Небольшая часть 1-го, 2-го и взвода 5-го эскадронов и одна конная батарея пошли вдоль полотна, стараясь помешать красным зайти нам в тыл. Батарея открыла огонь по лаве красных и со стороны станции вышел наш бронепоезд, но красные в подавляющем большинстве так упорно наступали, что перешли через полотно и, дойдя до реки Кумы, отрезали нам путь отступления.
Положение становилось критическим, оставалось два выхода: идти пробиваться через лаву красных или же отходить в заросли камыша, который тянется вдоль реки Кумы. Полковник Винокуров собрал все бывшие здесь эскадроны, развернул их и повел на красных. Но едва эскадроны успели развернуться и немного прошли вперед, как от нашей лавы почти ничего не осталось. Многие гусары, несмотря на команду и угрозы, поворачивали своих лошадей и уходили в сады, прилегавшие к городу, а оттуда по своим домам. В лаве остались офицеры, вольноопределяющиеся и около 50 старых верных гусар.
«В полуверсте впереди, – пишет полковник Вахрушев, – мы увидели, как справа по одному в поводу наш 2-й эскадрон поднялся перед нами на бугор и, пройдя мимо группы красных, с красным флагом, медленно стал вливаться в ряды наступавшей на нас лавы. Момент был тяжелый. Сердце рвалось на части от сознания своего бессилия. Показательно то, что гусары, прежде чем перейти к красным, предложили офицерам и унтер-офицерам уехать».
Красные упорно приближались и прижимали нас к камышам. Нам оставался последний выход – уходить через реку Куму. Красные уже появились на берегу, когда наши части спустились вниз и переходили изгороди, заборы садов и бесчисленные рукава и притоки Кумы. В некоторых местах приходилось идти чуть не вплавь. Мороз был 15 градусов без снега. Шинели замерзали, лошади увязали в топи и падали. Наконец выбрались на дорогу среди камышей и тут стали присоединяться отставшие гусары, артиллеристы и пластуны.
6-й эскадрон, часть 4-го с ротмистром Килениным237, пулеметная команда вместе с пластунами, при поддержке бронепоезда, прорвались вдоль линии железной дороги и загнали в камыши часть лавы красных. Что касается 3-го эскадрона (ротмистр Янов238) и другой части 4-го эскадрона, то им удалось прорываться в юго-восточном направлении на село Праскавяя. Весь наш обоз, конечно, погиб.
В полку в этот день был убит лишь один офицер – корнет Кушковский239 и ранен в голову корнет Карпов. Тело Кушковского было вывезено.
Командир 2-го эскадрона ротмистр Гейне240 пишет:
«Артиллеристы, уже накануне державшие себя ненадежно, перешли к красным, крича: «Товарищи, не стреляйте». Мои гусары также сочли этот выход из положения наилучшим. Я выскочил оттуда только благодаря тому, что мой вестовой, подавая мне лошадь, сказал: «Уезжайте, господин ротмистр». Я поскакал к берегу Кумы. Льда не было, только корочка. На берегу реки я нашел своих и присоединился к ним».
Наконец, с большим трудом, переправились по наполовину разрушенному мосту через главное русло Кумы и вышли к селу Орловка и, не останавливаясь, пошли в село Архангельское, а оттуда на станцию железной дороги Плакетка.
Со станции Плакетка мы перешли в Стародубовку и заночевали, а штаб отряда перешел на станцию Маслов Кут.
Отход по камышам возможен был только небольшими группами, и красные не преследовали.
13 января в село Воронцово-Александровское подошли и другие части, оторвавшиеся от полка. Пришел ротмистр Янов с частью людей его 3-го эскадрона. Присоединился взвод 1-го эскадрона с корнетом Позерном. В 1-м эскадроне осталось лишь 36 гусар, остальные или разошлись по домам, или перешли к красным.
Весь полк тотчас же был сведен в два эскадрона: 1-й составлен из остатков 1-го, 4-го и 6-го эскадронов, а 2-й – из 2-го, 3-го и 6-го. Офицерский состав почти не изменился – был убит один корнет Кушковский. Командующий полком, все штаб-офицеры, шесть ротмистров, эскадронных командиров, 21 обер-офицер, 36 унтер-офицеров и до 300 гусар теперь составили дивизион, приведенный в полный порядок и уже «16 января попытки красных наступать со стороны Святого Креста александрийцами успешно ликвидированы, а 19-го уже высланы разъезды – ловили дезертиров» (дневник прапорщика Гринченко).
О каком же пленении «целиком Александрийского гусарского полка» повествует сборник документов Советской армии?
Позже, уже в феврале того же года, полк снова, в шестиэскадронном составе, расположенный в казармах Апшеронского пехотного полка во Владикавказе, принимает участие в усмирении восстания кермелистов, местных большевиков-осетин.
5 марта командование решило оставить Владикавказ без боя, и все понимали, что другого выхода не было, как отходить по Военно-Грузинской дороге в Грузию. Так и случилось.
Привожу выписку из «Записок» ротмистра Авакимова241:
«Своим гусарам мы, офицеры, объявили, что уходим в Грузию. Кто хочет идти с нами – пусть идет, кто не хочет – может идти на все четыре стороны. Многие гусары ушли, но все-таки от полка у нас осталось человек 400, считая и всех офицеров. Офицеры не бывшие на командных должностях стали в ряды эскадронов».
Далее – Грузия, лагерь у города Поти, а 10 апреля того же года Александрийский дивизион уже был погружен на французский транспорт «Дедерер-Сандор» и 11-го вечером пришел в Феодосию и вновь влился для дальнейшей борьбы в ряды Добровольческой армии.
Где же пленение полка? И можно ли назвать добровольно перешедших на сторону противника и дезертиров взятыми в плен? Я не стал бы возражать, если бы в сборнике документов было бы сказано, что красная конница Буденного разбила Александрийский гусарский полк, но, повторяю, фраза – «полк целиком был взят в плен» – не только неправда, но и неосторожный вымысел.
Д. Франк242
ИЗ РАССКАЗОВ СТАРОГО КАВАЛЕРИСТА. ДЕТИ – БЕЛЫЕ ВОИНЫ243
В 1919 году весной я занимал должность инструктора по подрывному классу в школе специалистов инженерного дела. Школа помещалась на Хотунке в Новочеркасске. Летом начались практические работы за городом около рощи, название которой сейчас я уже забыл.
Вскоре мое внимание обратила на себя группа детей и подростков, внимательно наблюдавших за производством подготовительных работ, а также и за взрывами рельс, столбов и фугасов.
Часть мальчиков была одета в скаутскую форму. Вскоре их старший, Вадим Клименко, попросил разрешения подойти поближе и посмотреть на приготовление подрывных патронов и сосредоточенных зарядов. Я не только разрешил, но и отдельно объяснил им производство работ. Таким образом, у меня завязались с ними дружеские отношения.
В конце лета я получил назначение командиром эскадрона Клястицкого гусарского полка244, заканчивающего свое формирование на севере Донской области, и связь моя со скаутами оборвалась.
Не успев закончить формирование, полк, в составе 4 эскадронов, выступил через Старобельск на север и вступил в соприкосновение с конницей Буденного. В непрерывных боях промелькнула осень, и настали дни, когда Добровольческая армия под напором превосходящих сил красных катилась к югу.
В начале декабря заболел командир полка, и я, как старший, вступил в командование полком. В ночь с 8-го на 9 декабря, ведя арьергардные бои, полк был отрезан от переправы через реку Донец у Кременной, прочно занятой красными, и очутился на тридцать верст в тылу у Буденного.
Пришлось меньше чем в сутки сделать с боями 105-верстный переход и переправиться по льду у Славяносербска, где полк соединился с частями генерала Мамонтова и откуда я, с остатком полка, благополучно добрался до Новороссийска. Тут уж была паника, красные ожидались со дня на день, и все, кто мог, уезжали на Кубань.
В штабе Донской армии я получил приказание отходить через Старочеркасск на юг в станицу Крымскую, на присоединение к дивизии генерала Чеснакова. Выступление было назначено на другой день.
Утром, когда мне доложили, что полк готов и построен на площади позади дворца Донского атамана, я вышел на крыльцо дома, где ночевал, и сел в седло на не совсем еще отдохнувшего после похода Ратмира, прекрасного араба Стрелецкого государственного завода.
Холодный и сырой, без солнца день. Настроение тяжелое – с болью в сердце мы расставались с Новочеркасском, с которым было много связано и где у многих из нас оставались близкие, по тем или иным причинам не могущие выехать из города.
Шагом я направился к полку, как вдруг ко мне подбежала группа из 5—6 моих старых знакомых – скаутов. Им было лет по 14—15.
– Господин ротмистр! Возьмите нас с собой, мы не можем здесь оставаться.
И молодые глаза с тревогой и надеждой впились в меня. Они шли около моего стремени. Я задержал Ратмира.
– Нет, друзья мои, не могу взять вас с полком. Бог знает, что нас ожидает. Вы еще дети и должны оставаться с родителями!
– Ради бога, возьмите нас! Мы все равно здесь погибнем в одиночку, ведь мы же будем бороться с красными! – Молодежь хватала меня за сапоги.
– Нет и нет! Без согласия ваших родителей я вас не возьму!
– Да они согласны, господин ротмистр! Они нас отпустили. Вот видите, и вещи с нами!
Действительно, у некоторых были небольшие узелки.
Но я категорически отказал им. Тогда они взмолились не уводить полк, а подождать минут пятнадцать, пока они приведут родителей. Это им было обещано, и они как горох рассыпались в разные стороны.
Поздоровавшись с гусарами и осмотрев небольшой обоз, я прождал обещанные пятнадцать минут, а для спокойствия совести прождал еще минут десять, и уже хотел скомандовать «По коням!», как увидел несущуюся ко мне молодежь, а позади них нескольких дам. Но ребят было уже теперь больше.
– Господин ротмистр! – обратилась ко мне одна из пожилых дам. – Мы согласны, мы сами просим, возьмите наших детей, спасите их, если это будет возможно. У некоторых из них отцы уже погибли, частью на германском фронте, а частью в Ледяном и Степном походах. У некоторых старшие братья на фронте. Все равно мы не удержим мальчиков, и они погибнут здесь от красных. А вот тут наши адреса – на всякий случай… – И дама сунула мне в руку записку.
Я приказал адъютанту построить мальчиков. Их было двенадцать. Старшему – Вадиму245 – было лет шестнадцать, а остальным по 14—15, – почти что дети. Каждый из них имел одеяло, а верхнее платье было разнообразно. Были гимназические шинели, были солдатские, а были и короткие, теплые куртки.
– Ну вот что, дети! Раз вас отпускают родители, я беру вас с собой, но помните, что с этой минуты – вы добровольцы, солдаты и должны исполнять все, что вам прикажут. Поняли?
– Так точно, поняли! – зазвенели молодые голоса.
– Ну а теперь прощайтесь с родителями. – И я отвернулся, видя, как матери душились в захвативших их слезах и дрожащими руками крестили и ребят, и меня, и наш полк.
Адъютант распоряжался назначением заводных лошадей под ребят, а вещи было приказано положить на повозку. Я приказал командиру 4-го эскадрона ротмистру Андиону назначить к ребятам солидного унтер-офицера.
– Полк, по коням – садись! – Заколыхались ряды, озябшие кони тропотили. – Равняйсь!
Умышленно затягиваю команды. Чтобы дать возможность ребячьей команде взгромоздиться на лошадей.
– Справа по три, шагом марш!
Гусары снимают фуражки и крестятся на купол Новочеркасского собора.
– Храни вас Христос и Царица Небесная! – слышится из толпы, и множество рук крестят вытягивающиеся эскадроны.
Тяжелый был это поход. То морозы, то распутица. Наконец мы доехали до станции Крымская. Многие из мальчиков от непривычки потерлись в седле и шли часть дороги пешком или садились на подводы. Из них была составлена отдельная команда и назначали их ординарцами и телефонистами.
Хорошо и четко несли службу мои мальчики. Один из них в Крыму был убит, двое ранены и отправлены в лазареты, а девять пришли в Галлиполи. Все они окрепли, возмужали. А когда была открыта в Галлиполи гимназия, их отправили туда доучиваться.
В августе 1921 года мы ушли в Югославию, в пограничную стражу, и я потерял связь с мальчиками, лишь изредка переписываясь с их старшим скаутом – Вадимом Клименко. А потом заглохла и эта переписка.
И вдруг в 1936 году я получаю письмо от одного знакомого полковника, жившего в Германии, в котором он мне сообщает, что меня разыскивает из Испании скаут Клименко. Мы списались, и я узнал, что маленькая группа продолжает держаться вместе. Когда же началась гражданская война в Испании, они сумели пробраться туда, чтобы продолжать борьбу с исконным красным врагом, борьбу, которой отдали всю свою молодую жизнь.
Жизнью своей они оправдали завет: «Будь готов!» – и протянули руку помощи борющимся против сил зла и лжи.
А. Аристов246
КИЕВСКИЕ ГУСАРЫ247
Еще в сентябре 1918 года группа офицеров-киевцев248, под председательством полковника А.Ф. Пущина249, обсудив современное положение, постановила: захватить сданный на хранение в Васильковский собор штандарт Киевского гусарского полка и под ним начать формирование Киевского полка в Добровольческой армии, для чего ехать на Дон.
Во исполнение этого постановления, в ближайший день, штабс-ротмистром Авдеевым и старшим медицинским врачом доктором Макиевским-Зубок250, после службы в городском соборе, когда настоятель храма показывал присутствовавшим офицерам достопримечательности храма, штандарт был спешно отнят от древка и вынесен, а через несколько дней тем же штабс-ротмистром Авдеевым благополучно доставлен на Дон.
Одновременно разными путями туда стали стекаться киевцы, старший из которых был полковник А.Ф. Пущин. Одновременно прибыло 13 офицеров-киевцев, и Главнокомандующий Добровольческой армией генерал Деникин разрешил формировать дивизион 9-й кавалерийской дивизии. Прибывший штандарт Киевского гусарского полка приказано было сдать на хранение в штаб Главнокомандующего, что и было исполнено.
Для формирования дивизиона был указан город Ставрополь. На формирование дивизиона поступали молодые люди, частью призванные по мобилизации из станиц и сел, занятых Добровольческой армией, а частью добровольцами, бежавшими из Советской России: юнкерами военных училищ, вольноопределяющимися и учащимися высших и средних учебных заведений. Уже через несколько недель, стараниями офицеров, дивизион 9-й кавалерийской дивизии представлял собой вполне сплоченную и дисциплинированную часть.
В дивизион вошли три эскадрона: Киевский гусарский, Казанский драгунский251, Бугский уланский252. Командиром дивизиона стал полковник Пущин.
В начале 1919 года дивизион был переброшен в район города Мариуполя, где принимал участие во всех боях с повстанцами, махновцами и подошедшими к этому времени большевистскими войсками. Под давлением противника дивизион вынужден был отступить в город Мариуполь, а оттуда пароходом был перевезен в город Таганрог.
Надо заметить, что, бывший до того пешим, дивизион отныне располагал уже лошадьми, частью поступившими от ремонтных комиссий, а частью отбитых в боях у противника. Из Таганрога дивизион вновь был переброшен на борьбу с бандами Махно и большевиками. Киевский эскадрон, под станцией Кальчик, захватил большевистский бронепоезд «Красин» в полном порядке, а в атаке у колонии Клефельд взял два орудия красных, 6 повозок со снарядами и 200 пленных.
В июне 1919 года Киевский эскадрон, переброшенный под Харьков, развернулся в дивизион из трех эскадронов, двух конных и одного пешего, и вошел в сводный полк 9-й кавалерийской дивизии253, который, в свою очередь, вошел в конный корпус генерал-лейтенанта Юзефовича.
В составе указанного корпуса киевцы участвовали во всех боях, которые велись корпусом при общем наступлении Добровольческой армии летом 1919 года, в частности под городом Гадячем, станцией Беловоды, станцией Рубановка, селами Галенка, Самбор и Сосновка. 18 августа киевцы участвовали во взятии с боем города Нежина, а в 20-х числах вели бои по ликвидации конного корпуса красных «товарища Крапивнянского».
В сентябре состоялась переброска Сводного полка из-под города Севска (Орловской губернии) на образовавшиеся вновь банды Махно в районе города Александровска. Из многочисленных столкновений, которые имели с противником киевцы, особенно надлежит отметить бой 28 октября в районе Кичкаса, что на реке Днепре. Здесь было захвачено много пленных, и в руки гусар попало около 40 исправных пулеметов, много винтовок и снаряжения.
В декабре 1919 года Сводный полк, ввиду общего отступления Добровольческой армии по всему фронту, отошел в Крым, ведя постоянно арьергардные бои с наседавшим противником.
В Крыму, по приказанию генерала Слащева, Сводный полк 9-й кавалерийской дивизии был развернут в 9-ю кавалерийскую дивизию254, и таким образом снова стал существовать 9-й Киевский гусарский 4-эскадронного состава полк.
Всю зиму с 1919-го на 1920 год 9-я дивизия вела тяжелые бои с советскими войсками около города Перекопа, удерживая за собой Перекопский вал. В это время единственными защитниками Перекопского вала были 9-я кавалерийская дивизия и Донская дивизия генерала Назарова. Эта конная группа носила название – конницы генерала Морозова.
Когда, после общего отступления всех частей Добровольческой армии, произошло ее сосредоточение на Крымском полуострове, по приказанию нового Главнокомандующего генерала Врангеля, 9-я кавалерийская дивизия, ввиду больших потерь, понесенных ею, была упразднена и все чины ее были сведены в один полк. Новый полк получил название 5-го кавалерийского255, численный состав около 1500 сабель. Киевские гусары в нем составляли особый дивизион.
В составе 5-го полка киевцы принимали участие в общем наступлении армии в начале лета 1920 года и в боях на протяжении от Перекопа до Александровска. В этот период времени заслуживает быть отмеченным боевое столкновение нашей кавалерии, в котором живое участие принял и дивизион киевских гусар, с советским конным корпусом Жлобы. Корпус Жлобы по своей численности (свыше 5000 сабель) являлся очень серьезным противником. Дружными усилиями разных частей Добровольческой армии корпус Жлобы был разбит наголову, и лишь незначительные остатки корпуса и сам Жлоба прорвались на север, к своим.
В упорных боях 17 июля 1920 года 5-го кавалерийского полка с большевиками у села Камышеваха киевцы понесли большие потери. В жестокой конной атаке был зарублен любимец киевцев, временно командовавший полком полковник А.А. Трушевский256, тяжело ранен командир Киевского гусарского дивизиона В.В. Берестовский257 и попал в плен краса и гордость дивизиона корнет М.А. Драгомиров.
Я знал корнета Драгомирова с его юношеских лет, когда он был еще кадетом, душевно скорблю об его утрате и в память его, этого юного героя и патриота, решил посвятить свой труд.
Бой у села Камышеваха породил тяжелое чувство в большинстве из его участников. Каждому из них уже было ясно, что из борьбы в настоящем ее виде выйти победителем невозможно, всякая надежда на успех была потеряна. Армия с каждым днем заметно таяла, крупные соединения сводились во все меньшие и меньшие боевые единицы, а пополнения не поступали. Советское же командование, закончив войну с Польшей, перебросило для ликвидации Крымского фронта свои свободные корпуса, которые и навалились на изнемогавшую под тяжестью неравной борьбы армию генерала Врангеля.
28 октября 1920 года от Главнокомандующего всеми Вооруженными силами Юга России последовал приказ прекратить боевые действия на всем фронте борьбы и всем частям в полном порядке отходить в порты Черного моря для посадки, по детально разработанному плану эвакуации воинских частей и населения, на пароходы, военные корабли, транспорты и прочие плавучие средства.
Армия грузилась в портах Севастополя, Ялты, Феодосии, Евпатории и Керчи. Коннице для посадки была назначена Ялта, киевцы погрузились в 11 часов 2 ноября и вышли в море. Погрузкой лично руководил генерал Врангель, который под громовое «Ура» с мола и кораблей был на руках внесен на пароход.
Стоя на борту и отдав приказание отходить, генерал громко крикнул: «Покидая последний кусок нашей земли, крикнем нашей бедной, исстрадавшейся Родине громкое русское «Ура»!» Со всех кораблей и с мола под звуки русского гимна разносилось долго не смолкавшее «Ура»… Многие рыдали… Корабли медленно отплывали в неизвестность…
Совсем иное происходило с погрузкой больных и выздоравливающих офицеров и солдат-киевцев, а также их семей. Все они находились на своей постоянной базе в колонии Кианлы и, не будучи своевременно уведомленные об эвакуации, а узнав о ней случайно, бросились к Феодосии, так как в Ялту поспеть вовремя было уже невозможно. После долгих пререканий кое-как удалось втиснуться на переполненный пароход «Аскольд», стоящий в Феодосийском порту.
Посадка в Феодосии, по словам участников ее, не блистала тем порядком, которым сопровождалась она в других портах Черного моря. Ветеринарный врач 5-го кавалерийского полка был толпой свален с ног перед самым пароходом и задавлен. Таких случаев, к сожалению, было несколько. Люди цеплялись за канаты, лезли по ним, срывались, падали в воду и тонули. Посадка сопровождалась криками, истерикой, бранью, стрельбой и, наконец, взрывами снарядов на расположенных невдалеке складах.
В ночь со 2-го на 3 ноября 1920 года части 5-го кавалерийского полка, находившиеся на полковой базе в колонии Кианлы, отплыли в Константинополь. Нет слов описать все те ужасы, которыми сопровождалось плавание по Черному морю набившихся до рискованного для плавания предела беженцев в течение пяти суток.
С Божьей помощью стараниями капитана 7 ноября вечером «Аскольд» подошел к Константинополю и, пройдя Босфор и Золотой Рог, остановился в Мраморном море. Здесь уже в полном порядке стояли в линии колонн все вышедшие из различных портов Черного моря военные корабли, транспорты и пароходы, и их объезжал, стоя на борту своей яхты «Лукул», генерал Врангель, всюду при проезде встреченный восторженными криками «Ура!».
В ближайшие дни все воинские части, кроме казаков, были размещены в Галлиполи, казачьи же части на острове Лемнос. Киевцы, таким образом, очутились в Галлиполи, войдя в состав корпуса генерала Кутепова. Конница в это время была сведена в дивизию258 из 4 полков под командованием генерала Барбовича.
Киевцы вошли в 3-й эскадрон 2-го кавалерийского полка. Командиром эскадрона был назначен доблестный полковник В.В. Берестовский, кавалер ордена Святого Георгия, Георгиевского оружия и многих боевых офицерских орденов. Офицеров-киевцев в эскадроне было 25 человек.
После долгих хлопот генерала Врангеля вся конница была отправлена из Галлиполи в Сербию на службу в сербскую пограничную охрану. Эскадрон, в котором числились киевцы, был направлен на Албанскую границу. Офицеров-киевцев теперь числилось только 16 человек, остальные разъехались по разным странам, где и осели, найдя себе работу или занятие.
13 сентября 1921 года эскадроны разошлись по постам для несения службы по охране границы. Служба была пешая и в гористой местности нелегкая.
В 1923 году пограничная стража была упразднена, а вместо нее был учрежден финансовый контроль. Кавалеристы, в том числе и киевцы, разбрелись по разным местам Сербии, и главным образом в Белград и город Скопле. Ввиду того что многим пришлось делать непривычно для них тяжелую работу, главное командование решило снять таких с работы и вновь определить их на службу в финансовый контроль на болгарскую границу.
Снова собралась довольно значительная группа киевцев в городе Скопле – месте формирования отряда или, точнее, «граничной труппы». Всего киевцев, считая офицеров и солдат, собралось около 100 человек. Служба была не тяжелая и уже не новая. Материально все офицеры и солдаты были обставлены хорошо.
Служба в финансовом контроле и на этот раз продолжалась недолго. Русские части стали сниматься с границы одна за другой, и последним, оставившим в конце 1923 года службу в финансовом контроле, был эскадрон Киевского гусарского полка, направленный на работу по сооружению шоссе. Условия работы были сравнительно хорошие.
7 апреля 1924 года работавших проведал генерал Врангель, восторженно встреченный Киевским эскадроном.
15 августа 1924 года киевцы, из-за сокращения работ, были переброшены на другое место работ, на железный рудник, причем работа здесь была очень тяжелая, однако случай помог им избавиться от нее. Дело в том, что проживающий в городе Белграде бывший правитель Албании Ахмет-бей Зогу, поддерживаемый верными ему албанцами, решился на переворот в Албании, где в управлении страной были просоветски настроенные политические деятели.
Обратившись, конечно неофициально, за поддержкой своей операции к русским частям, Ахмет-бей Зогу нашел живой отклик в эскадроне киевцев, согласившихся помочь ему овладеть Албанией с целью изгнания оттуда большевиков.
В 24 часа эскадрон киевцев снялся с работ на руднике и отправился в город Дебар на албанской границе, где происходило формирование отряда для похода в Албанию. Русский отряд, в котором главную часть составляли киевцы, имел горную батарею и пулеметную команду.
Оба отряда, русский и албанский, из сторонников Ахмет-бей Зогу, численностью до 2000 человек, перешли границу и в тяжелом бою наголову разбили противника и при ликовании населения вошли в город Тирану. Большевики из Албании были изгнаны.
С тех пор эскадрон киевских гусар, перенесший тяжелые бои с советскими войсками на Юге России, пройдя через страду эвакуации и Галлиполи, отбыв службу охраны границ Сербии, вкусив горькой доли на тяжелых земляных и рудниковых работах в Сербии и затем ставший снова на борьбу, но уже в Албании, был зачислен на албанскую службу. Отряд имел блестящий вид, сплочен, хранил традиции и находился в твердых руках своего любимого командира, полковника Берестовского. По заверению правителя Албании, короля Ахмет Зогу, данному им в феврале 1926 года, вскоре после завоевания им страны, русский отряд может пребывать на албанской службе сколько пожелает.
Такова краткая история жизни и деятельности киевских гусар.
Сгруппировавшиеся в большом количестве в Париже офицеры-киевцы образовали «Объединение киевских гусар», находившееся в прямом подчинении начальнику всей русской кавалерии, а через него председателю Русского Общевоинского Союза за границей.
Трудность собирания деталей эпизодов войны в условиях нашего рассеяния, частая противоречивость в поступающих ко мне материалах вынуждали меня, для достижения исторической правды, изображать события так, как они мне представлялись истинными, на основании веденного мною дневника войны, приказов и официальных описаний и только в редких случаях – личных воспоминаний.
Эта трудность усугублялась и из-за полной гибели в 1918 году очень ценного полкового архива и полкового музея в 5-м запасном кавалерийском полку, который был расположен в городе Балаклаве Харьковской губернии. Туда с объявлением мобилизации в 1914 году были отправлены на хранение архив и музей полка. Весной 1918 года, при занятии этого города большевиками, ими были сожжены все хранилища 5-го запасного кавалерийского полка.
Погибли труды старейшего гусара-киевца полковника И.Ф. Фомицкого259, 27 лет прослужившего в полку, создателя, собирателя и хранителя полкового музея Киевского гусарского полка.
С. Ряснянский260
10-Й ГУСАРСКИЙ ИНГЕРМАНЛАНДСКИЙ ПОЛК261
К концу 1917 года совершенно ясно определился полный развал Русской армии. Кавалерия держалась дольше благодаря наличию большого количества старых офицеров и кадровых вахмистров, унтер-офицеров и солдат. В конце января 1918 года дивизионный и полковые комитеты 10-й кавалерийской дивизии постановили: «Полкам самоопределиться по национальностям и разойтись». Незадолго до этого полковой комитет выразил командиру полка полковнику Барбовичу «недоверие». Временно полк262 принял подполковник Пальшау263, но вскоре сдал назначенному командиром полка полковнику Синегубу264 (одесскому улану), при котором полк окончательно «разошелся». К этому времени в полку, сведенном в 4 эскадрона, оставались: подполковник Пальшау, подполковник Селиванов265, полковой адъютант поручик Эсипов266, его помощник поручик Слезкин 2-й267, командиры эскадронов: 1-го – штабс-ротмистр Влесков268, 2-го – штабс-ротмистр Васецкий269, 3-го – ротмистр Луговой270 и 4-го – штабс-ротмистр Слезкин 1-й271, младшие офицеры: поручик Яновский272, поручик Миклуха-Маклай, корнеты: Кравцов273, Лопырев274, Линицкий 1-й и Линицкий 2-й, Дунин-Жуховский 2-й275, Спришевский276, Борщов, Науменко и Субанов 2-й.
К началу февраля из полка выделились поляки и украинцы, а остальные гусары, взяв своих казенных лошадей, стали группами и в одиночку расходиться по домам. Тогда часть офицеров во главе с полковником Синегубом, взяв с собой штандарт, отправилась по железной дороге в Чугуев, где еще оставались семьи большинства офицеров и еще были в целости полковая церковь, офицерское собрание и другое полковое имущество, а другая, в составе штабс-ротмистра Влескова, штабс-ротмистра Слезкина 1-го, поручика Слезкина 2-го и корнетов Лопырева, Кравцова, обоих Линицких, Дунина-Жуховского 2-го, Спришевского, Борщева и Науменко с 3 вестовыми, двинулась верхами на город Елизаветград с целью пробраться на Дон в Добровольческую армию. Но на 4-м переходе, в деревне Роги Киевской губернии, на рассвете на них напали дезертиры солдаты и матросы с группой крестьян. Во время схватки корнет Науменко был убит, штабс-ротмистр Влесков, поручик Слезкин 2-й и корнет Линицкий 1-й были тяжело ранены, – первые жертвы полка в Гражданскую войну, – все были схвачены и 3 дня находились в руках этой банды, а затем были перевезены в Умань, где значительно позже были освобождены, и в полк, на Дон, из этой группы прибыли только штабс-ротмистр Слезкин 1-й и корнет Лопырев.
Летом 1918 года офицеры полка, собравшиеся в Чугуеве (тогда Гетманская Украина), не пожелали служить на украинской службе и решили пробираться на Дон, где в это время находилась Добровольческая армия, вернувшаяся из 1-го Кубанского (Ледяного) похода277, под командой генерала Деникина, чтобы принять участие в борьбе против большевиков под русским национальным флагом. Первая группа в составе ротмистра Тихонравова278, ротмистра Васецкого, штабс-ротмистра Слезкина, штабс-ротмистра Яновского, корнета Лопырева и трех гусар, уезжая по железной дороге, решила взять из полковой церкви Петровский штандарт, что в той обстановке было не так просто сделать, а еще труднее было провезти полковую святыню через те многочисленные рогатки, которые нужно было преодолеть по пути. Выполнить эту трудную задачу было поручено штабс-ротмистру Яновскому, который задержался для этого в Чугуеве и при помощи полкового священника протоиерея отца Василия Копецкого штандарт получил и благополучно доставил его в Добровольческую армию.
Ко времени приезда этой первой группы офицеров в Екатеринодар там, в штабе Главнокомандующего Добровольческой армией генерала Деникина, находились Генштаба полковник Ряснянский279, коренной ингерманландец, и его младший брат, корнет полка, участвовавшие в 1-м Кубанском походе. Прибывших в начале августа однополчан полковник Ряснянский направил в 1-ю конную дивизию280 генерала Врангеля, который, узнав, что ингерманландцы привезли свой штандарт, разрешил им сформировать отдельный эскадрон, под командой ротмистра Тихонравова, назвав его Разведывательным эскадроном при штабе дивизии.
Первое боевое крещение этого эскадрона было под станицей Константиновской, за освобождение которой от красных казаки станицы поднесли ротмистру Тихонравову звание почетного казака станицы. Эскадрон участвовал потом во всех боях этой дивизии к югу от реки Кубани, под Армавиром, при взятии Ставрополя, у Предтечи и пр. Генерал Врангель, оценив действия этого эскадрона, развернул его в дивизион, а по ходатайству офицеров-ингерманландцев, поддержанных им, генерал Деникин приказом 30 октября 1918 года разрешил дивизиону именоваться Ингерманландским гусарским дивизионом, возродив этим историческое имя старого полка, лишь на короткий срок, по вине губителей России, прервавшего свое более чем 200-летнее служение России.
В то время когда первая группа наших офицеров создавала свой гусарский дивизион в дивизии Врангеля, вторая группа, несколько задержавшаяся в Чугуеве, в составе полковника Барбовича, полковника Пальшау, полковника Селиванова, подполковника Трегубова 2-го281, подполковника Гурского282, поручика Эсипова, поручика Газадинова и корнетов Николенко и Щербанова и 65 гусар под командой полковника Барбовича, выступила ночью из Чугуева и походным порядком двинулась в Добровольческую армию. По пути, у станции Краматорская, гусарский отряд встретил 2-эскадронный Белгородский отряд, который присоединился к гусарам и поступил под команду полковника Барбовича. Этот конный отряд, продвигаясь на юг, на Дон, вел бои с бандами Махно у сел Гуляй-Поле, Волноваха и др.
В ноябре Ингерманландский дивизион под командой ротмистра Тихонравова был переброшен с Кубани в Таврическую губернию, и в Мариуполе к нему влился отряд полковника Барбовича, а он сам был назначен командиром 2-го офицерского конного полка.
Позже в Мариуполь стали поодиночке прибывать и другие наши офицеры: подполковник Лихолет283, подполковник Булацель284, подполковник Волохин285, поручики Чуя, Двигубский286, Ващенко287, Козлов288 и Кравцов, корнеты Спришевский, Тончик, Ряснянский. Там же, в Мариуполе, из части наших офицеров и присоединившегося к дивизиону конного офицерского Мариупольского отряда был сформирован, под командой подполковника Гурского, офицерский эскадрон.
В ноябре и декабре гусарский дивизион участвовал в боевых столкновениях у сел Стародубовка, Берестовль, Андреевка, Таврической губернии. В январе 1919 года оборонял участок Гусево – Марфополе, вел бои у Мижирича, отбил у красных станцию Ново-Карловка, села Пологи и Михайловка Екатеринославской губернии. С января по апрель вел упорные бои в районе Юзовка, где 4 февраля атаковал бронепоезд у Красно-Горловки. С апреля по май вел бои у Иловайской—Моспино, Донской области, у станции Мандрикино, на берегах реки Донца у города Славянска. Захватил обоз красных у села Поповка и у станции Гончаровка. Продвигаясь вместе с частями Добровольческой армии к северу, вел в июне бои у станции Булацеловка и города Белгорода, у Борисовки, Томаровни, Готни и монастыря Тихвинского.
1 июля Ингерманландский дивизион был развернут в полк под своим историческим именем, в коем было 4 гусарских эскадрона и по одному эскадрону однодивизников – новгородских драгун289 и одесских улан290. Командиром полка был назначен произведенный в полковники Тихонравов.
С июля полк, действуя в составе конного корпуса генерала Юзефовича, вел бои у Готни, совершил рейд в тыл противника, вел бои у Димирки, участвовал в освобождении Киева и в преследовании красных, отходивших от него. (В Киеве погиб от руки украинских коммунистов доблестнейший генерал Келлер291, бывший командир 3-го конного корпуса, всегда высоко ценивший боевые действия полка.)
20 августа один из эскадронов в конном строю атаковал и взял батарею красных. В сентябре дивизион брал Конотоп, атаковал позиции красных на реке Сейме, брал Глухов, Ямполь, вел бои на реке Десне, участвовал в освобождении Севска, в октябре вел бои у станции Бровары и города Сумы.
Ввиду отхода Вооруженных сил Юга России к югу, полк, ведя бои у Мерефы, в Каменноугольном районе и перед Ростовом, отходил в составе остатков Конного корпуса, сведенного в 3-ю полковую бригаду292 под командой генерала Барбовича. Ингерманландский полк, ввиду большой убыли в людях и лошадях, был также сведен в дивизион и включен в 1-й конный полк, командиром коего был назначен полковник Тихонравов. Эта бригада к началу января 1920 года отошла вместе с другими частями Добровольческой армии за Дон и стала в Батайске. Красная конная армия Буденного, перешедшая также через Дон выше Ростова, двинулась 6 января к Батайску с целью отрезать находящиеся там части Добровольческой армии, но, атакованная бригадой генерала Барбовича и сводным Кубанско-Терским конным корпусом, в большом расстройстве отступила за Дон у станицы Аксайской. Ингерманландскому дивизиону в составе бригады приходилось все время быть в боевой готовности, передвигаясь по фронту для противодействия все растущей активности красных. В конце февраля дивизион участвовал в большом кавалерийском бою у станицы Егорлыцкой, где на нашей стороне участвовали Донской конный корпус генерала Павлова293, Кубанско-Терский генерала Агоева и кавалерийская бригада генерала Барбовича, а у красных конные группы Буденного и Думенки.
Главная тяжесть боя легла на бригаду генерала Барбовича, понесшую большие потери. Из ингерманландцев были убиты поручик Лесевицкий и корнет Баринов-Широков.
После боя у станицы Егорлыцкой гусары вместе с остальными частями армии отступали через Кубанскую область к Новороссийску. Наступившая весенняя распутица до крайности затруднила и без того тяжелый отход.
В Новороссийске оказался большой недостаток в судах для перевозки войск в Крым, благодаря чему посадка на суда сопровождалась трагическими сценами, пушки сбрасывались в воду, всадники пристреливали своих лошадей. Часть конницы вообще не смогла сесть на суда и двинулась в конном строю вдоль моря на юг. Кавалерийской бригаде генерала Барбовича приказано было прикрывать посадку, и она выдержала упорный бой, в коем принимали участие и ингерманландцы, с наседавшими красными у Тоннельной. Под огнем красных, бросив лошадей на пристани Новороссийска, ингерманландцы, вместе с остальными частями бригады, погрузились 22 марта 1920 года на пароход «Аю-Даг», задержанный для бригады полковником Гурским, и отплыли в Крым.
При отходе к Дону в декабре 1919 года часть полка попала в Крым, где ротмистр Яновский сформировал отдельный Ингерманландский дивизион, вошедший в донскую группу генерала Морозова. В январе—марте дивизион участвовал в боях на Сиваше, у деревни Таганай-Кирей, у Гюп-Джанкоя и Чонгарского моста, взял аул Карт-Казак-Татарский и деревню Карт-Казак. 1 марта дивизион вел большой успешный бой у города Перекопа и Армянска и взял атакой Перекопский вал. За это дело все офицеры дивизиона, бывшие в тот день в строю, были произведены в следующие чины. В середине марта, после двухнедельной обороны Перекопского вала, дивизион произвел набег в тыл красных, взял Чаплинку и вел бой у села Преображенского.
По прибытии в Крым с Кубани бригады генерала Барбовича этот дивизион влился в первый дивизион и вошел 3 эскадронами в состав 5-го кавалерийского полка294 полковника Тихонравова.
Через несколько дней после прибытия воинских частей с Кубани в Крым произошла смена высшего командования. Генерал Деникин отказался от поста Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России и вместе со своим начштаба генералом Романовским и несколькими приближенными к нему офицерами выехал за границу, назначив, по предложению старших чинов армии, Главнокомандующим генерала Врангеля. Со свойственной ему энергией и талантом влиять на своих подчиненных генерал Врангель вдохнул в усталых белых бойцов веру в победу и деятельно принялся за реорганизацию и пополнение собравшихся в Крыму воинских частей, переименовав Добровольческую армию в Русскую армию.
Кавалерийские полки, прибывшие с Кубани в пешем строю, были сведены в кавалерийскую дивизию, на командных должностях которой оказалось 4 ингерманландца: начальник дивизии генерал Барбович, командир Сводно-гвардейского полка Генштаба полковник Ряснянский, командир 5-го, переименованного позже в 1-й кавалерийский полк295, полковник Тихонравов и командир пешего полка (несколько позже сформированного) полковник Пальшау. Первоначально полки кавалерийской дивизии несли сторожевую службу вдоль Сиваша, постепенно пополняясь людьми, лошадьми и вооружением. К началу майского наступления большая часть эскадронов была уже посажена на коней.
К концу мая части Русской армии пополнились, отдохнули, и генерал Врангель решил двинуться из Крыма на север, ставя своей первой задачей разгром красных, запиравших выходы из Крыма, и овладение Северной Таврией.
Ингерманландцы, в составе кавалерийской дивизии, были подведены к Перекопу для развития успеха после прорыва укрепленной позиции красных нашей пехотой и артиллерией.
25 мая 1920 года пехота, после артиллерийской подготовки, прорвала позицию у Перекопа, и конница ринулась в прорыв. Ингерманландцы в конном строю атаковали латышскую бригаду у деревни Чаплинки, разбили ее и овладели селением. В этой атаке было ранено 9 гусарских офицеров.
2-го вновь конная атака на пехоту красных и взятие деревни Перво-Константиновки. С 29-го по 31 мая происходили встречные бои у деревни Натальинки и конная атака на конницу красных.
С 31 мая по 7 июня шло преследование отходивших за Днепр красных и выход к Днепру. С 7-го по 18 июня ингерманландцы участвовали в активной обороне участка Чокрак – Эристовка – Хохгейм, а затем вновь вели бои у Токмака, 20-го приняли участие в разгроме конной группы Жлобы, а 24-го были переброшены в составе дивизии к Каховке, для ликвидации прорыва красных, что и было удачно исполнено после упорных боев в течение целой недели. В июле ингерманландцы участвовали в боях под Теребем, Гольбштатом, участвовали в лихой атаке на бригаду красных коммунаров Урала. Во второй половине июля принимали участие в разгроме Александровской группы красных и во взятии города Орехова. Войдя в состав Конного корпуса генерала Бабиева, ингерманландцы вели бои при переброске конницы вдоль фронта для заполнения прорывов, участвовали в Заднепровской операции в район Никополя, когда коннице пришлось переправиться через Днепр, переходить через многоверстные плавни и драться, имея их в тылу. Во время этой операции был убит командир Конного корпуса генерал Бабиев296, и в командование корпусом вступил генерал Барбович. Под его командой корпусу, в августе и сентябре, пришлось вести почти ежедневные бои в районе между Мелитополем и Каховкой. В это время Польша заключила мир с Советским правительством, и части Красной армии, в частности конная армия Буденного, были переброшены против Русской армии генерала Врангеля, превосходя ее численностью почти в десять раз. Красные повели наступление с нескольких сторон, сдавливая Русскую армию к перешейку.
Ингерманландцам в конце сентября пришлось драться в районе прорыва у Грушевки, а после прорыва у Каховки конной армии Буденного наш конный корпус, между 16-м и 23 октября, столкнулся с ее частями к северу от Чонгарского моста.
Видя невозможность удержаться в Северной Таврии, генерал Врангель приказал армии отойти в Крым, заняв позиции к югу от Сиваша у Чонгарского моста и у Перекопа. Неожиданно ударили сильные морозы, и Сиваш замерз, что дало возможность красным перейти через него, и 29 октября в районе Юшунских позиций и у Карповой Балки, ночью, пехота красных обошла Перекопский перешеек, и нашей коннице пришлось выдержать с ней ночной бой, а на следующий день всей армии было приказано отходить к портам для эвакуации из Крыма. При отходе сильно пострадал пеший полк под командой полковника Пальшау, и он сам был убит. Дивизион ингерманландцев отошел в составе Конного корпуса на Ялту, где погрузился на пароход «Крым». Запасная часть дивизиона под командой полковника Гурского погрузилась в Феодосии.
1 ноября пароходы, переполненные эвакуировавшимися войсками, отошли от берегов Крыма. Взоры всех были обращены на удаляющиеся берега родины. На «Крыме» трубачи одного из полков заиграли русский гимн, как бы прощаясь им с родной землей и как залог верности ей в будущем. Столетиями служил Родине наш родной полк и покидал ее после жестокой трехлетней Гражданской войны, во время которой понес не меньшие потери, чем в Великую войну. За проявленную доблесть Ингерманландский дивизион был представлен к Николаевским трубам (получил).
За бой 26 мая штабс-ротмистр Яновский получил орден Святого Николая Чудотворца.
Простояв две недели на рейде Константинополя, остатки Русской Армии высадились у турецкого городка Галлиполи и разбили лагерь в Долине Роз и Смерти. Ингерманландский дивизион вошел в 1-й кавалерийский полк, сведенный из 1-й бригады; командиром полка был назначен Генштаба полковник Попов297, а полковник Тихонравов – старшим штаб-офицером полка. Наравне с прочими частями Русской армии ингерманландцы перенесли все тяготы галлиполийского сидения, не потеряв ни бодрости духа, ни желания во всякое время вновь сразиться с красными захватчиками нашей Родины. Во время пребывания в Галлиполи генерал Врангель, по ходатайству офицеров-ингерманландцев, принял форму полка и разрешил включить себя в списки ингерманландцев.
В конце августа 1921 года генералу Врангелю удалось выхлопотать прием на службу в пограничную стражу королевства Югославии наших кавалерийских и части казачьих полков. 1 сентября полки Кавалерийской дивизии под командой генерал-лейтенанта Барбовича погрузились на пароход и отплыли в Салоники, а оттуда по железной дороге прибыли на пограничную югославянскую станцию Джевджели, где наши полки были встречены представителями военных властей Югославии и пограничной стражи. Здесь части оставались несколько дней, живя почти все под открытым небом, пока происходило распределение полков по частям пограничной стражи. Ингерманландцы получили участок вдоль греческой границы от Джевджели до города Битоля. Пограничная стража, созданная по русскому образцу, была смешанная русско-сербская. Начальниками были сербские офицеры, а при них в качестве «инспекторов» – русские старшие офицеры. Младшие же офицеры попали на солдатское положение и носили сербскую солдатскую форму. Участок границы, где стояли ингерманландцы, был дик, сильно пересечен, горист и мало населен. Жить пришлось в примитивных условиях, а служба в горах была трудна.
Через год пограничная стража была уничтожена и заменена чисто сербской финансовой стражей, гораздо малочисленнее первой, так как финансы Югославии не позволяли иметь такие многочисленные пограничные войска.
Кавалерийским частям предложено было стать на государственные работы. Ингерманландский дивизион был направлен на постройку шоссе между городами Вальево и Лозница.
В мае 1923 года Ингерманландский дивизион был вторично поставлен на пограничную службу вдоль болгарской границы, в район местечка Крчова-Паланки, так как через эту границу проникали из Болгарии в Македонию четники. На этой службе дивизион оставался до января 1924 года, когда по политическим соображениям русские были сняты с пограничной службы. С болгарской границы дивизион был снова направлен на работы по постройке шоссе Велес – Штип – Кочане, которую закончил в апреле 1927 года. Общественных работ дивизиону больше предоставлено не было, и ингерманландцам пришлось каждому в отдельности искать работу и лично устраивать свою жизнь. Перед роспуском дивизиона было создано, для поддержания связи между чинами, полковое объединение с древним девизом полка «Тобою гордые в потомках». Большинство офицеров и гусар осело в Югославии, часть переехала в другие страны Европы, главным образом во Францию и Бельгию, поддерживая, по силе возможности, между собою связь и где только возможно собираясь группами в день полкового праздника 27 ноября (ст. ст.).
Во время Второй мировой войны отдельные ингерманландцы встали в ряды славного Русского Корпуса, сформированного в Сербии в 1941 году, и Российской Освободительной Армии генерала Власова для продолжения борьбы с коммунистами. В рядах этих антибольшевистских русских формирований ингерманландцы понесли потери убитыми и ранеными. По окончании войны, в 1945 году, немногим уцелевшим ингерманландцам пришлось пройти через мытарства беженских лагерей и всякого рода комиссий и нередко, как и другим белым воинам, быть под угрозой выдачи красным на расправу. С начавшимся расселением беженцев из Германии и Австрии разъехались по всему земному шару и ингерманландцы, переживая общие всем нам русским тяготы изгнания, но с любовью вспоминая свой родной полк, гордясь своей принадлежностью к нему, его былой славой и доблестью в боях и красотой в мирное время, молитвенно вспоминая память убитых и умерших однополчан.
Ю. Слезкин298
ИНГЕРМАНЛАНДСКИЙ ГУСАРСКИЙ ПОЛК В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ299
К началу февраля 1918 года развал бывшей Императорской русской армии достиг своей кульминационной точки, захватив даже дольше других устоявшие кавалерийские части. Из 10-го гусарского Ингерманландского полка, находившегося в то время в Киевской губернии, начали «самоопределяться» и выделяться поляки, грузины и «украинцы». Остальные же гусары, забрав своих лошадей и винтовки, стали группами и поодиночке расходиться по домам. Тогда одна группа офицеров полка во главе с командиром полка полковником Синегубом (б. одесский улан), взяв полковой штандарт, направилась по железной дороге в город Чугуев (стоянка полка в мирное время).
Другая же группа из 12 офицеров (в числе которых находился и пишущий эти строки) двинулась походным порядком (верхом) на город Елисаветград, намереваясь из него пробиваться на Дон в Добровольческую армию. Но, сделав всего лишь четыре перехода, на рассвете 4 февраля 1918 года подверглась внезапному нападению большой банды солдат-дезертиров и крестьян, которыми предводительствовал однорукий матрос. Во время схватки один из офицеров (корнет Науменко) был убит, 3 офицера тяжело ранены, а остальные схвачены и лишь только чудом спаслись от самосуда.
С началом лета 1918 года офицеры Ингерманландского гусарского полка начали постепенно съезжаться в город Чугуев, где к тому времени еще сохранилось полковое собрание, офицерские квартиры и кое-какое полковое имущество. Чугуев (как и вся Украина) находился тогда под германской оккупацией, и там намечалось формирование «украинской» кавалерийской дивизии. Но офицеры полка старались уклониться от этого формирования, имея целью пробраться в Добровольческую армию, которая находилась в это время на Дону.
В начале августа 1918 года первая группа офицеров полка, в составе ротмистров М.И. Тихонравова, П.П. Васецкого, Ю.А. Слезкина, штабс-ротмистра Ю.В. Яновского и корнета П.П. Лопырева, получив документы и прогонные деньги в секретном бюро Добровольческой армии в Харькове у Генерального штаба полковника Штейфона300 (будущий генерал и командир Русского Корпуса301), устроилась в поезд, направлявшийся к границе Донской области. С собой было решено взять полковую святыню – старый Петровский штандарт. Задача изъятия штандарта была возложена на штабс-ротмистра Яновского. При содействии полкового священника, отца Василия Копецкого, штабс-ротмистр Яновский проник ночью в полковую церковь, где находился штандарт, и, сняв его с древка, скрытно вынес из церкви.
Соблюдая все меры предосторожности и скрывая цель своего путешествия, офицеры в конце концов добрались до первой пограничной станции Донской области и, наконец, вздохнули с облегчением, когда увидели на перроне станции бравых рослых донских жандармов с погонами на плечах. В Новочеркасске находилась Ставка генерала Деникина, возглавлявшего после смерти генерала Корнилова Добровольческую армию. В штабе генерала Деникина ингерманландцы встретили своего однополчанина – Генерального штаба полковника С.Н. Ряснянского, участника 1-го Кубанского похода, от которого узнали о прибытии в Добровольческую армию генерала барона Врангеля, назначенного начальником 1-й конной (Кубанской) дивизии, расположенной на Кубани.
Имя генерала Врангеля – героя конной атаки под Каушеном в 1914 году – было хорошо известно во всей коннице, и потому офицеров-ингерманландцев потянуло к нему. При содействии полковника Ряснянского им удалось получить назначение в дивизию генерала Врангеля, и они отправились в Екатеринодар, а оттуда, передвигаясь в тачанках от станицы до станицы, добрались до станицы Петропавловской, в которой был расположен штаб 1-й конной дивизии. Генерал Врангель очень приветливо принял прибывших, сказав, что у него ощущается недостаток в офицерах.
Высокий стройный молодой генерал Врангель, овеянный славой своих лихих конных атак, сразу произвел чарующее впечатление на ингерманландских офицеров, и это впечатление сохранилось до самого последнего дня его жизни. В своих частых задушевных беседах генерал Врангель высказал им свою заветную мысль – создания в Добровольческой армии, наряду с казачьими, и нескольких полков регулярной кавалерии. (До того в Добрармии существовали только 1-й и 2-й конные полки, довольно пестрого состава). Генерал Врангель предложил ингерманландцам приступить к формированию своего полка при его дивизии, обещав для этого свое полное содействие. Генерал Врангель исполнил свое обещание и действительно оказал самую широкую помощь, давая разрешение на реквизицию в отбиваемых от красных станицах лошадей, седел и оружия и направляя к ингерманландцам всех прибывших к нему добровольцев – не казаков.
Первоначально при дивизии был сформирован «разведывательный эскадрон 1-й конной дивизии», командиром которого назначен ротмистр Тихонравов. К этому времени стали прибывать в эскадрон и другие офицеры полка, вызванные письмами. Участвуя во всех боях 1-й конной дивизии и все время пополняясь, «разведывательный эскадрон» был развернут в дивизион, двухэскадронного состава, сохранив свое название «разведывательного». Командиром этого дивизиона был назначен ротмистр Тихонравов, а ротмистры Слезкин и Васецкий – командирами 1-го и 2-го эскадронов. Свое первое «боевое крещение», будучи еще эскадроном, ингерманландцы получили под станицей Константиновской, за освобождение которой от красных казаки поднесли ротмистру Тихонравову звание «почетного казака станицы».
В дальнейшем дивизион участвовал во всех боях 1-й конной дивизии к югу от Кубани, под Армавиром, и, наконец, в составе конного корпуса генерала Врангеля принял участие во взятии Ставрополя, получив самостоятельную задачу: наступая со стороны женского монастыря, очистить от упорно сопротивлявшихся красных предместье города Ставрополя. После взятия Ставрополя депутация офицеров-ингерманландцев отправилась к генералу Деникину с ходатайством о получении дивизионом, насчитывавшим в это время около 200 шашек, при 12 кадровых офицеров-ингерманландцев и полковом штандарте, – его старого исторического имени. Ходатайство это горячо поддержал генерал Врангель. Приказом Главнокомандующего Добровольческой армии от 30 октября 1918 года дивизион получил наименование «Ингерманландский гусарский дивизион».
Это возрождение родного, овеянного боевой славой старого полка, хотя бы и в масштабе отдельного дивизиона, было с ликованием и чувством глубокого удовлетворения воспринято офицерами-ингерманландцами! С этого дня Ингерманландский гусарский полк вновь стал на службу России! В ноябре 1918 года Ингерманландский гусарский дивизион был взят из конного корпуса генерала Врангеля и переброшен с Кубани в Таврию, к городу Мариуполю. С грустью расстались ингерманландцы со своим горячо любимым начальником, со стороны которого всегда видели столько внимания и готовности помочь. (Впоследствии, уже в Галлиполи, в ознаменование этой тесной связи с ингерманландцами, генерал Врангель дал свое согласие быть записанным в списки полка, и ему были поднесены погоны полка. Еще позже, уже в эмиграции, генерал Врангель записал в Полковое объединение Ингерманландского гусарского полка своего старшего сына.)
В Мариуполе в дивизион влился Мариупольский конный офицерский отряд и прибыла еще группа офицеров полка. В январе 1919 года Ингерманландский гусарский дивизион был переброшен в Каменноугольный район под город Юзовку для действий против махновцев. В этот период части дивизиона часто придавались к Самурскому пехотному полку, маневрировавшему в этом секторе. На почве совместной тяжелой боевой деятельности родилось искреннее боевое братство этих доблестных частей Добрармии. 1 июля 1919 года Ингерманландский гусарский дивизион был развернут в полк, носящий свое старое историческое имя. В состав полка в это время входило четыре гусарских эскадрона конных и один эскадрон пеший. Кроме того, при полку было сформировано по одному эскадрону однодивизников – новгородских драгун и одесских улан, в дальнейшем сформировавших еще по 1 эскадрону. Командиром полка был назначен Тихонравов, произведенный к этому времени в полковники.
Доблестно служа России, Ингерманландский гусарский полк участвовал в 1919 году во всех боях Добрармии. В конце этого года, вследствие больших потерь, полк был свернут в дивизион (3 эскадрона Ингерманландских) и вместе с другими кавалерийскими единицами включен в 1-й кавалерийский полк под командой полковника Тихонравова. После тяжелых боев против превосходивших в несколько раз численно красных в январе 1920 года ингерманландцы вместе с другими частями Добрармии были вынуждены отойти на Дон, а после через Кубань в Новороссийск, где 22 марта 1920 года погрузились на пароход для переброски в Крым.
Еще при отходе к Дону, в декабре 1919 года, часть ингерманландских гусар оторвалась от полка и попала в Крым, где ротмистр Яновский сформировал из них отдельный Ингерманландский гусарский дивизион, который доблестно сражался в рядах корпуса генерала Слащева, защищавшего Крым. За одну блестящую конную атаку все офицеры, бывшие в этот день в строю, были произведены в следующие чины. В Крыму обе группы ингерманландцев соединились и вошли дивизионом в 5-й кавалерийский полк, командиром которого был назначен полковник Тихонравов. Впоследствии полк опять получил нумерацию 1-го. До самого конца, то есть до ноября 1920 года, ингерманландцы в рядах Белой армии боролись за этот последний клочок русской земли и, наконец, сломленные физически, должны были разделить горькую чашу Белой армии и оставить родную землю. За свои боевые действия Ингерманландский дивизион был награжден Николаевскими трубами.
1 ноября 1920 года уцелевшие ингерманландские гусары, погрузившись вместе с другими кавалерийскими частями в Ялте на пароход «Крым», отплыли навстречу своей неизвестной судьбе. Взоры всех с тяжелым чувством были обращены к удалявшимся берегам Крыма, где еще вчера развевался трехцветный русский флаг. На палубе трубачи одного из полков заиграли русский национальный гимн «Боже, Царя храни», как бы прощаясь им с Россией. Головы всех благоговейно обнажились, и мысли обратились к Ней – навсегда покидаемой Родине. Среди этих изгнанников была маленькая группа ингерманландских гусар. Это было все, что оставалось от полка.
Свыше 200 лет Ингерманландский гусарский полк служил России, вписав в свою историю много славных страниц, и вот, после трехлетней жестокой Гражданской войны, он должен был покинуть Родину. Ингерманландский гусарский полк перестал существовать… вероятно, навсегда. Но его слава пережила полк, и ныне душа его, в лице последних уцелевших ингерманландских гусар, живет в полковом объединении под сенью старого Петровского штандарта с древним девизом полка: «Тобою гордые в потомках».
Ю. Слезкин
ЛЕТОПИСЬ ПЕРЕЖИТЫХ ГОДОВ302
Конец полка
Ко времени моего возвращения в полк в нем произошли значительные перемены. Еще перед самой революцией временно заменивший заболевшего генерала Алексеева начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Ромейко-Гурко303 провел реформу во всех армейских кавалерийских полках, приведя их к четырехэскадронному составу (вместо шестиэскадронного). Таким образом, и в Ингерманландском гусарском полку было 4 эскадрона, а гусары 5-го и 6-го эскадронов были влиты в другие эскадроны.
Бывший при мне командиром полка полковник Чеславский304 был произведен в генерал-майоры и назначен командиром 2-й бригады нашей дивизии. Назначенный после него командиром полка полковник Барбович недолго командовал полком, так как, вследствие независимого поведения в отношении «полкового комитета» (солдатского), ему было выражено «недоверие» и он покинул полк. Когда я вернулся в полк, им временно командовал полковник Пальшау. Позже командир корпуса – генерал Крымов305 назначил командиром Ингерманландского гусарского полка полковника Синегуба (бывшего одесского улана). В мой, 4-й эскадрон были влиты гусары из расформированного 6-го эскадрона, которым я раньше командовал, так что там было много людей, знавших меня, что облегчало несколько мое положение среди еще мне неизвестных гусар 4-го эскадрона.
Как я уже говорил, положение офицера, при растлевающем влиянии Приказа № 1, было очень трудное и все время надо было быть начеку, чтобы поддерживать хотя бы относительную дисциплину и порядок.
После Октябрьского переворота (в 1917 году) новый «Главковерх» прапорщик Крыленко издал приказ о введении в войсках «выборного» начала. Нас – командный состав полков 10-й кавалерийской дивизии – поначалу этот приказ не коснулся, и по просьбе самих же солдат все офицеры были оставлены на своих командных должностях. Единственное исключение представил собой Новгородский драгунский полк, в котором под влиянием разлагающей большевицкой пропаганды был смещен командир полка – полковник Казаков306 и на его место избран «митинговый демагог» – кузнец из обоза. Первым же «деянием» этого, с позволения сказать, «командира» было вынуть из полкового денежного ящика имевшуюся там сумму казенных денег и скрыться с ними. Сконфуженному «полковому комитету» пришлось с «покаянной головой» обратиться к смещенному командиру полка – полковнику Казакову и просить его вновь вступить в командование полком.
Вот в таких условиях проходила служба офицера в «самой демократической армии мира», и жизнь его, при старании выполнить свой долг, была сплошным мучением.
В конце 1917 года, по постановлению «комитетов», от офицеров отобрали денщиков и вестовых, и офицер, наряду с солдатами, должен был убирать свою лошадь и водить ее на водопой, что, разумеется, способствовало уменьшению его авторитета. Все больше и больше распускавшиеся солдаты мешали офицеру исполнять свои обязанности и во все его распоряжения вмешивались «комитеты» (полковые и эскадронные), которые, как правило, состояли из худших элементов. В большинстве случаев денщики оставались преданными своим офицерам и, вопреки приказаниям «комитетов», чем могли старались облегчить положение своим бывшим «баринам».
С теплым чувством вспоминаю своего преданного денщика Лазаря Нинуа, который тайком пробирался ко мне, чтобы почистить сапоги и чем мог помочь.
Нечего говорить, что и питался офицер из «эскадронного котла». К началу 1918 года развал в армии достиг своей кульминационной точки и, при полной разрухе и бесхозяйственности, «полковые комитеты» постановили постепенно «саморасформировываться», первым шагом к чему было распоряжение «самоопределяться» по национальностям.
С грустью простился я со своим верным Лазарем Нинуа, который уезжал с грузинской группой. За ними потянулись украинцы, поляки и татары, и в полках остались лишь великороссы.
В этот период времени полки 10-й кавалерийской дивизии (как и другие кавалерийские части, считавшиеся «более сохранившимися») несли службу охраны заводов и других важных объектов от разграбления «разгулявшейся вольницы», а также им вменялась в обязанность ловля и водворение в свои части дезертиров, которые тысячами покидали фронт.
К этому времени 10-я кавалерийская дивизия была отведена в тыл, в Киевскую губернию, и для выполнения своей задачи – охранения заводов – была поэскадронно разбросана по разным населенным пунктам.
Я со своим 4-м эскадроном был поставлен в маленьком городишке Новая Ушица, где охранял какой-то завод.
В январе 1918 года Ингерманландский гусарский полк или, вернее, то, что от него оставалось, был стянут в одно место – село Кашланы Киевской губернии. В это время шла комедия «украинизации», и при полной разрухе и неразберихе полк перестал получать из казны деньги и какое-либо продовольствие. Видя это, «полковой комитет» в середине января постановил «всем расходиться по домам». Каждый гусар мог взять свою лошадь, винтовку и снаряжение и уходить на все четыре стороны. Разумеется, и все казенное полковое имущество было «братски» поделено. Этим самочинным актом был положен конец 200-летнему существованию доблестного Ингерманландского гусарского полка.
Видя такой конец и сознавая полную невозможность что-либо сделать и исполнять свои обязанности, начали, наконец, разъезжаться и офицеры. Одна группа офицеров с командиром полка, несколькими старшими офицерами и полковым адъютантом поручиком Эсиповым, взяв полковой штандарт, направилась по железной дороге на место штатной стоянки полка – город Чугуев (Харьковской губернии).
Другая же группа (12 офицеров), среди которых были я и мой брат Сергей, решили походным порядком, верхом пробираться на Дон, где, по доходившим слухам, формировалась антибольшевистская Добровольческая армия.
1 февраля 1918 года эта группа офицеров в конном строю, при винтовках, сопровождаемая повозкой с нашими чемоданами, при которых было два денщика, выступила из села Кашланы в свой «поход».
Чтобы не обращать на себя внимания и смешаться с общей «серой массой», мы были в солдатских шинелях и без погон. Ввиду холодного зимнего времени, переходы мы делали небольшие и, пройдя 20—25 верст, останавливались в какой-нибудь деревне на ночлег. В целях предупреждения внезапного нападения (вся местность кишела дезертирами, идущими с фронта и разными вооруженными «до зубов» бандами, грабившими все на своем пути) мы для ночлега выбирали какое-нибудь отдельно стоящее строение или крайнюю хату. На ночь всегда выставляли часового.
Таким порядком мы благополучно сделали три перехода. На четвертый день пути, 4 февраля 1918 года (день, ставший мне памятным на всю жизнь), сделав длинный переход около 30 верст по сильному морозу, под вечер мы пришли в деревню Роги Уманского уезда Киевской губернии, где наметили ночевать. Обратившись к «сельскому комитету», мы попросили разрешения переночевать на стоящем отдельно, по-видимому пустом, помещичьем дворе. Но находившаяся там банда, во главе с сельским комитетом, приняв угрожающее в отношении нас положение, отказала в разрешении расположиться в усадьбе и потребовала сдать им оружие.
Конечно, мы наотрез отказались исполнить это требование и двинулись дальше, но, пройдя две-три версты, решили заночевать на маленьком хуторке, так как наши лошади совершенно пристали после длинного перехода по плохой, обледенелой дороге.
На следующий день, чтобы дать передохнуть лошадям, мы сделали дневку. Хуторок, в котором мы расположились, не только дал нам возможность удобно поместиться, но и позволил поставить всех лошадей под крышу в длинной хуторской конюшне. 6 февраля рано утром мы позавтракали и пошли в конюшню, чтобы поседлать лошадей для продолжения нашего пути следования. Тут мною (как старшим по чину) была допущена оплошность, которой я никогда себе не прощу: для ускорения седловки лошадей я снял с наблюдательного поста очередного часового, чтобы он одновременно со всеми поседлал свою лошадь. Войдя в конюшню, мы для удобства седловки сняли с себя винтовки и положили их в сторонке. Когда лошади были уже поседланы и оставалось их вывести из конюшни, внезапно в открытые двери раздался залп из винтовок и в конюшню ворвалась озверелая толпа в 80—90 человек крестьян и солдат (вероятно, дезертиров). Не успев схватить своих винтовок, мы выскочили в противоположные ворота. Корнет Науменко, успев сделать один выстрел из маузера, тут же упал убитый. Пятеро других офицеров (в их числе и мой брат) получили тяжелые ранения. Остальные все были схвачены напавшими. Оказывается, на рассвете организованная банда дезертиров и крестьян, возглавляемая одноруким матросом, прошла незамеченной по оврагу и, выждав, когда мы все вошли в конюшню, сделала неожиданное нападение, которым мы были захвачены врасплох. Лишь один корнет Спришевский, успевший вывести свою лошадь, ускакал (что нас, в конечном итоге, спасло от самосуда). Подстрекаемая матросом толпа хотела тут же нас прикончить, но под влиянием более умеренных элементов с самосудом задержалась, а поволокла нас назад в деревню Роги и втолкнула в какую-то хату, занявшись грабежом наших чемоданов.
Истекавших кровью наших раненых сперва отказались перевязать, крича, что все равно добивать будут. Но в деревне оказался самоотверженный фельдшер, который, вопреки запрещению и угрозам, перетащил раненых в свою хату и перевязал. Мой брат был тяжело ранен в голову пулей и несколько дней лежал без сознания и просто чудом выжил.
Пять дней мы находились в руках этой озверелой банды, и жизнь наша висела на волоске. Несколько раз под влиянием настояний матроса, который кричал, что, даже если сход решит нас пощадить, он «своей единственной рукой всех перестреляет», – нас тащили «к стенке», но в конце концов голос «умеренных» нас спас от немедленной расправы. Пять дней вокруг нас бесновалась толпа, решая, что с нами делать. В течение этих дней хотя я и считал, что у меня мало шансов выйти живым, но я все же дал себе слово, что если только каким-нибудь чудом выскочу из этой передряги, то поставлю задачей своей жизни рано или поздно расквитаться с бандитами.
Не раз в течение нашего «плена» какая-нибудь сердобольная баба подходила ко мне и говорила: «А брат-то твой помирает!» Когда же я просил, чтобы мне дали хоть проститься с братом, – меня не пускали.
Бог знает, чем бы это все кончилось, если бы не спас положение корнет Спришевский. Как я уже сказал, он один успел вскочить на лошадь и ускакать. Прискакав в соседнее большое село Тальянка, он обратился к местным «властям». Комиссар хоть и большевик, но оказался полупорядочным человеком и отправился в деревню Роги произвести «следствие». Его приезд образумил бандитов, напавших на нас, и они побоялись кончать с нами самосудом. Комиссар распорядился отправить наших раненых в ближайший город Умань и положить в госпиталь, а через день и нас, уцелевших, под конвоем отправили в тот же город и сдали городскому комиссару. Этот последний тоже оказался приличным человеком и через несколько дней отпустил нас на свободу. С разрешения старшего врача госпиталя, где лежали наши раненые, и мы расположились в пустой палате этого госпиталя.
В Умани в это время царило очень тревожное, напряженное настроение, и среди тамошней интеллигенции и «буржуев» ходили зловещие слухи о якобы ожидавшейся «Варфоломеевской ночи» для всех «врагов народа». Наше положение осложнялось тем, что мы были связаны своими ранеными, которые еще не были в состоянии двигаться и которых мы, конечно, не могли оставить одних.
И вот когда, как казалось, «тучи над нашими головами особенно сгустились», вдруг, проснувшись в одно прекрасное утро, мы узнали, что к Умани подходят немцы и все комиссары и чекисты бежали из города. Слух этот подтвердился, и в город действительно вошла какая-то германская часть и была открыта немецкая комендатура.
Использовав свое знание немецкого языка, я явился в комендатуру и заявил о бывшем на нас зверском нападении банды крестьян и дезертиров и о нашем ограблении, предупредив также немцев, что в деревне много оружия, вплоть до пулеметов.
В комендатуре мне было предложено подать письменное заявление, составив список ограбленного у нас имущества, обещав, что мое заявление будет направлено в штаб германского оккупационного корпуса, находящийся в Киеве.
Прошла неделя или две, и я был вызван в комендатуру, где мне было сообщено, что в связи с моим заявлением по распоряжению германских военных властей в деревню Роги будет направлена карательная экспедиция. При этом любезный комендант дал мне разрешение сопровождать экспедицию для опознания ограбленного у нас имущества.
На следующий день рота германцев с пулеметами подошла к деревне Роги и, заняв входы и выходы из нее, начала сгонять все мужское население на площадь посередине деревни. Начальник отряда в ультимативной форме приказал снести на площадь все имевшееся в деревне оружие и ограбленное у нас имущество.
Узнав с моих слов, что среди оружия должно быть и мое Георгиевское оружие, которое является у нас высоким знаком отличия, начальник отряда приказал найти его и вручил мне.
Еще находясь в «плену», я узнал имя возглавителя банды – матроса Анания Бондаря и других подстрекателей нападения. Понятно то чувство, которое я испытал, когда увидел между двумя дюжими германскими солдатами приведенного однорукого матроса! Тут же на месте состоялось заседание полевого суда, и матрос Ананий Бондарь и физический убийца корнета Науменко (кажется, по фамилии Белоусов) были приговорены к расстрелу. Приговор тут же был приведен в исполнение.
Прожив в Умани, кажется, два или три месяца и выждав, когда наши раненые настолько поправятся, чтобы быть в состоянии перенести путешествие по железной дороге, мы распрощались с Уманью, где успели приобрести много друзей, и отбыли в город Чугуев (стоянка полка в мирное время), куда начали съезжаться многие офицеры Ингерманландского гусарского полка.
Чугуев, как и вся Украина, был под германской оккупацией. В созданной ими «Гетманской Украине» под их опекой шло формирование «украинской» армии, в том числе и нескольких кавалерийских полков, для чего привлекались русские офицеры.
В Чугуеве должен был формироваться «Штаб 3-й кинной дивизии» и один из ее полков: «12-й кинный Пилтавский», куда привлекались бывшие чины Ингерманландского гусарского полка. Но ингерманландские офицеры всячески уклонялись от поступления в «украинскую» армию, имея намерение пробираться на Дон в Добровольческую антикоммунистическую армию.
Летом 1918 года, когда о Добровольческой армии получены были более конкретные данные, наше решение окончательно созрело и была намечена отправка офицеров на Дон небольшими группами, чтобы не привлекать внимания немцев, чинивших препятствия Добровольческой армии, как придерживавшейся «союзнической» ориентации.
В начале августа 1918 года тронулась из Чугуева первая группа офицеров полка (в числе пяти человек), среди которых был и я.
Таким образом, лишь в августе я смог продолжить свое следование в Добровольческую армию, прерванное в феврале бандитским на нас нападением.
Но об этом в следующей главе.
Отъезд на Дон в Добровольческую армию
К началу 1918 года города Харьков и Чугуев (равно как и вся Украина) были оккупированы Германией и Австро-Венгрией, и под их эгидой было создано марионеточное государство «Независна Украйна» под управлением ставленника Германии – гетмана Павла Скоропадского307 (потомка гетмана Петровской эпохи).
Под охраной немецких штыков на Украине существовал относительный порядок и безопасность от произвола разложившихся революционных элементов страны. С одобрения немцев на Украине формировалась Гетманская украинская армия, конечно «прогерманской» ориентации. К формированию же Добровольческой армии, упорно державшейся «союзнической» ориентации, немцы, естественно, относились отрицательно и чинили ей всяческие препятствия. Исключение делалось для так называемой Астраханской армии308, которая была скорее германской ориентации.
Таким образом, отправка офицеров и добровольцев на Дон и Кубань (где была база Добрармии) встречала затруднения, и если и происходила, то нелегально. Но тем не менее в Харькове существовало секретное бюро Добровольческой армии, которое вербовало добровольцев и, теми или другими способами, направляло их по назначению.
