но атаковать их невозможно, – нас разделяет непроходимая речка Красная. Выстроили боевой порядок, открыли пулеметный огонь, но за дальностью расстояния он не действителен, а артиллерии у нас нет… Бесполезное для нас и безвредное для противника занятие, крайне всех удручающее. Передовые эскадроны пробовали переправиться, но не смогли.

Полк ночевал в деревне Богородское и на хуторе недалеко от деревни Покровское, ведя разведку на Покровское, к которому вечером подошла 2-я кавалерийская дивизия красных.

1 декабря. Согласно приказу генерала Мамонтова на рассвете полк выступил для сосредоточения всей конной группы. Сегодня небольшой (15 верст) переход в деревню Верхняя Дуванка, кстати совершенно негодную для ночлега, – почти во всех избах больные тифом. Большая часть полка ночевала под открытым небом, ветер, мороз…

3 декабря. По приказу генерала Мамонтова в этот день конная группа сосредоточивается в районе Стельмаховка—Сергеевка, чтобы оттуда, по обстановке, или атаковать противника, наступающего с севера, или сватовскую его группу. Полк, ведя разведку на Сватово и Меловатку, перешел в деревню Андреевку (36 верст), где и ночевал, имея сторожевое охранение по реке Жеребец.

4 декабря. Сегодня донцы наступают на Сватово, а нашей дивизии приказано выбить красных и занять Меловатку. Задача без артиллерии нелегкая. В 8 часов утра, перейдя реку Жеребец, построили боевой порядок (полк в первой линии, на правом фланге дивизии) и повели наступление. Влево разгорается бой у донцов, у нас пока тихо. Далеко впереди маячат редкие разъезды противника. В 10 часов утра со стороны Меловатки начался довольно беспорядочный артиллерийский обстрел нашей линии, вскоре разъезд 3-го эскадрона донес, что со стороны Кабаньего к Меловатке подходит наш бронепоезд, открывший уже огонь по красным. Пользуясь этим, полк безостановочно идет вперед, и около 11 часов передние части врываются в Меловатку, спешно оставленную большевиками, отступившими на северо-восток. Полк с другими частями дивизии ночует в Меловатке, разведка и охранение от других. За день ранено 4 гусара и 6 лошадей. В этот же день донцы заняли Сватово, и положение наше, казалось, упрочилось.

5 декабря. В этот день конная группа эшелонируется вдоль железной дороги. Донцы остаются в Сватове, терцы переходят в Меловатку, а Сводная кавалерийская дивизия – в Кабанье. Полк к 4 часам дня перешел в Кабанье (13 верст по очень тяжелой – гололедка – дороге), где и расположился, ведя разведку на восток, до Голубова. Вечером получилось известие, что вместо генерала Мамонтова командиром конной группы назначен генерал Улагай, который приезжает завтра утром на станцию Кабанье.

6 декабря. В 7 часов утра полк выступает к ферме, что на большой дороге, на высоте Меловатки, в резерв группы, где и простоял весь день под седлом, бесцельно, без пищи людям и корма лошадям, на 10-градусном морозе, под сильным ветром. Командир полка с утра был вызван к генералу Улагаю, с которым уехал в штаб конной группы, в деревню Удобное.

Поздно вечером по настоянию командира полка, с которым удалось связаться, полк расположился на ночлег в деревне Меловатке. Охранение и разведка – от терцев. Таким образом, и 5-е и 6-е прошли в бесцельном мотании, тогда как противник сосредоточивался и готовился нанести удар…

К вечеру донцы отошли от Сватова на Павловку.

7 декабря. Около 7 часов утра приехал из штаба группы командир полка и сообщил, что сегодня донцы должны вновь занять Сватово, терцы будут в резерве у фермы, а наша дивизия останется в Меловатке для обеспечения правого фланга. Но едва командир полка успел разъяснить обстановку и отдать распоряжения по разведке и связи, как было получено донесение, что донцы вместо наступления на Сватово отходят на Удобное, что терцы уходят из фермы и что в 1/2 версты от нее показались разъезды красных. Через несколько минут началась оживленная перестрелка на окраине Меловатки и со стороны Сватова показался неприятельский бронепоезд. По тревоге полк с другими частями дивизии перешел на высоты правого берега реки Красной. Отсюда было ясно видно, как от фермы на рысях отходили терцы, преследуемые лавами красных; вскоре со стороны фермы противник стал обстреливать части дивизии артиллерийским огнем и одновременно от Меловатки открыл фланговый огонь неприятельский бронепоезд.

Не имея артиллерии, дивизия вынуждена была начать отход, прикрытие которого возложено было на наш полк. Построив лавы 2-го и 3-го эскадронов и отстреливаясь из пулеметов от наседавших передовых частей красных, под фланговым огнем бронепоезда полк отходил до высоты села Кабаньего, где удалось привлечь к боевым действиям взвод терской казачьей батареи и огнем его приостановить на некоторое время наступление противника. Под вечер полку было приказано, ведя разведку и оставив охранение у хутора Поповка, отойти в деревню Кременную, куда полк и прибыл около 8 часов вечера (переход с боевыми действиями – 35 верст). Ранены поручик Кондубович, 11 гусар и 7 лошадей. На хуторе Поповка остался взвод лейб-эскадрона (поручик Дорошкевич177).

8 декабря. Как потом оказалось, смена начальства, генерала Мамонтова генералом Улагаем178, в самые критические дни наступления противника 6-го и 7 декабря имела непоправимые последствия. Генерал Мамонтов, имея 5-го и 6 декабря части конной группы сосредоточенными, вместо того чтобы перейти в наступление или, наоборот, оторваться от противника и прикрыться рекой Донец, обиженный назначением генерала Улагая, перестал руководить частями и 7 декабря, когда генерал Улагай фактически еще не вступил в командование группой, бросил свой 4-й конный корпус и всю группу и уехал на станцию Лиман. Отъезд его произвел крайне неблагоприятное впечатление на донцов и на остальные части, и все они, не обращая внимания на приказания, ринулись вслед за генералом Мамонтовым, весьма популярным среди казаков.

Вследствие этого отход 7 декабря принял панический характер, и к вечеру штаб генерала Улагая не знал даже, где какая часть находится. Это послужило прологом к катастрофе, разыгравшейся 8 декабря на берегах реки Донец и лишь случайно не закончившейся гибелью всех частей конной группы.

Генерал Улагай, не отдавая себе отчета в состоянии войск и считаясь только с общей стратегической обстановкой (главным образом с отходом Добровольческой армии), упорно не желал отходить за реку Донец, рассчитывая сосредоточить все части группы в районе местечка Кременная.

К вечеру 7 декабря здесь собрались конные части Сводной кавалерийской дивизии и часть корпуса генерала Шкуро (терцы и кубанцы генерала Науменко179 и так называемые «волчьи отряды»).

Утомленные и уже сильно расстроенные войска вели только, и то кое-как, ближнюю разведку, и определенных сведений о противнике не было. Обстановка подсказывала необходимость отхода за Донец, чтобы, прикрываясь этой преградой, привести в порядок части, установить связь и разведку и затем действовать по обстоятельствам. Вместо этого генерал Улагай терял время, оставаясь в Кременной и придерживая здесь все части.

На следующий день, 8 декабря, в 8 часов утра из Кременной на переправы через Донец у Рубежной и Несветевич были отправлены «волчьи части» корпуса генерала Шкуро, но почему-то переправ этих они не заняли и ушли в Лисичанск. Только в 11 часов утра старшим начальникам удалось убедить генерала Улагая в том, что дальнейшее удерживание им частей в Кременной более чем безрассудно, и генерал Улагай, не объединив войск ни личным командованием, ни назначением для этого кого-либо другого, отдал приказ отходить на станцию Рубежная, а оттуда на правый берег реки Донец. Вперед на Рубежную им был выслан бронепоезд, который должен был оставаться до перехода за реку всех войск.

В голове ушли терцы, за ними Чугуевский уланский полк и мариупольцы; в хвосте следовали кубанцы и некоторые подошедшие к Кременной донские части; Клястицкий гусарский полк был выдвинут на север для прикрытия направления со стороны Кабаньего.

Вскоре колонну обогнал поезд генерала Улагая, захвативший с собой (о чем мы узнали гораздо позже) со станции Рубежная и бронепоезд. Когда голова чугуевцев прошла около 7 верст и была недалеко от цементного завода (что против переправы через Донец), был получен ряд донесений от разъездов о наступлении противника на Рубежную с севера. Не успели еще выдвинуться вперед и на фланг более сильные охранные части, как со стороны завода по голове колонны начался пулеметный огонь противника. Начальник дивизии генерал Чеснаков (он же и командир полка), шедший в голове с чугуевцами, бросился вперед, чтобы атаковать противника и занять завод, что обеспечило бы переход частей за Донец. Но чугуевцы, невзирая на пример старших начальников – начальника дивизии и своего командира полка полковника Баяковского180, уже спешившихся для удержания за собой окраины завода, – бросились к мосту и только около него были остановлены офицерами и, построив лаву, открыли пулеметный огонь, чем все-таки приостановили наступление противника. Не успевший сесть полковник Баяковский был изрублен наскочившими красными, а генерал Чеснаков спасся благодаря тому, что сестра милосердия Н.Д. Яновская удержала и подала ему за строениями завода его лошадь (награждена за это Донским атаманом Георгиевским крестом 4-й степени).

С открытием пулеметного огня противником взвод терской казачьей батареи, приданный в этот день полку, обрубил у орудий постромки и помчался к берегу Донца; бывший в прикрытии 3-й эскадрон бросился вытаскивать орудия и оттащил их в лес, но дальше вывезти не мог (болото) и, отстреливаясь от наседавших красных, стал отходить к Донцу, где с большим трудом переправился по льду, потеряв несколько лошадей. 2-й и 4-й эскадроны с временным командиром полка полковником Сухиным, не видевшим возможности пробиться вперед, ушли направо в лес и здесь по льду перебрались через Донец. Лейб-эскадрон был увлечен кубанцами, идущими сзади и бросившимися пробиваться через цементный завод, и вместе с ними дошел к переправе. В общем, части, совершенно не ориентированные в обстановке, обманутые не исполнившими задачи и не обеспечившими переправ «волчьими сотнями» и не оставшимся на станции Рубежная бронепоездом, попали в крайне тяжелую обстановку случайного боя при весьма неблагоприятных условиях местности, потерялись и действовали вразброд. Все же благодаря тому, что чугуевцам удалось захватить переправу и отбросить первый натиск противника, была предотвращена гибель большей части конной группы на левом берегу Донца. К 2 часам дня на правом берегу собрались все части, перешедшие реку и по мосту, и по льдинам, и была настолько прочно организована оборона на участке Рубежная – Несветевич, что все попытки двух красных дивизий форсировать реку были отбиты. Полк занимал позицию у моста против Рубежной, где и оставался до темноты, отразив несколько атак противника. Около 7 часов вечера полк был сменен казаками и пешими частями корпуса генерала Шкуро и перешел на ночлег на один из заводов у станции Несветевич. За этот день ранены корнеты Ильинский и Лаврентьев, контужен штабс-ротмистр Лавров, ранено 14 гусар, из них очень тяжело – вольноопределяющийся 3-го эскадрона Михайлов, в голову во время рубки с красными; убито 6 гусар, ранено, убито и утонуло 26 лошадей. Корнет Ильинский был захвачен в плен, но ночью убежал и, пройдя около 60 верст по тылам противника, перешел Донец. Взвод лейб-эскадрона поручика Дорошкевича, оставленный на хуторе Поповка, оказался отрезанным от полка, отходил три дня по тылам красных и только 11 декабря перешел Донец и присоединился к полку, потеряв в стычках с красными половину своего состава.

9 декабря. На полк была возложена задача обороны Донца от деревни Установки до Белой Горы и наблюдение за рекой до деревни Нижнее. Полк к 10 часам утра перешел к Белой Горе, потом в деревню Мирная Долина. Наблюдение за рекой вел 3-й эскадрон.

10 декабря. По распоряжению командующего армией Сводная кавалерийская дивизия для пополнения и окончания формирования должна была отойти в район Ростова-на-Дону, оставив на фронте сводный дивизион (по эскадрону от полка). От полка оставлен был 3-й эскадрон ротмистра Яновского, пополненный офицерами и гусарами из других эскадронов (всего 90 гусар и 96 лошадей).

3-й эскадрон продолжал нести службу наблюдения за рекой и с отходом армии от Донца до 15 января принимал участие во всех боевых действиях 4-го конного корпуса, где заслужил прочную репутацию отличной боевой части, и только после ухода наших войск за Дон был прикомандирован к штабу корпуса для службы связи.

С 10-го по 18 декабря полк прошел в переходах свыше 200 верст до Чалтыра, где простоял 19-го и 20 декабря. На пути за Дебальцевом, 12 декабря, к полку присоединился обоз 1-го разряда (поручик Строев), сильно расстроенный большими переходами.

20 декабря командир полка, проехавший с фронта в Ростов, получил приказание перевести полк для доформирования за Дон, в район станции Степная, что вызывалось безнадежным положением Ростова.

21-го полк выступил из района Чалтыр и ночевал в деревне Костоге. 22-го – в Николаевку и 23-го перешел на хутора недалеко от станции Степная. Здесь к полку присоединился обоз 2-го разряда (хозяйственная часть) с полковником Белевцовым. 27 декабря были высланы квартирьеры для отвода квартир в Ейске (штабс-ротмистр Рудичев).

Переход в станицу Крымскую. 27 декабря получен был приказ о переходе походным порядком в станицу Крымскую, где на части дивизии возлагались задачи по охране железной дороги на Новороссийск и борьбе с «зелеными».

28 декабря командир полка выехал поездом вперед в Екатеринодар и Крымскую для выяснения различных вопросов по укомплектованию, снабжению и размещению полка, а полк под командой полковника Сухина выступил походным порядком и 17 января 1920 года прибыл в станицу Крымскую, пройдя свыше 300 верст.

Пребывание полка в Крымской. Состояние полка было крайне печальное: большинство офицеров перенесло тиф и было надолго не способно нести строевую службу, здоровые гусары были исключением, многие, заболев в пути во время отступления, попали в различные лечебные заведения или остались у жителей, и не было даже известно, где кто находится; потери в лошадях были велики; вследствие плохого ухода за недостатком людей, тяжелых переходов по кубанской грязи и тесных стоянок, появилась чесотка; хозяйственная часть во время хаотического отхода растеряла много полковых сбережений и расстроилась; помощник командира полка по хозяйственной части полковник Шаров заболел и был эвакуирован за границу. Боевой состав полка —10 офицеров, 50 шашек и 30 штыков (не считая 3-го эскадрона), и это – при наличии в полку 46 офицеров, до 500 гусар и более 200 лошадей! Полк с большим трудом нес наряд по внутренней службе и высылал разъезды в горы против «зеленых». Принимались все меры для скорейшего приведения полка в боевую готовность, но развал фронта и тыла, разгоравшийся с неудержимой быстротой, и крайне бюрократические порядки во всех тыловых учреждениях парализовали всякую полезную деятельность в этом направлении. Для получения пополнений были командированы офицеры в Екатеринодар, Ставрополь и Новороссийск (пункт наибольшего призыва мобилизованных), но надлежащее начальство в пополнениях отказывало, направляя их в другие добровольческие части. Несмотря на то что в Крымской были расположены учреждения по ремонтированию армии и генералу Крамареву181 была известна крайняя нужда полка в лошадях, под предлогом неполучения разрешения Главнокомандующего он полку лошадей не дал; через 1,5 месяца все его конские запасы погибли при отходе к Новороссийску. Так же безуспешно кончались все ходатайства о снабжении вооружением, снаряжением и обмундированием. Пришлось обратиться к системе ухищрений и подкупов, и таким образом кое-что получалось незаконными путями. Только в конце февраля полк случайно получил от англичан, не успевших разгрузить свои запасы на фронте и собирающихся уже покидать территорию ВСЮР, необходимое количество обмундирования, снаряжения и немного оружия. Для борьбы против продолжающейся заболеваемости был расширен полковой околоток и открыт офицерский лазарет, благодаря чему удалось сохранить при полку и подлечить всех заболевших.

Вместо полковника Шарова помощником по хозяйственной части был назначен прикомандированный к полку полковник Милович.

Всеми принятыми мерами и энергией должностных лиц к середине февраля полк стал понемногу приводиться в порядок и с прибывшим к этому времени 3-м эскадроном имел боевой состав до 250 шашек. 29 января в полк пришло печальное известие о смерти старого мариупольского гусара полковника Семенихина, умершего от сыпного тифа 27 января на станции Тихорецкая.

В начале февраля деятельность «зеленых» значительно усилилась и, помимо большого наряда для охраны станицы, пришлось принимать постоянное участие в экспедициях против «зеленых», совместно с другими частями дивизии.

20 февраля ночью «зеленые» напали на квартиру полковника Сухина и увели его в горы. Высланный для преследования 2-й эскадрон «зеленых» не настиг; на предложение выкупа «зеленые» ничего не отвечали; известно, что в течение нескольких дней они предлагали полковнику Сухину перейти к ним на службу, на что он всегда давал категорический отказ. 23 февраля полковник Сухин был расстрелян, о чем «зеленые» сообщили командиру полка за подписью «Партизанский отряд «Гром и Молния». За всегдашнюю доблестную боевую службу и верность долгу полковник Сухин был произведен в генерал-майоры. 26 февраля вместо ушедшего из полка по болезни штабс-ротмистра Лаврова полковым адъютантом назначен был штабс-ротмистр Соцевич.

Конец февраля и первые дни марта прошли в тревожной работе по охране железной дороги и борьбе с «зелеными», что совершенно исключало всякую возможность вести необходимые занятия по подготовке к походу.

Последние дни на Кубани. 5 марта 1920 года приказом Главнокомандующего полк был включен в состав Добровольческого корпуса182 генерала Кутепова (Сводная кавалерийская дивизия бригадой вошла в 1-ю кавалерийскую дивизию генерала Барбовича). К этому времени совершенно ярко обрисовался полный развал фронта, и высшее командование, вследствие небоеспособности большинства частей, не могло провести никакого определенного плана. Последняя надежда удержаться за рекой Кубанью исчезла, и теперь предстояло только решить – отходить ли по Черноморскому побережью на Туапсе и дальше в неизвестность или перекинуть все боеспособное в Крым, обороняемый на Перекопских позициях войсками 3-го корпуса генерала Слащева. При такой тяжелой обстановке генерал Деникин, прежде чем остановиться на каком-либо решении, пожелал узнать мнение об этом частей Добровольческого корпуса, с каковой целью 6 марта на станции Крымская, в поезде штаба Добровольческого корпуса, был созван военный совет из старших начальников корпуса.

Совет был открыт заявлением генерала Кутепова, что при создавшейся почти безвыходной обстановке, когда участники борьбы, главным образом офицеры, собравшиеся в Добровольческой армии, попали в самое трагическое положение, Главнокомандующий считает своим главнейшим долгом принять все меры к спасению всех, кто, не оглядываясь и не размышляя, шел за ним, а потому решение, которое окончательно примет генерал Деникин (побережье или Крым), будет зависеть от мнения частей Добровольческого корпуса, каковое необходимо высказать для скорейшего о том доклада Главнокомандующему.

После некоторого обмена мнений голоса военного совета разделились: большинство заявило, что борьба проиграна и что надо спасать себя, высказываясь за обязательный отход по побережью и дальше, через Грузию, в Турцию или Персию (мнение это особенно горячо поддерживали генерал Барбович и полковник Захарченко, считавший себя большим знатоком Персии), и только меньшинство (генерал Чеснаков, генерал Скоблин183, начальник Корниловской дивизии, полковник Пономарев184, командир Чугуевского уланского полка, полковник Шишкин185, командир Клястицкого гусарского полка) высказалось за необходимость продолжения борьбы в Крыму и за переброску туда наиболее боеспособных частей через Тамань. Генерал Кутепов склонялся к мнению большинства (отход по побережью), немедленно отдал соответствующие распоряжения по подготовке к этому движению и уехал в Новороссийск доложить Главнокомандующему это окончательное решение.

Утром того же дня, 6 марта, полк с другими частями своей дивизии выступил на станцию Абинская для прикрытия Крымской с востока и дальнейшего движения по побережью. Задача непонятная – на востоке были еще части Донской и Кубанской армий, с юга, со стороны «зеленых», при наличии в Крымской сильных частей, отходивших с севера, никаких опасений не было. Единственное объяснение этому – по-видимому, предвзятость решения отхода по Черноморскому побережью, для чего явилось необходимым обеспечение неудобного, трудного, но прямого пути Абинская – Геленджик.

С тяжелым чувством узнали мариупольцы от своего командира о результатах военного совета. Ночь прошла сравнительно спокойно; на сторожевых заставах была небольшая перестрелка с партиями «зеленых». Всех угнетала картина ужасного отступления войсковых частей, обозов и бегство населения вдоль железной дороги к Новороссийску.

7-го рано утром командир полка уехал в штаб корпуса, где по настоянию некоторых начальников, не согласных с вчерашним решением военного совета, еще раз собрались старшие начальники и уже почти без колебаний признали необходимость переброски в Крым, а не отход по побережью. Об этом было доложено по телеграфу генералу Кутепову, уехавшему в Троицкое к дроздовцам, и очень скоро последовало одобрение этого решения со стороны Главнокомандующего и были даны распоряжения для отхода на Тамань. Для обеспечения переправ через Кубань у Варениковской туда был выслан Черноморский конный полк186 весьма слабого состава. Днем 7 марта из Крымской, через Тоннельную – Гостогаевскую, к Варениковской был выслан от 1-й Сводной кавалерийской дивизии сводный дивизион ротмистра князя Черкасского187 (3-го эскадрона). В этот день 1-я кавалерийская дивизия188 продолжала оставаться в Крымской, а Сводная кавалерийская дивизия была отозвана в Крымскую из Абинской. Таким образом, 6-е и, особенно, 7 марта, когда было принято окончательное решение, прошли в бездействии и были потеряны, что роковым образом отразилось на дальнейших событиях.

С 7-го на 8 марта полк ночевал в Крымской. Только с утра 8 марта началось движение конницы Добровольческого корпуса на Таманский полуостров для дальнейшей переброски в Крым.

Вследствие весенней распутицы дороги были столь тяжелыми, что пришлось остановиться на более кружном пути через Тоннельную (по полотну железной дороги), куда часть конницы подошла около 5 часов вечера. Полк ночевал в Тоннельной страшно тесно, большинство – под открытым небом. Обоз с больными, под командой полковника Миловича, должен был идти на Новороссийск, но его задержали по распоряжению генерала Барбовича.

9 марта согласно приказу генерала Барбовича авангард конницы под командой генерала Чеснакова (мариупольцы, чугуевцы и клястицкие гусары) должен был перейти в Гостогаевскую, выдвинув прикрывающие части к Варениковской переправе; главные силы (1-я кавалерийская дивизия) – в Нетухаевскую. В 8 верстах южнее Гостогаевской авангард настиг высланный 7 марта дивизион ротмистра князя Черкасского и получил от него первые сведения о противнике. Оказалось, что утром этого дня красная кавалерия, вначале 2 полка, выбила из Варениковской слабые части черноморцев и к 11 часам заняла Гостогаевскую; после этого к Варениковской подошло еще несколько полков конницы, поддержанных пехотой. Как бы в подтверждение этих сведений с перевала легко было наблюдать, как из Гостогаевской на Анапу вытягивалась большая колонна красной конницы, а со стороны Варениковской все время подходила пехота. Первоначально все части, собравшиеся на перевале, были направлены для атаки противника, выходящего из Гостогаевской, но дорога по перевалу оказалась столь тяжелой, что исключалась всякая возможность быстро спуститься и построить боевой порядок (можно было двигаться только по одному и только в поводу, артиллерия пройти здесь не могла). Не являлось возможным задержать движение противника и артиллерийским огнем – путь его движения был вне досягаемости артиллерии. Было ясно, что пройти на Таманский полуостров конница опоздала, что красные прорвались за Кубань и что при тогдашнем настроении наших войск никакие маневры не отвратят наступающей трагедии… Если бы 6-го не было прогульного движения в Абинскую и было бы принято решение идти на Тамань, то 7-го днем наши части могли бы занять Гостогаевскую и прочно обеспечить Варениковскую переправу. Если бы даже части конницы выступили утром 7-го и форсировали свой марш, то и тогда еще обстановка сложилась бы для нас более благоприятно, и надо думать, что большая часть конницы могла бы быть переброшена в Крым на конях, что открывало бы совершенно иные перспективы для дальнейшей борьбы. Колебания в выборе решения и бездействие конницы 6-го и 7-го обрекли ее на гибель – пришлось отходить на Новороссийск и бросить там всех лошадей…

К вечеру 9 марта полк отошел на ночлег в деревню Натухайскую, оставив на перевале дивизион подполковника Яновского (лейб-, 2-й и 4-й эскадроны). Вечером этого дня красная конница заняла Анапу, выбив оттуда Гвардейскую казачью бригаду (лейб-казаков и атаманцев).

10 марта полк с другими частями дивизии оборонял весь день деревню Натухайскую и сдерживал противника, наступающего с севера. Лейб-, 2-й и 4-й эскадроны в боевой линии, а 3-й эскадрон был выдвинут вперед для наблюдения за Анапской дорогой и связи с деревней Раевской, которую занимали части 1-й кавалерийской дивизии. Поздно вечером, ввиду обхода противника с востока, все наши части отошли к Тоннельной, где и простояли ночь на позиции.

11 марта, вследствие охватывающего наступления красных с Крымской, Гостогаевской и Анапы, всей коннице приказано было отойти к Новороссийску, где подготовиться к его обороне.

Около 12 часов дня полк прибыл в Новороссийск, совершив очень тяжелый переход по перевалам почти без дорог, и стал в общий резерв конницы. К этому времени в Новороссийске собрались больные и слабые офицеры и гусары, остатки хозяйственной части и кое-какие запасы – частью по железной дороге, частью походом; согласно приказанию генерала Барбовича весь обоз был брошен в Тоннельной. 11-го и 12 марта заботами отчасти помощника по хозяйственной части, а главным образом командира запасного кавалерийского дивизиона полковника Новова, с большим трудом удалось погрузить на пароходы больных офицеров и гусар; большую часть имущества, как полкового, так и собственного офицерского, пришлось бросить из-за отказа пропустить с ним на погрузку.

Эти дни полк оставался в резерве, располагаясь на мельнице, на северной окраине города. Производилась рекогносцировка позиций для обороны и ознакомление с ними чинов полка.

12-го поздно вечером, около 11 часов, 3-й эскадрон по тревоге выступил в деревню Борисовку (6 верст северо-восточнее города) для прикрытия дороги из Абрау-Дюрсо, так как занимавший Абрау-Дюрсо 3-й кавалерийский полк189 был выбит оттуда противником и ушел, потеряв с ним соприкосновение и не оставив наблюдения за дорогой.

Новороссийская эвакуация. Согласно приказу, на 13 марта полк с другими частями своей дивизии должен был к 7 часам утра выдвинуться к деревне Борисовке и в случае наступления противника отойти на главные позиции в 1,5 версты от города, которые к 8 часам утра занимались частями Добровольческого корпуса под командой полковника Туркула190.

В исполнение этого полк к 7 часам утра подошел к деревне Борисовке, которая на рассвете была занята красными. Здесь к полку присоединился 3-й эскадрон. Вскоре было обнаружено наступление противника от Борисовки, отбитое огнем наших частей. В боевой линии – лейб-, 2-й и 4-й эскадроны; 3-й эскадрон обеспечивал левый фланг, располагаясь уступом вперед. К 10 часов утра противник значительно усилился в Борисовке и вновь перешел в наступление с обходом нашего левого фланга двумя полками. Деятельную поддержку для отражения этого наступления оказали наши бронепоезда, открывшие с железной дороги фланговый огонь, и особенно артиллерия английского дредноута «Император Индии»: удачные его попадания наводили панику в рядах красных. Благодаря огню «Императора Индии» удалось удержаться на передовых позициях весь день, и это обстоятельство сыграло немаловажную роль: так называемые «главные позиции» полковником Туркулом заняты не были; большая часть пехоты Добровольческого корпуса в этот день спешно грузилась на пароходы; занятие позиции было лишь обозначено слабыми частями, не объединенными единым командованием; достаточных сил в распоряжении генерала Барбовича, начальника обороны северного сектора Новороссийска, не было, – все, что с утра попало в боевую линию, стремилось грузиться помимо разрешения начальства. Так, когда в 11 часов утра по настоятельной просьбе генерала Чеснакова генерал Барбович решил поддержать его полком, то в нем, по докладу командира полка (полковника Ковалинского), вместо должных 400 шашек оказалось 67.

К чести всех чинов нашего полка необходимо отметить, что, верные своему долгу, они стойко переносили очень тяжелое душевное состояние, полное сомнений, как удастся погрузиться, полагаясь исключительно на «слово», данное им старшими начальниками, что все они не будут брошены и что правилами погрузки установлено, что каждый начальник будет садиться на пароход после погрузки всей своей части.

В 7 часов вечера был получен приказ генерала Барбовича, чтобы с наступлением темноты, оставив на позициях только слабые разъезды, частями отходить на пристань, где бросить лошадей и грузиться на пароход «Аю-Даг». Когда в исполнение этого полк к 10 часам вечера прибыл на пристань и, спешившись и оставив на набережной весь конский состав, с большим трудом прошел к «Аю-Дагу», то оказалось, что на нем мест нет. Пароход собирался отходить и был перегружен частями 1-й кавалерийской дивизии; из Сводной кавалерийской дивизии на него попал только штаб дивизии с офицерским эскадроном, всего около 70 человек, и часть чугуевских улан и клястицких гусар. Таким образом, части, фактически прикрывавшие в этот день Новороссийск, бросались на произвол судьбы!.. Только после настоятельных требований генерала Чеснакова генерал Барбович, бывший уже на «Аю-Даге», послал на рейд к английскому командованию офицера с просьбой помочь оставшимся без места частям Сводной кавалерийской дивизии предоставлением какого-либо транспорта. После долгого, томительного ожидания вернувшийся офицер сообщил, что англичанами будет подан для погрузки пароход, который развезет всех на другие суда. Действительно, около 2 часов ночи подошел пароход, принявший первую партию в 300 человек и обещавший сделать сколько надо будет рейсов. По распоряжению генерала Чеснакова, заведующего погрузкой, в первую очередь ушли чугуевцы, во второй рейс были погружены конно-артиллеристы и часть клястицких гусар; отходя, командир парохода сообщил, что, согласно распоряжению английского командования, он больше не вернется. Оставался непогруженным весь наш полк, около 450 человек, и небольшая часть клястицких гусар. Положение создалось трагическое, все пароходы от пристани отошли, начинало светать, и было несомненно, что утром красные ворвутся в город…

Далеко на пристани, у цементного завода (Восточный мол), виднелся единственный еще не ушедший пароход, и вот туда к нему двинулся полк во главе с командиром. С большим трудом пробираясь через толпу, неся на себе седла, амуницию и пулеметы, подошел полк к Восточному молу, где, оказалось, заканчивает погрузку транспорт «Николай» (Самурский полк191 и др.), но он перегружен и никого больше принять не может… Наступило утро, с гор, окружающих бухту, начался пулеметный огонь красных. В таких трагических обстоятельствах командир полка решил идти в конец мола, уходящего в море, чтобы здесь, имея обеспеченный тыл, возможно дольше сопротивляться красным, и по команде «Мариупольцы, за мной!» полк двинулся по молу к морю.

У конца мола некоторые офицеры заметили небольшой брошенный катер, наполовину залитый водой, но еще с парами в котле. Поручик Векслер, как бывший моряк, определил, что еще около часа пары продержатся, и организовал управление катером, на котором генерал Чеснаков решил идти на рейд, где виднелись суда английской и французской эскадр и наши миноносцы. Полку было приказано оставаться на молу и ожидать возвращения командира. Едва управляясь, катер стал уходить в море, давая тревожные сигналы другим судам. Они были замечены, и к катеру подошел эскадренный миноносец «Пылкий»192, на котором был штаб генерала Кутепова. Когда генерал Чеснаков попал на «Пылкий» и доложил генералу Кутепову о положении брошенного полка, он получил приказание идти походным порядком на Геленджик, куда к вечеру будут поданы миноносцы. Ввиду явной невозможности исполнить этот приказ, генерал Чеснаков отказался и стал доказывать необходимость немедленно подать наши миноносцы к молу для спасения брошенных частей. Только после этого с «Пылкого» были даны сигналы на «Капитан Сакен»193 (штаб генерала Деникина), на миноносец «Беспокойный»194 и французские канонерские лодки «Дюшафолт» и «Ансень Ру».

Вскоре эскадренный миноносец «Капитан Сакен» с генералом Деникиным подошел к концу Восточного мола и принял группу мариупольцев и клястицких гусар, выстроившихся развернутым фронтом, имея перед собой полковой значок, укрепленный на английской пике. Эскадренный миноносец «Пылкий», на котором находился генерал Кутепов, подошел около 9 часов к Восточному молу, где принял около 300 человек, в том числе значительную часть непогрузившихся мариупольцев. Вскоре из города начался пулеметный, а потом артиллерийский огонь красных по молу, на что «Пылкий» отвечал огнем своей судовой артиллерии и, выпустив около 100 снарядов, привел в молчание противника. Принятые пассажиры переводились на «Императора Индии». Во второй рейс «Пылкий» оказал помощь имевшему аварию машины французскому миноносцу «Ансень Ру», выведя его на буксире на рейд. Эскадренный миноносец «Беспокойный», на котором был начальник дивизиона миноносцев капитан 1-го ранга Лебедев195, вошел утром в порт и, заняв позицию в его середине, обстреливал из своих трех 100-мм орудий красные части, прикрывая своим огнем действия других кораблей. «Капитан Сакен» вывел на рейд баржу, на которую погрузились остатки каких-то пехотных и казачьих частей, и там баржу взял на буксир один из пароходов. В это время Восточный мол был обстрелян с гор над цементным заводом пулеметным огнем. Вошедшая в порт наша подводная лодка «Утка» огнем своих 3 орудий рассеяла противника и дала возможность французской канонерской лодке «Дюшафолт» подойти к Восточному молу. Французы объявили, что они могут принять 190 человек, хотя по своему водоизмещению смогли бы принять до 300, то есть все остатки дивизии.

Оказавшийся здесь полковник Белевцов не желал грузиться до окончания погрузки всех чинов полка и, только уступая настоянию ротмистра Франка196 и поручика Ильинского, перешел на канонерку за 2—3 минуты до ее отхода. Никаких вещей, кроме винтовок и шашек, брать с собой французы не разрешали. Канонерская лодка «Дюшафолт» отошла от Восточного мола около 10 часов утра и прибыла в Феодосию около 17 часов того же 14 марта. Большинство оставшихся на Восточном молу мариупольцев принадлежали к пулеметному эскадрону.

На Восточном молу против цементного завода остались непогруженными многие части Донской армии, которые получили приказание эвакуироваться через Тамань, где были сосредоточены необходимые плавучие средства, но стихийно ринулись на Новороссийск, где и без них тоннажа не хватало.

При таких обстоятельствах многочисленная боевая эскадра бросила на произвол красных большое число воинских чинов.

Так закончилась для полка новороссийская трагедия.

Высадка и стоянка в Феодосии. К вечеру 16 марта в Феодосии с разных судов высадились разбросанные эвакуацией части полка и были размещены в бараках Феодосийского элеватора. Всего собралось 40 офицеров и около 370 гусар; недосчитывалось около 100 гусар, по большей части не смогших пробиться на мол. Все полковое имущество, равно как почти все собственные вещи офицеров и гусар, были потеряны; часть седел и пулеметы были брошены на молу за невозможностью с ними пробиться через толпу. Вообще материальное положение полка было катастрофическое.

Но все же полку удалось собрать около 100 человек пополнений (главным образом из казаков), получить немного вооружения и 2 пулемета.

23 марта приказом Донского атамана произведены были за боевые отличия подполковник Яновский в полковники и ротмистр Яновский в подполковники.

За отличную и доблестную боевую службу на офицерских должностях командиров взводов вольноопределяющиеся Албранд197, Великопольский198, Шахов-Корчинский199, Рачинский200 и Парада201 были произведены в корнеты.

Все произведенные господа офицеры в марте представлялись генерал-лейтенанту Богаевскому, неизменно сердечно расположенному к своим мариупольцам.

25 марта был переведен в полк и зачислен в списки полка помощник командира полка по хозяйственной части полковник Милович. Того же 25 марта, приказом Главнокомандующего генерал-лейтенанта барона Врангеля, Сводная кавалерийская дивизия была включена в состав 3-го Крымского корпуса и подлежала немедленному отправлению на фронт.

Расформировался запасный дивизион, и полковник Новов вернулся в полк и вступил во временное командование полком, занимая должность помощника командира полка по строевой части.

Отправление полка на фронт к Джанкою. 28 марта, в Страстную субботу, эшелон полка отправился из Феодосии в Джанкой. Праздник Пасхи встретили в вагонах. Состав полка: 45 офицеров, 435 штыков, 2 пулемета, ни одной повозки, ни одной лошади. 29 марта в Джанкое генерал Слащев произвел полку смотр, и в тот же день полк отправился на станцию Воинка, куда приехал и командир полка (он же начальник дивизии) генерал Чеснаков, ездивший к Главнокомандующему исходатайствовать скорейшее снабжение полка всем необходимым и главным образом хотя бы несколькими лошадьми для разведки и связи. Вести, привезенные командиром полка, были печальные: в снабжении полку было отказано за неприведением в ясность запасов, бывших в Крыму и вывезенных из Новороссийска(!), а главное – что в связи с предстоящей реорганизацией армии полку угрожает потеря своей самостоятельности и включение в состав сводного полка по общему плану новой организации регулярной кавалерии.

31 марта, согласно приказу генерала Слащева, на фронт был отправлен сводный дивизион (по одному эскадрону от полка) под командой полковника Яновского, остальные части отводились для реорганизации в район станции Сарабузы. От полка на фронте осталось по 1 взводу от эскадрона под командой ротмистра Гордеева.

Стоянка в районе станции Сарабузы. Последние дни полка как самостоятельной части. 1 апреля 1920 года полк был перевезен на станцию Сарабузы и разместился: штаб полка, лейб-эскадрон, 3-й, 4-й и пулеметный эскадроны в деревне Софиевке; 2-й эскадрон – в Чеюнче. 12 апреля 3-й эскадрон перешел в соседнюю деревню. Не допуская возможности расформирования части, имеющей прочную спайку, хозяйственный аппарат и более 400 штыков, командир полка с вновь назначенным помощником по строевой части полковником Нововым деятельно занялись приведением эскадронов в полную боевую готовность для участия в намеченном на 1—2 мая общем наступлении армии. Постепенно получено было недостающее вооружение и обмундирование, с большими усилиями добились аванса на покупку лошадей. За эти деньги к 1 мая каждый эскадрон получил по 5 лошадей (что составило целое событие в жизни полка); наладились хозяйственная часть, довольствие, пополнили хор трубачей (до 12 человек), ежедневно производились занятия, и к маю полк был приведен в хороший порядок. Не хватало лошадей, но все сознавали невозможность скорого их получения и горели желанием идти на фронт в пешем строю, чтобы там добыть себе коней. Всех волновали только упорные слухи о предстоящем скором расформировании полка как самостоятельной части, но никто не хотел верить возможности этого – все были твердо убеждены, что Главнокомандующий этого не допустит, узнав об отличном состоянии и твердой спайке полка. В свою очередь командир полка принимал все меры для доклада об этом Главнокомандующему, для чего несколько раз был в Севастополе у начальника штаба генерала Шатилова202. Тем временем оставленный на фронте наш эскадрон бессменно нес боевую службу на Чонгарском перешейке, участвуя во всех боевых действиях, и зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Были ранены ротмистр Гордеев (2 раза), корнет Великопольский и 17 гусар и убито 6 гусар.

9 мая полк справлял свой полковой праздник. Полковой священник, отец Николай Афонский, рано утром отслужил молебен во 2-м эскадроне, стоявшем сравнительно далеко от Софиевки, а в 11 часов – молебен перед фронтом остальных частей полка; по окончании богослужения командир полка генерал Чеснаков благословил полк иконой святого Николая Чудотворца, покровителя полка, и эскадроны разошлись на обед, а офицеры пошли на завтрак в Собрании.

В числе немногочисленных гостей была приехавшая поздравить родной полк Ольга Сергеевна Шидловская203, прослужившая в старом полку с 15 июня 1915 года до декабря 1917 года гусаром-добровольцем под именем Олега Шидловского. Скромен и печален был праздничный гусарский завтрак: то, что казалось невозможным, свершилось – в этот день стало известно, что официальным приказом полк включается в состав 4-го сводного кавалерийского полка 2-й кавалерийской дивизии, что командир полка получает другое назначение, одним словом, что мариупольцы прекращают свое самостоятельное существование…

9 мая, дополнительным приказом Донского атамана от 16 марта, за боевую службу были произведены в корнеты полка вольноопределяющиеся 3-го эскадрона Шишков и Дьяков.

На 16 мая было назначено отправление эскадронов в район станции Воинки для включения в состав новой организации, и последующие дни прошли в сборах к выступлению.

16-го в 6 часов вечера на плацу в деревне Спат был отслужен молебен, и командир полка обратился к полку с прощальным словом, благодарил за службу и напутствовал указаниями беречь традиции мариупольцев и заветы «дедов».

К 9 часам вечера полк погрузился в вагоны и отправился на фронт.

Этим, собственно говоря, заканчивается история Мариупольского гусарского Императрицы Елисаветы Петровны полка за время Гражданской войны. Дальнейшее есть история пребывания мариупольцев, как ячейки, в другой части.

Мариупольцы в составе 4-го Сводного кавалерийского полка. Войдя 5-м и 6-м эскадронами в состав 4-го Сводного кавалерийского полка, командиром которого был назначен Александрийского гусарского полка полковник князь Авалов204, тесно сплоченные мариупольцы свято сохранили свои полковые традиции, свою форму и впредь продолжали отличаться в боевых действиях.

Общее наступление армии было предпринято в конце мая. Оно превзошло все ожидания. Наши части, отбросив противника далеко за Перекоп и Сиваши, после упорных боев овладели местностью, лежавшей на север от Крымского полуострова и ограниченной с северо-запада нижним течением Днепра, от устьев его до Каховки. Противник отступал за Днепр. На правом фланге, заняв город Мелитополь, наши дивизии продвигались к границам Екатеринославской губернии. В середине июня, севернее Мелитополя, корниловцами, поддержанными броневиками, авиацией и 3-й Донской дивизией, был окружен и полностью уничтожен сильный конный советский корпус Жлобы, пытавшийся прорваться в Крым. Были захвачены вся артиллерия этой группы, свыше 40 орудий, до 200 пулеметов, около 2000 пленных и до 3000 коней.

Радостным событием было для нас, что после разгрома конного корпуса Жлобы стала производиться спешная посадка на коней нашей кавалерии, до этого времени действовавшей в пешем строю. После донских дивизий получили коней почти все наши регулярные кавалерийские части, реорганизованные в новые полки и составившие отдельный конный корпус, командиром которого был назначен генерал Барбович. В первых числах июля месяца 2-я конная дивизия, в состав которой входил и наш 4-й Сводный кавалерийский полк, перешла в конном строю в район города Жеребца, верстах в ста севернее Мелитополя, где и вела удачные бои против наступающих красных. 20 июля кубанцы и дроздовцы овладели городом Александровском на Днепре.

Но 25 июля красные под прикрытием сильного артиллерийского огня переправились через Днепр под Малой Каховкой и большими силами повели наступление на юг.

По распоряжению Главнокомандующего корпус генерала Барбовича был спешно двинут в район села Серагозы.

Наша конная дивизия из Большого Токмака прошла в течение трех суток почти 150 верст до деревни Константиновки, верстах в 30 от Каховки.

Переночевав в этой деревне, мы на рассвете 30 июля на окраине ее нашли не только нашу дивизию, но и весь конный корпус генерала Барбовича в его полном составе. На сравнительно небольшом пространстве убранного поля собрались в конном строю кадры почти всех старых кавалерийских полков. В гвардейском дивизионе мелькали фуражки конногвардейцев, кавалергардов, синих и желтых кирасир, дальше ярким пятном выделялся эскадрон изюмских гусар, и по всему фронту обеих дивизий весело пестрели цвета знакомых гусарских, уланских и драгунских полков. Эти кадры хранили в себе залог будущего возрождения старых полков, и в это прекрасное утро невольно чудилось, что над ними, в золотистых лучах восходящего солнца, на фоне безоблачного неба, в лучезарном видении распростер свои крылья русский двуглавый орел…

В тот же день произошла атака конного корпуса против окопавшихся под деревней Черненькой красных. Под пулеметным и артиллерийским огнем противника корпус в развернутом строю лавой пошел в атаку. Наш мариупольский 5-й эскадрон сводного полка с налету захватил неприятельскую полубатарею в полной запряжке и с прислугой. Командиры успели заранее ускакать.

Особых потерь наши эскадроны не понесли, только легко ранен был корнет Албранд и под одним вольноопределяющимся убита была лошадь. На одном участке атаки гвардейских эскадронов была зарублена целая рота латышей, не пожелавших сдаться.

Но все же нашему корпусу, захватившему еще одно орудие, пулеметы и пленных, не удалось отрезать противника от Днепра, так как под Черненькой мы атаковали только арьергарды главных сил красных, успевших отойти на укрепленные позиции у Днепра.

В последующие дни Мариупольский дивизион занимал ряд хуторов в непосредственной близости от красных окопов. Ожидали общей атаки неприятельских позиций. В ожидании ее неминуемости нашему 5-му эскадрону, в составе двух взводов, приказано было атаковать в конном строю лавой один близлежащий хутор. Наши два взвода, доскакав до гумна этого хутора, залегли, но были обстреляны сильным пулеметным и артиллерийским огнем противника, цепи которого окопались за хутором. За полчаса времени наши взводы потеряли большую часть своих коней. Контужен был поручик Никитин. Предполагавшейся атаки за этот день так и не произошло, и мы, казалось, бесцельно пожертвовали своим конским составом. Как стало известно позднее, общая атака на этом фронте не произошла потому, что на левом фланге армии наша пехота оказалась не в состоянии преодолеть упорное сопротивление противника.

Теперь пехота переходила к обороне впредь до будущих решительных действий, а наш корпус должен был отойти в резерв в деревне Нижние Серагозы.

В середине августа красные опять прорвали фронт, на этот раз где-то севернее деревни Дмитриевки, к которой мы теперь как раз подходили. В Нижних Серагозах мы получили приказание сдать коней и в тот же вечер, уже в пешем строю, были отправлены навстречу противнику. Под Агайманом был ранен ротмистр Пашкевич.

Отступив под натиском красных до села Покровское, мы там на вторые сутки узнали, что наш дивизион назначен в ударную группу, которой поручено лобовой атакой во что бы то ни стало отбросить противника обратно к Каховке.

На следующий день мы без боя заняли деревню Санбурин. Затем с помощью других частей заняли деревню Агайман.

20 августа после бессонной ночи, проведенной на неудобных повозках, с трудом вывозимых крестьянскими лошадьми по размытой дождем дороге, мы на рассвете, продрогшие и разбитые, очутились неподалеку от деревни Дмитриевки, перед которой красные понарыли окопов.

В пешей атаке на Дмитриевку в первой цепи шли мариупольцы. За ними в некотором отдалении следовали архангелогородцы, а за их цепью держались пулеметные тачанки и обоз с командой связи. Правее мариупольцев, немного поодаль, двигались черноморцы, а еще дальше виднелась какая-то другая часть – должно быть, корниловцы. Мы оказались на левом фланге цепей, а еще левее нас шел конный взвод мариупольцев под начальством ротмистра Зеновича.

Лихой пешей атакой под ружейным, пулеметным и шрапнельным огнем красные окопы были нами взяты. Противник бежал, побросав штыки и все, что могло помешать свободному бегству.

От Дмитриевки до Каховки всего каких-нибудь верст двадцать по прямой линии. Теснимый по всему фронту противник медленно отходил перед нами к Днепру, и уже к вечеру мы вошли в зону обстрела с Каховских заднепровских позиций.

Ночью 21 августа, соблюдая полную тишину, наш дивизион отправился по направлению к Днепру, но тут поутру нарвался на окопы противника. Оказалось, что, покуда Каховка штурмовалась нашей пехотой, наш дивизион просто ходил в разведку. Отступив, мы окопались неподалеку при помощи тех ручных лопат, которые достались нам под Дмитриевкой. Затем, когда нас сменила другая часть, мы были отведены на ближайший хутор. С противоположной стороны Днепра красные посылали нам шестидюймовые снаряды. Но в тот же день, 23 августа, мы узнали, что наша дивизия отводится на отдых на южное побережье Крыма и что сегодня же наш дивизион должен быть отправлен на соединение с ней.

Всех нас охватило радостное, праздничное настроение. Но наша надежда на отдых в условиях мирной тыловой обстановки не оправдалась: здесь, в глубоком тылу, нам неожиданно пришлось вновь взяться за оружие, на этот раз на внутреннем фронте.

Действительно, банды «зеленых» скопились в окрестностях курорта Старый Крым и с часа на час можно было ожидать их налета и на Феодосию.

Поначалу нас расквартировали именно в этом Старом Крыму. Правда, «зеленые» притихли, но ясно чувствовалось их присутствие. После недельной стоянки полк отбыл на подводах в Судак, на побережье Черного моря, откуда он должен был наблюдать за действиями «зеленых», облюбовавших эту местность. По дороге эскадроны попали в засаду, устроенную «зелеными». Было убито и ранено несколько офицеров и солдат, но мариупольцы, ехавшие сзади, потерь не понесли.

Вскоре в полк доставили партию только что мобилизованных лошадей. Начались хлопоты по доставке фуража в нашу глухую стоянку. За сеном ездили верст за 30, в Карасубазар, а иногда и в горные аулы. Ожидалась доставка седел и необходимых принадлежностей. Из Феодосии, в предместьях которой остановились наши хозяйственные части, прислали нам и обмундирование. С доставкой нам лошадей полковая жизнь вновь пошла своим чередом, а в первых числах октября мы были вызваны на фронт.

В день нашего выступления из Судака дошла весть о том, что армия, перешедшая в наступление от Александровска и переправившаяся было на правый берег Днепра, отступила с потерями в исходное положение. На левом фланге не удался и штурм Каховских позиций. Тогда же дошли до нас сведения, что Польша заключила мир с большевиками и что красные стягивают значительные силы к Днепру. Никто не сомневался, что в Северной Таврии нас ожидают жестокие, решающие бои.

От Джанкоя, миновав Сальково, эшелон остановился на станции Рыково. Отсюда после короткого привала полк должен был в конном строю идти на соединение с дивизией.

Вскоре за этим под Нижними Серагозами дивизион ходил в бой. Обстрелянные жестоким артиллерийским огнем, атакованные широкими лавами конницы корпуса Буденного, недавно прибывшего с польского фронта, полки были смяты и отступили. Во время боя пропал без вести раненый новый полковой адъютант – мариуполец штабс-ротмистр Кондубович. Дивизия, с трудом сдерживая буденновцев, отступила на юг, по направлению к Рыкову.

События стали развертываться с крайней быстротой. Красные заняли Мелитополь, в котором остались невывезенными неисчислимые запасы хлеба, а также большая часть интендантского имущества, бронепоезда и орудия. Часть буденновский конницы прорвалась было к Салькову. Положение получилось угрожающее. К тому же настали сильные морозы, исключительные для Крыма.

Теперь вся кавалерия отводилась в Крым через Чонгарский мост, тогда как пехотные части, отбившие авангарды противника, заняли Сальковские позиции.

Вскоре стало известно, что красные, заняв Сальково, прорвались на Чонгар. Под Перекопом за последние дни происходил настоящий ад, но хуже того – красные ночью переправились через замерзшие Сиваши и прорвались в Крым. Таганашская позиция пала, и Джанкой спешно эвакуировался. Единственным спасением для армии являлась теперь только посадка на суда.

По приказу Главнокомандующего регулярная конница должна была идти на погрузку в Ялту, а донцы – в Феодосию.

В ночь с 31 октября на 1 ноября дивизион мариупольцев в составе 4-го кавалерийского полка погрузился в Ялте на пароход «Русь». 1 ноября «Русь» снимается с якоря и мариупольцы покидают родину. 8 ноября они прибывают в Галлиполи и располагаются в лагере Кавалерийской дивизии в Долине Роз и Смерти. 1 ноября приказом начальника Кавалерийской дивизии генерал-лейтенанта Барбовича дивизион переформировывается в 5-й эскадрон 3-го кавалерийского полка с сохранением своего имени. Летом 1921 года эскадрон мариупольцев грузится на пароход «Керасунд» и прибывает через Салоники – Гевгели в Сербию, где отправляется на пограничную стражу (итальянская граница – Адриатическое побережье).

10 июня 1932 года приказом генерала Миллера было учреждено «Единение 4-го гусарского Мариупольского Императрицы Елисаветы Петровны полка», а 2 июля того же года приказом начальника кавалерии и конной артиллерии Русского Общевоинского Союза генерал-лейтенанта Барбовича полковое единение зачисляется в состав кавалерии РОВС.

Это полковое объединение существует и по сие время в Сан-Франциско, Калифорния, США. В Сербии мариупольская полковая семья была пополнена произведенными в корнеты юнкерами Николаевского кавалерийского училища в Белой Церкви. Это были: А. Белевич205, Е. Дмитриев206, Н. Кастелянов207, В. Петичинский208, Я. Прозоров209, Е. Слободчиков210, Е. Щелканов211, Н. Лошунов212, М. Подоляко, Г. Стацевич213, А. Стацевич214, В. Беланицкий-Бируля215, М. Занфиров216, И. Лошунов217, С. Мясников и В. Стацевич218 (сдал экзамен при училище). Позднее были произведены в офицеры вольноопределяющиеся – мариупольцы И. Рубах219, Г. Хижняков220, П. Гаттенбергер221 и А. Пустовойтенко222, окончившие Военно-училищные курсы в предвоенное время в Югославии и во время Второй мировой войны.

В обстановке рассеяния мариупольцы продолжают сохранять полковую семью, сберегая свои полковые традиции и заветы своих предков.

Насколько сплочена и жизнеспособна была всегда полковая семья мариупольцев, подтверждается количеством кадровых офицеров, прибывших на Дон в Добровольческую армию и принимавших участие в возрождении родного полка, – в процентном отношении оно было выше, чем во всех других полках кавалерии!

Но не только офицеры, но и гусары горячо любили свой полк. Вот для примера один трогательный эпизод. В 20-х годах кавалерийская дивизия находилась на работах по постройке стратегического шоссе в Югославии. В расположении 3-го офицерского эскадрона Николаевского кавалерийского училища была построена деревянная баня, и сторожем ее был назначен наш гусар-мариуполец Столбов. Про него говорили, что он – бывший каторжник, освобожденный во время революции, и вид его соответствовал этому – он был рябой и действительно похож на арестанта. В одно утро при выходе на работу было обнаружено, что баня ночью сгорела. На камне около места, где она была, сидел Столбов и плакал. Командир эскадрона хотел ободрить его, увидев, как он убивается, и сказал ему: «Ничего, Столбов, не плачь, построим новую баню». Ответ был: «Что мне баня – сгорели мои мариупольские погоны!» – как раз те, что он получил в Стрельцовке и которые сделаны были тогда заботами штабс-ротмистра Соцевича.

Мало осталось теперь кадровых офицеров-мариупольцев. В 1970 году скончался старейший мариуполец, полковник В.К. Данич223. Старейшим мариупольцем является теперь полковник А.В. Золотухин224. Из кадровых офицеров старого полка остались еще полковники Я.Э. Бокщанин и Зенович.

Мало осталось и мариупольцев, принимавших в офицерском чине участие в Гражданской войне: штабс-ротмистр Векслер, поручики Шахов-Корчинский, Назаров, Великопольский, корнеты Марков, Албранд, Мазаев и Шишков.

Н. Станюкович225
АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ ГУСАРЫ В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ
(эпизоды)226

После 1-й Крымской кампании Добровольческой армии, окончившейся ранней весной 1919 года оставлением Симферополя, Севастополя, Евпатории и Феодосии и закреплением на Акманайских позициях, прикрывавших Керченский полуостров, – позициях нашей пехоты, поддерживаемой с моря английским военным флотом, – наш потрепанный Александрийский эскадрон227 был перекинут на Кавказский фронт.

И тут произошло одно из чудес этой хаотической эпохи: удача частей, на командные должности которых выдвинулись не старшие по производству, но офицеры авантюрной складки, способные действовать при отсутствии денежных средств и интендантского снабжения. Таким исключительным офицером оказался у нас ротмистр, а затем полковник Г-бов228. Переброшенный со своим полуэскадроном под Святой Крест и в дикие степи кочевых калмыков, он умудрился развернуть там полк 6-эскадронного состава, со своей хозяйственной частью и пулеметной командой.

Словом, к осени того же года в наших рядах числилось до двух тысяч гусар. Воскресший из небытия полк был расквартирован в Грозном, в Графском (если память мне не изменяет) предместье. Личный состав полка был весьма своеобразен: у нас были калмыцкие и караногайские эскадроны и исключительные по своему качеству эскадроны ставропольцев – старых солдат кавалерии, с большой прослойкой унтер-офицерского кадра. В 1-й «боевой», как мы любили говорить, эскадрон были сведены почти все вольноопределяющиеся.

Но конечно, помимо гордости полком, мы, таков был наш возраст, пребывали в состоянии постоянной влюбленности… Только вот беда, объекты нашей страсти были нам недоступны – они были «любимыми женщинами» наших офицеров… А в Грозном недостатка в красавицах не было – они пополнялись «подругами» миллионеров «нефтяников» и на нашем жаргоне прозывались «вышками»…

«Вышки» украшали залы шикарных и дорогих ресторанов, куда нам, «вольноперам», доступа не было. Сами понимаете – мы довольствовались швейками и даже «горняшками»…

Вообразите же нашу радость, когда как-то вечером к нашей квартире подкатил парный извозчик с ротмистром П., чудаком необыкновенным, считавшимся только со своей фантазией.

Мы высыпали на крыльцо, чтобы услышать приказание: «По коням! Садись!»

Недоумение было рассеяно выразительным жестом в сторону извозчичьей пары. Их немедленно «оседлали», а прочие набились в коляску и даже возлегли на ее крыльях. Одному – не скрою, пишущему эти строки – места все же не хватило, и он, получив указание: «Направление – «Кристаль-Палас», бодрой рысью возглавил экспедицию.

В большой, «сверкающий огнями» зал ресторана мы, вслед за ротмистром, вошли не без робости. Как примут господа офицеры это вторжение?.. Однако отказать ротмистру в разрешении «приветствовать наших вольноопределяющихся» полковнику было трудно, и мы с нашим покровителем расположились за длинным столом, рядом с офицерским.

Последовали сперва несколько натянутые тосты, и некоторые из ветреных «вышек» перепорхнули к нам. Среди нас, как нарочно, было несколько красивых мальчиков.

Нельзя сказать, чтобы поручикам и, в особенности, ротмистрам с «красно-сизыми носами», как поется в песне, дамские успехи «вольноперов» пришлись по душе.

Вероятно, поэтому командир решил в деликатной форме наказать нашего сумасбродного ротмистра:

– Ротмистр, съездите в штаб отряда… Нет ли чего нового? И возвращайтесь с докладом. Сейчас того и жди…

Музыканты устало повторяли полковые гимны, и веселье грозило «затянуться до утра»…

Но видно, в этот вечер ротмистру П. суждено было до конца играть особую роль. Не прошло и часа, как он, сияя, появился в дверях:

– Генерал приказывает немедленно привести полк в боевую готовность. Выступаем!

Ответом было единодушное «Ура!!» – засиделись в Грозном.

Тут надо сказать несколько слов, поясняющих обстановку на Северном Кавказе в это время.

Жизненно необходимая артерия нашей армии на Северном Кавказе – железнодорожная линия Петровск-порт и далее на Дербент, вдоль побережья Каспийского моря, была постоянно прерываема повстанцами. Они вербовались из горцев ближайших аулов, руководимых турецкими агентами. Горцы-мусульмане объявили нам в это время священную войну – газават. К этим группам примешивались и остатки разбитой нами Таманской армии красных. В этом движении причудливо слились религиозный фанатизм, турецкие поползновения на Кавказ и русский беспринципный коммунизм. Наша задача состояла в защите железнодорожной линии.

Полк выступил ночью, следуя за казачьим авангардом. В непроглядной тьме только местные жители были способны инстинктивно следовать нужному направлению. Мы шли напрямик, пересекая сельские дороги, спускаясь в долины и поднимаясь на взгорья. Рассвет начинал только едва-едва брезжить, когда эскадроны втянулись в необозримое поле кукурузы, скрывавшее коня вместе со всадником. Здесь-то и сосредоточились, по сведениям разведки, вражеские отряды, подготовляя налет на железную дорогу. Полк развернулся лавой, но все же не мог покрыть всю ширину кукурузной посадки. Фланги оставались в руках противника. Это скоро и подтвердилось: по нашему расположению справа и слева открылась частая ружейная стрельба. К характерному треску винтовок примешались выстрелы охотничьих ружей и даже уханье древних шомпольных пищалей – как пришлось убедиться, оружия самого губительного, наносящего разрывные раны… Положение создалось незавидное: видимости никакой, трудное продвижение шагом и полная невозможность передачи приказаний по цепи. Наша конно-горная батарея, продавившая род коридора в лесу кукурузы, оказалась впереди нашей лавы и палила вслепую, а наши фланги обтекались противником, отлично знакомым с местностью. С боковыми казачьими разъездами была потеряна всякая связь.

Однако полк упорно продвигался вперед, имея задачей «прочесать» местность и вытеснить противника в предгорья, смутно обозначавшиеся впереди.

Произошли уже и первые схватки холодным оружием. Пешие горцы оказались разбросанными небольшими группами. Сидя спиной друг к другу, они стреляли во всех направлениях и, окруженные, не сдавались. Тут мы понесли много потерь; рубить с коня заслоненных стволами исполинской кукурузы сидящих «тавлинцев» было весьма трудно. Прирожденные воины, они парировали удар шашки своими длинными шомполами и умирали с оружием в руках.

Дело принимало скверный оборот. Ружейный огонь противника нарастал, и наша неосторожно выдвинувшаяся вперед артиллерия, казалось, попала в окружение, орудийные залпы редели, да и в гусарской цепи чувствовалось неблагополучие. По звукам боя, крикам «Алла!» можно было заключить, что соседние эскадроны отходят. Светлело, но видимость оставалась ограниченной. Наступал переломный момент.

В лесу кукурузы далеко не увидишь. И тут, проламываясь на ошалелом, с окровавленной головой коне сквозь чащу, на наш «боевой» эскадрон налетел спереди конно-артиллерист.

– Снаряды истощились! Офицеры отстреливаются из наганов, кольцо горцев сжимается. Спасайте пушки!.. – кричал он, задыхаясь.

Старший офицер эскадрона, поэт и храбрец барон Боде взмахнул шашкой:

– Эскадрон, слушай мою команду. За мной в атаку – марш, марш!

Наше неистовое «Ура!» чудом передалось по невидимой линии полка. Пушки были отбиты, и горцы на всем фронте обратились в бегство.

Этот эпизод предшествовал общему наступлению нашего отряда на «немирные» аулы предгорий. Тут нам посчастливилось участвовать в последних кавалерийских боях, теперь, с развитием новых родов орудия – броневых частей и авиации, – принадлежащих военной истории.

А между тем война в действиях кавалерии окрашивалась своеобразной красотой и лихостью, воспетыми в наших песнях…

Всем нам известна доблесть горцев, подчеркиваемая участниками покорения Кавказа, с уважением помнящими героя-врага Шамиля. Но с тех пор прошла целая эпоха замирения, и кавказцы, в своем большинстве, влились в общую судьбу Российской империи и доблестно доказали свою верность на полях сражений. Теперь же, в годы гражданского распада русского единства, естественно возник и откол некоторых групп горцев, вызванный, как мы отметили вначале, разнородными и даже противоречивыми влияниями.

Вероятно, эта общая неуверенность, колебания и повлияли на боевые качества восставших, что вы и увидите в эпизоде, которым мы закончим наши воспоминания.

Нашему полку было поручено привести в покорность близкие к железной дороге аулы. В зависимости от результата этой операции разнилась и дальнейшая тактика: водворение добрососедских отношений с замиренными аулами или уничтожение вражеских гнезд. Другого способа действовать не было. Необходимо было принудить упорствующих врагов удалиться в далекие горы, подальше от нас – «гяуров».

* * *

Раннее, раннее утро – долины лежат во мгле, но горы уже порозовели, а снега вершин вспыхнули под лучами озарившего их солнца. Воздух свеж, и все – седло, повод, винтовка, ножны шашки – пропитано холодной утренней росой. Эскадроны «справа по три» шагом тянутся по едва намеченной дороге. Головной разъезд то появляется над нами, на поворотах подымающейся к аулу дороги, то скрывается из глаз. Идем потаенно – противник близок, – только кони пофыркивают и кое-где копыто щелкает о камень.

– Ах, как бы поскорее! В бою человек охвачен действием и… не успевает испугаться.

Но минуты перед вступлением в дело – тягостны.

И вот луч солнца прорвался в расщелину гор и упал прямо на холм, увенчанный аулом – целью нашей экспедиции. Аул, как чалмой, прикрывает темя холма. Дворы верхнего кольца строений, окружающие мечеть с минаретом, являются крышами-потолками следующего ряда, ниспадая ярус за ярусом. Надменно смотрела эта крепость ислама на приближение «гяуров», но за дальностью расстояния и неровностью почвы аул казался безжизненным.

Однако сверху нас заметили. Еще две, три петли дороги, и перед полком, заслоняя свой дом, рассыпавшись цепью, красовался конный отряд значительной численности. Я сказал «красовался» и не оговорился: под зеленым знаменем Пророка стояли всадники на бесподобных легких конях арабских кровей. Горцы вышли в бой, нарядившись в праздничные черкески, увешанные драгоценным оружием. Кинжалы и гнутые шашки «клынчи» дамасской закалки, в серебряных и золотых ножнах, усыпанных самоцветами. Большинство было вооружено старинными пищалями, но встречались и винтовки турецкого образца. Их возглавляли величественные белобородые старики под зелеными чалмами паломников Мекки. Горцы стояли в полной неподвижности, как бы позируя для потомства. Да, в сущности, оно так и было…

Наша резервная колонна немедленно перестроилась в лаву, и полк пошел рысью – расстояние было еще слишком велико. Численность наша была приблизительно одинакова, но в горных условиях наши калмыцкие степные кони – выносливые, но тяжелые – не могли состязаться с арабами горцев, не говоря уже о том, что полку приходилось атаковать, карабкаясь в гору по трудной местности буераков, заросших колючим кустарником. Но зато наш офицерский состав был хорош, ставропольские эскадроны превосходны, а первый – «боевой» эскадрон насыщен вольноопределяющимися, готовыми с радостью умереть за славу «Черных гусар».

Горцы открыли огонь с коней, еще не приходя в движение. Они правильно рассудили, что выгоднее дать вымотаться нашим коням и атаковать накоротке – вблизи стен аула, на ровной площади, на которой они регулярно устраивали военно-конные игрища. Ошибка же их расчета заключалась в том, что они недооценили русского упорства, позволившего нам утвердиться на одной шестой части земной суши.

Во время этого предварительного сближения с противником наши потери людьми были невелики, но зато из строя выбыло немало коней, ломавших и калечивших ноги в предательском кустарнике, прикрывавшем ямы и острые обломки стволов сушняка. Но полк равномерно, безмолвно и тяжко надвигался, и в этом движении было что-то стихийное, подавляющее…

Но вот мы вышли на ровное поле. Полковник Г-бов своим знаменитым командным голосом взревел:

– Полк в атаку – марш, марш!!! – и тысяча всадников, обнажив шашки, с места перешла в галоп с таким сокрушающим «Ура!», которое, казалось, вырвалось из одной исполинской груди.

Раздалось ответное «Алла!» – и две конные массы понеслись друг другу навстречу.

Но что это? Горцы, несмотря на поощрения стариков, начинают сдавать, осаживать и вдруг, с такой же стремительностью, поворачивают своих скакунов и уносятся вдоль стен оставляемого аула в надежное ущелье…

Знаменитого шока конницы не происходит. Преследование невозможно, да и не нужно. Инструкции генерала Драценко, командира наших частей, ясны: беспощадно расправляться с упорствующими врагами, но пытаться великодушием привлекать на свою сторону соблазненных, но колеблющихся.

Учитывая это, командир приказывает полку в аул не входить, отойти на ближайший холм и послать парламентеров к противнику.

Все довольны. Все? Недовольны «вольноперы», мечтавшие о «рубке», из которой, признаться, у этих мальчиков с большим сердцем было мало шансов выйти живыми…

Горец родится с «клынчем» в руке, а городской юноша с… приключенческим романом под носом.

Не прошло и двух часов, как на соседнем холме показался наш противник. Белый флаг теперь соседствовал с зеленым, но это нисколько не мешало ни красоте, ни величественности зрелища.

Полковник Г-бов один выехал вперед, жестом предлагая старейшинам приблизиться.

Спустившись в пологую долину, около полусотни горцев, возглавляемых своими патриархами, поднялись к нам и остановились в ожидании. Полковник, сопровождаемый одним «толмачом» – переводчиком, двинулся навстречу. Выехал вперед и глава аула. Он неторопливо отстегнул свой драгоценный клынч, поцеловал его и с глубоким достоинством поклонился, говоря на прекрасном русском языке:

– Полковник, дарю тебе мое орудие. Я ошибся – признаю. И пусть наш путь будет впредь общим.

– Верю, – последовал ответ. – Война кончена. Между нами дружба.

На этом церемония сдачи не окончилась. Наши офицеры и горские начальники спешились и сошлись по-дружески, и это оказалось не слишком трудным: большинство кавказских князей прошли русскую выучку и, хотя с акцентом, изъяснялись по-русски.

В заключение командиру полка был подведен ненаглядный жеребец-араб, подседланный изукрашенным седлом, и еще три прекрасных коня – нашим дивизионерам.

По заключении договора мы вернулись в свое расположение, и район этого аула оставался к нам до конца дружественным.

С. Топорков229
АЛЕКСАНДРИЙЦЫ У ГОРОДА СВЯТОЙ КРЕСТ 12 ЯНВАРЯ 1920 ГОДА230

Изданный в 1957 году в Москве сборник документов, озаглавленный «Боевые подвиги частей Красной армии (1918—1922 гг.)» и случайно попавший в мои руки, заставил меня взяться за перо, чтобы опровергнуть непростительный вымысел и совершенную неправду, напечатанную на странице 89-й, в документе № 44 этого сборника. Этот вымысел гласит: «В первых числах февраля 1920 года… белые оставили ему (то есть 1-му кавалерийскому полку 28-й стрелковой дивизии. – С. Т.) три горных орудия, 72 пулемета, массу военного имущества, снаряжения, обозы, более 1500 пленных, причем целиком был взят в плен 5-й гусарский Александрийский полк».

На основании имеющихся в моем распоряжении воспоминаний, дневников и переписки участников этого события я позволю себе вкратце описать, что произошло у города Святой Крест 12 января 1920 года. Из нижеследующего читатель увидит, насколько указанный сборник опрометчиво, без всяких доказательств приписывает александрийцам то, чего никогда не было и не могло быть. Я буду подтверждать все факты указаниями на соответствующие источники.

С 24 октября 1919-го по 9 января 1920 года Александрийский гусарский полк, шестиэскадронного состава, с конно-пулеметной командой и при трех штаб-офицерах, шести ротмистрах и 21 обер-офицере, победоносно прошел Чечню и половину Дагестана, не зная ни одного неудачного боя. Действия полка, совместно с доблестными апшеронцами231, неоднократно были отмечены похвалами. Полк в это время был укомплектован так: 1-й и 2-й эскадроны, а также пулеметная команда – русскими бывшими стражниками и солдатами из больших и зажиточных сел, расположенных главным образом вблизи города Святой Крест. Для укомплектования остальных эскадронов были использованы инородцы, населявшие Ставропольскую губернию: 3-й эскадрон – нагайцы, 4-й эскадрон – каранагайцы, а 5-й и 6-й эскадроны – калмыки. Во всех инородческих эскадронах унтер-офицерские должности занимали русские.

31 декабря, поздно вечером, было получено приказание полку, в полном составе, идти походным порядком из города Темир-Хан-Шура в Петровск и грузиться там в вагоны. Дальнейший маршрут известен не был. Хозяйственная часть полка должна была грузиться в Шуре и следовать на станцию Минеральные Воды.

«Командующий полком полковник Доможиров232 созвал командиров эскадронов для обсуждения вопросов, связанных с погрузкой. Обсуждался вопрос также о настроениях и о боеспособности гусар» (рукопись полковника Вахрушева233).

К этому его принуждало общее положение, создавшееся к началу января 1920 года.

События развивались быстро.

«На главном Ростовском направлении отходили от г. Ростова на юг, Кавказская армия совершала отход от г. Царицына», «Между трактом Царицын – Ставрополь и Каспийским морем фронт имел прерывчатый характер, кроме нескольких местных очагов зелено-армейского восстания, в этом районе обозначилось наступление частей 11-й советской армии в трех направлениях – на с. Дивное, Святой Крест и Кизляр» (генерал Деникин, т. V, с. 260, 315).

Вскоре красными была захвачена линия реки Кумы: села Величавое, Урожайное, Владимировка и Левокумское. Их части подходили уже к Святому Кресту.

Таким образом, район укомплектования Александрийского гусарского полка большей своей частью был в руках красных. Некоторые гусары уже не возвращались из командировок и отпусков в эти места; в результате отпуска были прекращены.

Учитывая общее положение и возможность неустойчивости нижних чинов полка, уроженцев Свято-Крестовского района, и взятых в плен красноармейцев, командиры эскадронов обратились к командующему полком полковнику Доможирову с единодушной просьбой довести до сведения штаба войск Северного Кавказа, что район укомплектования полка прочно захвачен красными и что поэтому за боеспособность полка можно поручиться при действии его на всех направлениях, кроме Свято-Крестовского. Депеша была отправлена. Из штаба пришел ответ с извещением, что «полк на Свято-Крестовском направлении использован не будет».

«Пройдя рано утром 7 января станцию Прохладная, в 1 час дня полк прибыл в Георгиевск, откуда шла ветка железной дороги на Святой Крест, и каково наше было удивление, разочарование и огорчение, когда наши эшелоны были от ст. Георгиевск повернуты на север, именно в сторону Святого Креста. Однако долг остался долгом» (рукопись полковника Вахрушева «Суханов», с. 12).

«Штаб войск Северного Кавказа вполне сознавал всю рискованность, в какую ставился наш полк, но как мы узнали впоследствии, другого выбора у штаба не было» (дневник корнета Иванова234).

Последствия прихода полка в те места, где была произведена мобилизация, сказались тотчас же. Пока красные частично занимали город и окрестности – все шло относительно хорошо, наши гусары отлично дрались, выбивая красных из родных сел, но как только появилась возможность пойти домой из-за отхода красных, так началась тяга по домам. Один просился съездить часа на два в село Покойное, другой в Прасковею или к себе на хутор. Удержать их не было возможно. Всем, конечно, отказывали в отпуске, но уследить было трудно, и за первую ночь дезертировало много гусар. Некоторые к утру явились, а большинства мы больше и не видели. Кроме того, когда полк вечером стоял по улицам Святого Креста, дожидаясь отвода квартир, то появились разговоры о том, что красные теперь стали совсем другими: реквизиции у них отменены, что они хорошо одеты и т. д. Передавалось это якобы со слов местных жителей, но, поскольку можно было заметить, большинство гусар относились к этому недоверчиво. Конечно, все это имело свои последствия, сказавшиеся на следующий день – 12 января 1920 года.

В своем дневнике полковник Вахрушев отмечает:

«12 января с 6 часов утра началась сильная ружейная и пулеметная стрельба со стороны с. Покойное. Мы продолжали спокойно стоять по своим квартирам, не выводя лошадей. Наш 1-й эскадрон оставался все время на месте, потому что от него оставалось не более взвода. Его полуэскадрон с корнетом Позерном235 был выслан в разведку, и много гусар было в расходе: ординарцы и связь. Поэтому, ввиду его малочисленности, остаток эскадрона находился при штабе полка, который занимал станцию железной дороги. Половина 6-го эскадрона, которым командовал ротм. Вахрушев, занявший накануне с. Чернолесское, утром присоединилась к полку в Святом Кресте».

К этому времени, по приказанию командующего полком, все эскадроны, кроме 1-го, были выдвинуты на восток к селу Покойному. Корнет Иванов, бывший в это время в самом Святом Кресте с частью 1-го эскадрона при штабе полка, заносит в свой дневник следующее:

«Стоя в городе, мы долгое время не знали, что наши части отступают от с. Покойного. Совершенно неожиданно, около 8 часов утра, мы заметили, что по улице поспешно отходят кубанские пластуны. Спросили их – в чем дело? – и они сказали, что с. Покойное сдано и что красные уже входят в город. Мы вывели коней. Сюда стали подходить отступавший наш 5-й эскадрон и части других эскадронов, которым было приказано прибыть к штабу полка. Станция железной дороги находится несколько на отлете, западнее города. От нее жел.-дорожная линия почти прямиком тянется па юг и приблизительно в версте восточнее ее, так же почти прямо на юг, тянется река Кума, вытекающая из предгорья Кавказа. Таким образом, железная дорога и река Кума образуют коридор, в котором и разыгралась драма. Прибывшие к штабу полка эскадроны передавали, что наше положение становится серьезным и что в 4-м эскадроне полуэскадрон каранагайцев перешел на сторону красных. Это известие, конечно, неприятно было воспринято всеми».

Обозам было приказано отходить на юг, на станцию Воронцово-Александровское. «Эскадроны вышли на площадь, – продолжает корнет Иванов, – и увидели нашу пехоту, которая, сбившись в группы, стояла у домов. Сразу бросилась в глаза какая-то нерешительность и даже растерянность».

«Общая обстановка, – вспоминает полковник Вахрушев, – характеризовалась отсутствием каких-либо сведений о противнике; даже обычных слухов среди населения о передвижении красных не было. Это лишнее доказательство сочувствия населения нашему врагу. Мы действовали как бы вслепую. Из штаба Северного Кавказа ориентировки не было».

Между тем в самом городе уже была слышна стрельба и огонь артиллерии красных был открыт по станции, где стоял наш бронепоезд. На нашем левом фланге, слева от станции, были кабардинцы236, лава которых ясно нам была видна, а через некоторое время эта лава повернула назад и стала отходить по другой стороне железной дороги; этим отходом сразу был оголен наш левый фланг. За отходящими кабардинцами появилась лава красных и старалась зайти нам в тыл и перерезать линию железной дороги.