Владимир Хардиков "Времена и нравы. Книга 8"

Получил радиограмму от Гали с готовностью ехать в Ванино по первому зову. Если из Японии пойдем в Ванино, тогда и вызову, а сейчас давать какие-либо обнадеживающие прогнозы себе дороже, тягостнее будет раскаяние и сожаление от несбывшихся надежд. Производственные дела идут несравнимо лучше, насос работает «как зверь», дождался своего часа.

Совершенно неожиданно в Ванино получил письмо от Юрки Лаврова, для которого писать – хуже горькой редьки, и на дух не выносит. Работает уже вторым механиком на «Тельновске», потому, наверное, и написал. Но у него другая проблема: по непонятной причине не открывают визу, а работать всю жизнь в каботаже никому не в радость. Намерен распрощаться с морем, если визу и впредь не откроют. Дурацкие все-таки в стране законы в этом отношении: человека, родившегося и выросшего при советской власти, получившего высшее образование и прошедшего все этапы идеологической подготовки, не пускают за границу за то, что его отец, увлекшись пьянством, попал под суд за безответственное отношение к работе. Была бы статья политическая, а не обыденная, уголовная, из-за банального пьянства. Ведь еще вождь всех народов говорил, что у нас «сын за отца не отвечает». Лицемерие явное, на деле еще как отвечает. Видимо, кому-то легче: «Как бы чего не вышло», – гоголевский принцип маленького человечка во всей своей наготе. «То ли он шубу украл, то ли у него украли», – какая разница, в любом случае что-то было. Юрка не представляет, как можно избавиться от этого клише и доказать свою «безгрешность», правда, неизвестно кому. У нас ведь решения коллективные и не к кому апеллировать, а стоять посреди площади и доказывать, что ты не верблюд, можно, но и в психушку легко угодить за неадекватное поведение, а оттуда вовсе выхода не будет. Всю жизнь утюжить волны вокруг Сахалина – невеселая перспектива даже для самого неромантичного моряка.

Куда же мы пойдем после Накаямы: на юг или сюда же?

Все же идем на юг, в Фусики. Второй день августа, Ильин день! Погода на загляденье, жаль, что долго такая не продлится: август, сентябрь, а там и задует.

Из Накаямы в Николаевск шли при ветре и волне в 7—8 баллов – остаточные явления после прошедшего тайфуна. Его «остатки» ой как дали «прикурить». На поверку оказалось, что я еще по-настоящему не оморячился: «травил» нещадно, все внутренности выворачивало, один лишь запах пищи рвотные порывы вызывал. Вообще-то, качка на буксире – совсем не то, что на обычном судне, да и болтает его посильнее. И если уж пообвыкнешь и приспособишься к буксиру и его болтанке, то на грузовых судах качка покажется мелочами жизни. Тяготы морской жизни переношу как нечто закономерное и обязательное в процессе становления. Бункеровались в Николаевске, и Ванино пока не светит. Свидание с Галей откладывается на неопределенный срок. За «сигарой» снова отправили в Мариинск.

Погода на Амуре и в этот раз пасмурная, небо все время хмурилось. Создается впечатление, что оно другим летом не бывает. Всего лишь один день был солнечным за два рейса. Но мы его использовали по полной: купались и загорали. Все остальные дни сумрачные и туманные. Сегодня солнце тоже не обещает появиться, небо в тяжелых, свинцовых тучах, готовое вот-вот разразиться дождем. Никуда оно от нас не уйдет, идем-то на юг, и в конце концов вынырнет из-за туч, точнее, разгонит и испепелит.

Минуло пятнадцать суток, как вышли из Маго. Сутки пришлось отстаиваться в Ванино, четыре с половиной – в Отару на Хоккайдо, и несколько часов тому назад пришли в Фунакаву, как раз к началу рабочего дня, в 08:00. Лето в этом году какое-то дырявое, не похожее на прошлогоднее: почти все время дуют ветры, а с ними и разгоняемое волнение, от которого укрыться негде. Простои из-за непогоды немалые, значительно уменьшающие эффективность работы буксира.

В японском Отару на острове Хоккайдо собрались шесть буксиров, и некоторые до девяти суток стоят в ожидании прохождения тайфуна. Тропические атмосферные вихри – явление сезонное, с апреля и до конца ноября в количестве 25—30 в зависимости от года – являются настоящим бичом для интенсивного мореплавания в дальневосточных водах, где особенно достается Японии. Наконец тайфун промчался, проутюжив Страну восходящего солнца вдоль ее главного острова Хонсю с многочисленными городами, и буксиры снялись по назначению. Но не прошло и двух суток, как опять сорвался сильный ветер с неопределенными перспективами, а вслед за ним и крупная волна, от которой доставалось буксиру и «сигаре». Скорость сразу же упала, и дальше продолжали двигаться едва ли не вполовину медленнее.

В Отару выходили на берег. Город посолиднее Тоямы, также много магазинов, улицы расцвечены иллюминацией, как у нас по праздникам. Истратил все полученные 5250 иен. Побывал в городском парке: деревьев мало, из развлекательных приспособлений (аттракционов) – теннисные площадки и клетки со зверушками. Впервые увидел павлина: очень красив с распущенным хвостом. На этом все развлечения закончились, почему-то нет главного в нашем понимании – танцплощадки. Какой же парк без нее? Наверное, у них свои развлечения, неведомые нам.

О японских городах у меня сложились не самые лучшие впечатления: зелени на улицах нет никакой – словно корова языком слизнула, улочки узкие, по которым взад и вперед мчатся мотоциклы на большой скорости, машины и велосипеды в местах торговли продуктами и напитками, которые довольно неприятны на вкус (напитки). Стоит какой-то противный, отталкивающий запах, возможно ранее незнакомый и потому кажущийся не самым приятным амбре. Но это в центре, а окраины городов – рассматривал в бинокль – утопают в зелени, даже домов не видно за деревьями.

Отправил Гале радиограмму о том, что будем в Ванино двадцатого – двадцать первого августа, но теперь этот интервал переносится на неопределенное время. Боюсь, что так и не приедет она в Ванино, так как через полмесяца начинаются занятия и времени не будет.

Ну и ветрище дует. Стоянка не совсем удобная, того и гляди сорвет с якоря. Машины в постоянной готовности.

Идем не в Фусики, а снова в Тояму, переадресовали уже на пути в море. Лучше бы оставили Фусики, все-таки разнообразие.

Опытные «плотогоны» говорят, что при такой погоде, как сейчас, «сигары» не потащим – опасно и почти невозможно, буксир не справится с нагрузками, да и плот может быть разбит и разнесен по всему морю. Хорошо бы! Через месяц-полтора в таким случае были бы дома.

Идем с «сигарой» все-таки в Фусики. Все же дождался Галю! Двадцать первого пришли в Ванино, а на следующий день встретил ее с поезда. Стоянка сложилась крайне удачно для нас, и она пробыла у меня целых семь дней. Какая же она хорошая, и какой я свин по отношению к ней. Много мне нужно добавить, чтобы платить ей той же монетой, какую отдает она мне. Мечтает о том времени, когда вместе будем не два-три дня, а долго-долго. Сильно переживала расставание и не хотела уезжать, а я, как верблюд, уснул так, что не могла меня разбудить. Здорово обиделась, и едва смогли помириться при расставании.

После ее отъезда наступили уныние и грусть, какая-то хандра обуяла, вся неделя с ней промелькнула как один день. Хотя немного времени она пробыла, но уже выработалась привычка: прихожу с вахты, а она встречает с улыбкой. Так хорошо, что душа радуется и парит над нами. Сейчас так и мерещится: открываю дверь, и она улыбается навстречу. Но это всего лишь мечты о прошлом, а на самом деле – открываю дверь, а за ней пустота. Прекрасные дни мы пережили. Скорее бы во Владивосток и устроиться там основательно, не довольствуясь случайными короткими встречами, так усложняющими жизнь, особенно при расставаниях.

Наступила календарная осень, и скоро погода повернет на зиму, для этих северных широт такой поворот закономерен. А там кончится наше затворничество, и отправимся домой. Вторые сутки стоим в Советской Гавани в ожидании погоды у моря. С раннего утра откуда-то сорвался свежий ветер и подул со всей своей дурной силой так, что даже в закрытой бухте изрядно покачивает. Погода ни к черту: хмарь, проникающий через одежду моросящий дождик, мрачное, свинцовое небо с низкими, тяжелыми облаками, и к тому же холодно, да и настроение под стать погоде – совсем никудышнее. Чем дольше стоим, тем сильнее хочется домой. Надоело до чертиков в глазах! Почему не додумаются наши руководители давать нам возможность по пути суток на двое-трое заходить домой хотя бы через рейс? Насколько бы это улучшило моральный дух команды, все бы работали даже по году без замены и без признаков недовольства. В нашем случае поработали всего-то три месяца, и команда такая взвинченная: грызутся по малейшему поводу и даже без повода. В условиях крайне ограниченного пространства все надоели друг другу и терпеть один другого не могут. Нужна моральная и физиологическая разрядка. Без сомнения, политдеятели сразу же выдадут вердикт, что такая атмосфера – результат запущенной политико-воспитательной работы со стороны администрации, парторга и комсорга, то бишь меня. Какая тут может быть работа, если газеты получаем месячной давности, семь старых кинофильмов возим уже два месяца. Домино и шашки осточертели».

Очевидно, что вырвавшиеся слова – всего лишь крик отчаяния и ничего общего не имеют с реальной экономикой: никакая компания не позволит заворачивать судно для услады экипажа, теряя не менее недели драгоценного времени, когда день год кормит, к тому же сжигая понапрасну сотни тонн топлива на девиацию. Все-таки буксир не американский авианосец, который после нескольких месяцев дежурства заходит в такие порты, как Гонконг или Сингапур, на две недели для отдыха экипажа: государственный бюджет – это не кот наплакал. Никаким боком нельзя сравнивать несравнимое: находящиеся на государевой службе и черпающие финансы из бюджета военного ведомства корабли и суда коммерческого предприятия, зарабатывающие презренный металл для этого же самого бюджета. Интересно бы знать рентабельность такой работы с трехмесячными стоянками, черепашьей скоростью, многодневными укрытиями от непогоды. Иначе как огромным минусом она быть не может, но, как говорил старый еврей, «зато при деле».

«Все организованные доклады и лекции проходят в условиях крайней апатии, об активности и говорить не приходится: по одному, едва ли не насильно, нужно затаскивать каждого на подобные мероприятия. Собственная стенгазета? Кому она нужна, разве что для галочки о проделанной работе. Как ни старались, никто не хочет принимать участие в ее создании и хотя бы что-то написать, будто буквы позабыли и писать разучились. Провести дискуссию? Та же самая история – отсутствие малейшей заинтересованности, никого затянуть невозможно, тем более добиться выступлений на любую тему, какой бы она ни была. Даже на комсомольских собраниях, где обсуждаются вопросы, непосредственно всех касающиеся, никто, кроме стармеха и парторга, не выступает, они-то по должности обязаны. Поражают такие радиограммы из пароходства, то ли по партийной или комсомольской линии, то ли по профсоюзной: собрать восемь тонн металлолома!!! Вы адресата перепутали или белены объелись? Как может экипаж морского судна собирать металлолом? Зайти в порт, стать там на пару недель, забросив свои прямые обязанности, выведя пароход из эксплуатации, и начать бродить по окрестностям в поисках старых ржавых железяк? А потом искать, кто бы их принял и дал об этом расписку. Ну а затем доложить в своей победной реляции о выполнении. Театр абсурда! Больше всего удивляет, что не находится ни одного человека наверху, который бы встал и сказал: «Опомнитесь, что вы творите? Сапоги должен тачать сапожник, а пироги печь – пирожник». Ведь эта истина всем известна на протяжении многих сотен лет. Стоянки в своем большинстве не превышают суток, зацепили «сигару» – и в путь. Экипаж едва успевает сойти на берег на два-три часа, купить самое необходимое, да и то не всем это удается. Какое там рыскание в поисках железяк. Так что выговор мне обеспечен за невыполнение решения комитета комсомола или еще какого-то приземленного ответственного и важного органа. Ну и черт с ним, с выговором, переживем!

Сегодня Галя должна вернуться домой. Завтра жду радиограмму. Сколько еще простоим здесь, в Советской (бывшей Императорской) Гавани – темный лес. Если же стоять, то лучше всего в Японии: получили бы там свежие овощи, а то уже два дня едим суп с «рожками» или без «рожек» – в этом все отличие. Конец лета, самое лучшее время для сбора овощей и фруктов. Если сейчас их не допросишься, сколько ни заказывай в «Тормортрансе», обеспечивающем суда продуктами, то что же будет зимой и весной. Вот где бы вмешаться всем комитетам, поле деятельности огромное, но они предпочитают не замечать, вроде бы и проблемы не существует.

Шесть суток стоим в Отару, едим свежие овощи, которые у японцев в изобилии в любое время года. Но заканчивается мука, а закупать в загранпортах разрешается лишь скоропортящиеся продукты, да и то только в зависимости от продолжительности рейса, так что терпеть нужно до своего порта. Желающие ходят в город без каких-либо ограничений, но обязательно в составе групп. Я выходил всего один раз, и повторять поход нет никакого желания: заказов много, а иен мало. Как ни странно, но даже такая прекрасная стоянка начинает надоедать – все сильнее тянет домой. Кстати, еще раз о металлоломе: естественно, что в загранпортах его собирать нельзя – территория другой страны со своими законами, обычаями и традициями. Любая незаконно принесенная на судно вещь является контрабандой. А с этим шутки плохи. Можно подумать, что у нас по-другому.

В начале месяца произошел инцидент с «дедом» из-за отсутствия форсунок. Доложил ему об их отсутствии, а он в ответ: «О чем раньше думал?» Тогда написал ему рапорт, но он взорвался и потребовал второй, с моим признанием в невозможности отремонтировать третий дизель-генератор, на обиходном языке – «динамку». Я не заставил себя ждать, благо тот рапорт я написал за несколько дней до этого и все не решался отдать. Разошедшийся старший механик в возбужденном состоянии ответил, что на мое мнение о невозможности ремонта цилиндра в судовых условиях он плевал и сам сделает форсунку, а от меня потребовал, чтобы я «динамку» только запустил. Я так и сделал, она поработала два часа вхолостую, нагреваясь. Когда же взяли под нагрузку, то при полной подаче топлива она не тянет, и через пять минут работы вода нагрелась до температуры кипения – 100 градусов. На этом попытки запустить в работу прекратились, а «дед» сменил гнев на милость, и отношения восстановились. Понял, что на голом упрямстве далеко не уедешь.

Сейчас производим моточистку первого дизеля. Поменяли цилиндровые втулки и поршневые кольца. Посмотрим, что получится, перед этим все масло было выброшено в трубу, и запасов может не хватить до Владивостока.

Все время штормовая погода, и конца стоянки не видно. Порывы ветра таковы, что, кажется, подхватит и унесет, как Элли в Волшебную страну. Наше убежище внушает уверенность и защищает от непогоды. Лишь при сильнейших порывах ветра переводили машину из пятнадцатиминутной в постоянную готовность.

Завтра приходим в Фусики. В Отару простояли двенадцать суток, и уже октябрь на календаре, не за горами зима, пора бы нам завязывать с «сигарами», а то вполне можем доиграться. Как раз тот случай, когда риск не оправдывает средства: в нашем положении – буксировку плотов. После десяти суток стоянки предприняли попытку следовать в порт назначения, но пройдя часов восемнадцать, вынуждены были повернуть обратно из-за подхода очередного циклона. На этот раз идем четвертые сутки в достаточно благоприятных погодных условиях.

Сегодня получили указание следовать после выгрузки во Владивосток и там взять баржу в бухту Владимира на Приморском побережье, а потом снова во Владивосток, затем после моточистки идти к рыбакам за рыбой в район Курильских островов. Перспектива не ахти какая, но все же не нужно трястись за «сигару». Главное – идем домой, а там, смотришь, вдруг и переиграют, оставив без рыбы.

Первая «динамка» работает нормально, но масло тоже кидает в трубу, правда, поменьше. Притерли клапаны второй «динамки», но при этом умудрились сломать корпус привода топливного насоса. Кое-как его все-таки слепили. Все больше озабочивает расход масла, хорошо, если хватит до дома. В противном случае день-два придется добавлять уже отработанное.

Перебросились с Галей радиограммами. Настроение у нее бодрое в предвкушении встречи. У меня такое же.

Снова на Амуре, хотя сегодня двадцать второе октября. А затолкали нас сюда таким образом: пришли во Владивосток согласно указанию, полученному еще до подхода в Фусики. С приходом стали на Гайдамаке. Через день поступает новое указание, отменяющее «рыбное дело» и ставящее иную задачу: идти в Амур и спустить две «сигары» из Мариинска до Де-Кастри. Затем следовать в Ванино, взять там обвязки для «сигар» и притащить их в Мариинск. На обратном пути в Николаевске, почти на выходе из Амура, прихватить две баржи и доставить их в Тетюхэ. Вот такая свистопляска, сам черт ногу сломит с этим слаломом. Очень похоже, что следы запутываем, чтобы никто не догадался. Как показывает практика, чем грандиознее задачи на будущее, тем меньше вероятность их исполнения, но не со стороны буксира, а с точки зрения управленческих решений, которые иногда меняются по семь раз на дню. Как бы нас в верховьях реки льдом не прихватило, каковой наверняка уже затронул мелкие речушки, притоки Амура.

Домой съездить не удалось. Галю не вызвал, так как сам надеялся ехать, хотя простояли суток пять.

Уже восемь суток, как вышли из Владивостока. Нам не забыли подкинуть попутной работы: из Ванино до Николаевска-на Амуре тащили лихтер, затем часть обвязывающих «сигары» концов отдали в Маго. Ночью по реке судоходства нет, створные знаки не горят, и лоцманы не рискуют брать на себя ответственность вести буксир вслепую. «Ночью все кошки серы», – что уж говорить про невидимый фарватер. Так сутки за сутками, и рейс оказывается вдвое длиннее.

Пришли в Мариинск, а там стоят четыре готовенькие «сигары» и ни одного буксира, не считая нашего. Ну, думаю, снова влипли, не миновать «сигары», но обошлось – ушли «пешком», без котомки за плечами. В четыре пополудни должны отправиться в Николаевск, взять там баржи – и в сторону Владивостока, а там что будет.

Амур сейчас разлился широко, питаемый постоянными дождями, красив осенней красотой с еще не опавшим багрянцем листвы по обоим берегам, а вода потемнела и приобрела какой-то тяжеловесный оттенок, сходный с морской бездной; похоже, готовится к ледоставу, почти физически ощущаешь ее кажущееся увеличение плотности. И все-таки летом река выглядит намного веселее, хотя разноцветия поменьше, в основном зеленые заросли, отражающиеся в воде вместе с облаками, но эти сравнения справедливы лишь в летний солнечный день, каковых бывает не так уж много. Округлые вершины сопок покрыты белым снегом, который уже не растает до весны. Температура воздуха не поднимается выше +2 градусов, а по ночам приближается к —10. Вот-вот начнется ледообразование, и тогда «кто не спрятался, я не виноват». В заберегах по утрам проглядывает еще тонкий, прозрачный ледок.

Во Владивостоке ко мне на буксир пришел Толя Яковенко – и каким только ветром его занесло. Демобилизовался, работает токарем, поступил заочно в Уссурийский сельскохозяйственный институт.

Съездил к Валерке Дмитриеву. Живет один в ожидании вызова во Вьетнам, где надеется поработать на буровых нефтяных вышках, вернее, их обеспечении. Пошли в город и встретили Юрку Лаврова: троица образовалась. Он стоит в ремонте во Владивостоке на «либертосе» «Карл Либкнехт», так что на ловца и зверь бежит. Через недельку и мы почти рядом встанем. Все-таки веселее будет вдвоем, да и поговорить будет о чем длинными зимними вечерами, не то что при встречах накоротке.

Уже второй месяц наш «Неприступный» стоит ошвартованный к борту парохода «Долинск» в ремонте. Плановый срок окончания ремонта – пятнадцатое января, в самый разгар зимних холодов. Разобрали первую «динамку»: подшипники годятся только на металлолом. Рамовые уже сменили, остались мотылевые. По всей вероятности, ремонт затянется именно из-за них. Но я намереваюсь уйти в отпуск при первой же возможности и держу себя в постоянной готовности, чтобы в случае подвернувшейся оказии не задержаться с передачей моего заведования, да и не оставлять после себя спрятанные огрехи, дабы потом не вспоминали недобрыми словами, как-то не с руки.

Но вскоре все поменялось, и если сначала думал об отпуске после того, как соберу злополучную «единицу», то пришлось изменить намерения из-за Гали. Отпуск задерживали те самые мотылевые подшипники, и отдых переносился на конец января – начало февраля. Но Галя перемешала все карты, сказав, что не может больше переносить разлуку и после пятого декабря уйдет с работы и приедет ко мне. Квартиру пока снимать нет смысла, так как через два-три месяца уйду в отпуск и уедем месяца на три-четыре. Поэтому решили: ухожу в отпуск, а по возвращении устраиваемся в городе «капитально».

Вчера и сегодня ждал Галю, но так и не дождался. Обещала написать письмо с сообщением о приезде, но никакой весточки так и не получил. Подожду еще и завтра, все-таки недаром говорят, что самое трудное – ожидать и догонять.

Прошло более полугода со дня последней записи, что объясняется совсем легко: пишу я в основном от скуки, а за прошедшее время скучать не приходилось – со мной была моя Галя. Приехала она ко мне, кажется, шестого декабря, и уже девятого я был в отпуске. Зимой с отпусками проблем нет, дают по первой заявке, разве только в ремонт не все хотят идти. До Нового года успели добраться к ее родителям в иркутскую деревню Косая Степь. Прожили там около двадцати дней, как раз в период самых трескучих морозов – до —45 градусов. Деревня – самая что ни есть глухомань. Добирались туда самолетом, а обратно около двухсот километров в кабине грузовика. Впечатления от той глуши не самые лучшие, не в пример приморской Манзовке.

Из Сибири заехали в Улан-Удэ, к Галиной подруге и пробыли у нее три дня: посмотрели «Лебединое озеро» в постановке местных артистов бурятского театра. Домой попали к тридцатому января, к годовщине нашей встречи».

На этом записи, или, лучше сказать, нерегулярный дневник, прерываются на целое десятилетие, за которое произошло множество событий в жизни молодой семьи и в карьере Михаила. Он успешно преодолевал ступеньки карьерной лестницы и стал старшим механиком, постоянно совершенствуясь. Начав стармеховскую деятельность с малых судов с главными двигателями небольшой мощности, он долго на них не задержался и спустя непродолжительное время уже работал на крупных судах загранплавания. Начинал с лесовоза «Кунгур» из серии польских шеститысячников типа «Волгалес», а затем на новых быстроходных югославских твиндечных пароходах типа «Пула» и японских сухогрузах типа «Омск».

Но с тех пор, как он однажды попал в список способных ледокольных специалистов, ледокольная служба уже никогда о нем не забывала, и будущая работа связала его с ледоколами, хотя он этому не очень-то противился.

Семья за десятилетие удвоилась: родились и подрастали сын Дима и дочь Светлана. Отношения в семье остались добрыми и любящими, улеглись страстные душевные порывы, и жизнь стала уравновешенной и прогнозируемой. Но так лишь казалось со стороны: на самом же деле, несмотря на прошедшие годы, тяга к дому ничуть не ослабла – наоборот, тоска в течение длительных рейсов становилась все более ощутимой и болезненной, растягивая время в бесконечность, словно он куда-то летел с околосветовой скоростью. Неизвестные и экзотические страны уже не манили своей первозданной загадочностью. Расставания и встречи по-прежнему вносили свой определяющий вклад, совершая рывки и оголяя нервы. С ними все труднее было бороться, особенно после долгих отпусков, когда привыкал к береговой жизни и семейному укладу.

В пароходстве существовала система ротации: проработав несколько лет на судах загранплавания, старший командный состав судов переводился на каботажные суда арктического плавания или ледоколы сроком на два года. Но, по сути дела, это был всего лишь рычаг в руках службы кадров и соответствующих профессиональных служб. Немало было тех, кого это не касалось, и они никогда не бывали за полярным кругом. А если человек провинился, хотя официально ему предъявить было нечего, тут же вступала в действие ротация. Или же нужно было направить на ледоколы надежных и перспективных руководителей, если они того не жаждали. В таких случаях тоже применяли этот же рычаг.

Но такой прием со старшим механиком Михаилом Ляхоцким не сработал, потому что не понадобился: кандидат на ледобой не выразил какого-либо недовольства и несогласия с предложением возглавить машинную команду линейного ледокола. Он в мыслях вернулся к началу своей трудовой деятельности, когда работал четвертым механиком на дизель-электроходе «Енисей», который хотя и не был ледоколом, но имел усиленный ледовый пояс и в несложных ледовых условиях исполнял обязанности ледокола. Многомесячные рейсы на сухогрузных судах изрядно ему надоели по единственной причине – из-за многомесячных разлук с семьей, и ему казалось, что работа на ледоколе все-таки предоставит большие возможности для встреч с семьей, а чем это обернулось, читатель уже знает из предыдущего нерегулярного дневника: «И это все о нем».

Но обо всем по порядку! Минуло десять лет, и сегодня 29 июля 1970 года. Много воды утекло за эти годы, произошло множество изменений и событий в стране и мире. Михаил превратился в матерого механического зубра, которому по плечу суда любого назначения

Продолжаем страницу за страницей открывать найденный первый по записям дневник, пропустивший очередность и оказавшийся последним.

«Неисповедимы судьбы людские, моя тоже не является исключением. Не знал и не ведал, что так скоро окажусь вместо знойного юга на севере дальнем. А произошло это следующим образом.

Домой пришли на теплоходе «Новиков-Прибой» югославской постройки, который имел главный двигатель 12 тысяч лошадиных сил, что позволяло развивать скорость до 20 узлов, под стать пассажирскому судну, хотя из них тоже не каждому под силу. Девятого января пришли, и я сразу же списался с судна, а двенадцатого был уже на курсах повышения квалификации, обязательных каждые пять лет. Проходил на них до шестого апреля, правда, еще в самом начале учебы кадры пытались выдернуть на дизель-электроход «Пенжина», но я уперся, и вроде бы отстали, хотя в любом случае пообещали после курсов отправить на дизель-электроход».

«Пенжина» была двоюродной сестрой «Енисея», на котором Михаил начинал свою трудовую деятельность в Дальневосточном пароходстве. Оба дизель-электрохода имели практически одинаковые характеристики, но «Енисей» построили в Голландии, а «Пенжину» – в СССР, на этом различия заканчивались. Одно лишь это свидетельствовало о ее более сложном «характере».

«После окончания курсов безмятежно гуляю апрель и май, разъезжаю между Манзовкой и городом, и вдруг в начале июня, хотя мой отпуск до семнадцатого июля, вызывают в кадры и предлагают идти главным механиком на ледокол «Ленинград». Возражать особенно не стал, так как впереди светил худший вариант с какой-нибудь «Пенжиной», и согласился при условии, что дадут хотя бы июнь догулять. Согласились.

В начале июня всей семьей, со Светкой и Димкой, съездили на неделю в Манзовку на прополку огорода, затем с Галей с девятого по двадцать первое июня провели в доме отдыха, временами сосредотачиваясь на покраске пола в квартире, но доброе дело до конца так и не довели. В Манзовке с отцом поработали ударно на покосе сена и даже подсохшее начали убирать. Тридцатого июня меня снова вызвали в кадры, и я уже точно знал зачем. Первого июля прошел медицинскую комиссию и через пару дней на ледоколе «Москва» отправился в Арктику догонять свой ледокол. За пятнадцать дней дошли до мыса Шмидта, а там пересел на портовый ледокол «Василий Поярков», на котором обитал около трех дней, дожидаясь оказии на свой ледокол, после чего на «московском» вертолете доставили до «Ленинграда». Вот уже три недели, как я исполняю обязанности главного механика на своем новом, современном ледоколе».

Тогда Михаил не мог знать, что «Ленинград» станет отправной точкой во всей его дальнейшей морской карьере.

«Дома вроде бы все хорошо, по крайней мере, так сообщает Галя. Димка учится хорошо, Светка уже знает все буквы и считает до десяти. Ей не было еще и четырех лет, когда она уже освоила эти азы. В середине апреля здорово приболела, две недели лежала в изоляторе городской детской больницы. Свидание с ней было возможно только через окно, благо ее палата на втором этаже. Совсем дошла, даже светилась вся, как матовое стекло, когда мы ее забрали тридцатого апреля. Диагноз: бронхиальное воспаление легких, и температура несколько дней держалась в пределах 39—40 градусов. После больницы понемногу начала приходить в себя в домашних условиях. С начала июня определили ее в санаторный садик в районе станции Океанская. Ей там понравилось, да и в пятницу отпускают домой, чтобы вечером в воскресенье быть на месте. Должна пробыть в этом садике до декабря, дай бог, чтобы поправилась.

В Манзовке дела похуже: маме вырезали в октябре 1969 года две трети желудка, и хотя с той поры прошло много времени, заметного улучшения в ее состоянии по сравнению с дооперационным периодом не наступает. Собирается поехать на курорт в Шмаковку, не знаю, как это у нее получится. По курсовке обещают принять до десятого сентября. Отец чувствует себя неплохо, но подозреваю, что бодрится, больно уж много забот по хозяйству, и приходится вкалывать от зари до зари, хотя и сам не знает, во имя чего, скорее всего, по многолетней инерции, как было пять, десять, двадцать лет тому назад. Купил себе мотоцикл, о котором долго мечтал, правда, без коляски, но мощный «Иж-Юпитер», который я обкатывал: ездили на нем на покос, неплохо получалось.

Алла и Валя на местах, обживают Крайний Север, особых изменений у них вроде нет, хотя правду вряд ли скажут.

Снова, в который раз в «полярке», на этот раз в самой что ни есть натуральной, на самом мощном по нашим временам ледоколе, которых у нас в пароходстве целых три – по 26 тысяч лошадиных сил на гребных валах. Бывалые полярники говорят, что Арктика в этом году тяжелая. Поздно пробились к Певеку, уже середина лета, а льды все жмут, не собираясь уходить на север, и не тают. Мы работаем на плече от мыса Биллингса до Амбарчика, уже второй караван привели сюда, а до этого таскали до Певека, ибо до сегодняшних пунктов ранее не было «дороги», мощный припай даже близко не подпускал. Прописали меня на ледокол в случае благоприятного исхода на два года, получается, что в лучшем случае я смогу уйти только летом 1972 года. Ну а если «по-плохому», то в любое время.

План на эти годы ориентировочно таков: до ноября – Арктика, с ноября до января – ремонт во Владивостоке, затем с января до мая – дежурство в Нагаево, май-июнь – предарктический ремонт, июль-октябрь – Арктика, а потом до июня 1972 года – ремонт во Владивостоке. Получается по предварительной оценке, что из этих двух лет один год буду дома – не так уж и плохо, раньше такого не случалось. Деньги здесь платят неплохие, жаловаться не приходится, правда, Светку наряжать не во что будет, ледокол-то каботажный и за границу не ходит. Придется рассчитывать на старые запасы в течение предстоящих двух лет. После отбытия своего «срока», как меня заверили в службе судового хозяйства, вправе выбрать любой пароход с работой в нужном мне направлении. Неплохая перспектива, но поживем – увидим, мало ли что обещают, за два года много воды утечет, да и несколько напоминает Ходжу Насреддина с обещанием научить ишака разговаривать.

Помаленьку осваиваюсь, все пока крутится нормально, в штатном режиме. Три дня писал и составлял ремонтную ведомость: планируют с первого ноября поставить в док на «Дальзаводе», и я начал к этому готовиться, по своей давней привычке, заранее, отмечая необходимое в своем «гроссбухе».

Из дома пока ни одной весточки не получил, хотя сегодня уже шестое августа. То ли мои письма не доходят, то ли не спешат на них отвечать. Отправил с попутчиком фотографии, в основном Светка на них позирует: снимки в последние домашние дни, почти две пленки ей одной посвящены.

Сейчас идем на «кромку» льдов в район Ванкарема, где планируем взять тысячу тонн топлива, которых должно хватить до конца навигации, и по мере освобождения танков приступим к их чистке, готовиться к докованию.

На днях получил из дома сразу два письма, первое из моих где-то затерялось – и следов не осталось. Домашние дела оставляют желать лучшего: Света снова три недели проболела, в садик не ходила, мать в городской больнице лежала. Димка из Манзовки вернулся негодяй негодяем: делать ничего не хочет и, похоже, даже читать разучился, эволюционирует задним ходом. Совсем разбаловался и от рук отбился, чистый анархист. У Гали тоже настроение упадочное: в последний раз расстались с некоторым, едва ощутимым холодком. Написал покаянное и самобичующее письмо, сам не знаю почему и в чем виноват.

Позавчера перед нами выступал пароходский музыкальный ансамбль «Сувенир». Привезли его сюда за тридевять земель повеселить одичавших арктических трудоголиков, которые месяцами никого, кроме белых медведей и моржей на льдинах, не видят – обросли тундровым мхом совсем. Поют хорошо, но музыкальное сопровождение, даже для неизбалованных слушателей, иначе как белибердой назвать нельзя. Где только понабрали этих лабухов? Может быть, первых попавшихся из захудалого ресторана, прельстив хорошим заработком? И такие сгодятся для полярных отшельников.

Сегодня очередной праздник: День авиации, а у нас на борту остались только два авиатехника, пилот-вертолетчик улетел домой в Москву.

С работой пока проблем нет, все идет хорошо, ничего порядочного (тьфу-тьфу) еще не сломалось, всегда бы так.

Позавчера почти по чистой воде в одиночестве прошли от мыса Шмидта до Айона. Вывели одинокий танкер от мыса Шелагского и снова вернулись к Айону – вторые сутки стоим без работы, что не может не радовать. Льдов стало совсем мало, а подходящих судов тоже нет. Казалось бы, самое удобное время проскочить безболезненно по восточной части Северного морского пути, ан нет, наверное, дожидаемся подхода льдов, иначе какие же мы «полярники». Но в Певек почему-то не пускают, даже вертолету не разрешили посадку. Сегодня отправили геликоптер за почтой, но выскочивший «Жеребец», начальник штаба восточного сектора арктических операций Жеребятьев, не разрешил ему приземлиться и прогнал назад – остались мы при своих интересах. Откуда только берется такое отношение – осложнять людям жизнь даже там, где этого совершенно не требуется. Ведь сам когда-то плавал и должен прекрасно понимать, что значит для мореходов полученные из дома письма. Если обозлился на кого-то, то разбирайся с ним, не срывай свою злобу на невинных душах, для которых весточка с большой земли – как лучик спасения для терпящих бедствие.

Почты нет уже целых десять дней, как и свежих овощей в самый разгар сезона. Провозглашенный принцип «Все для блага человека» остается лишь на бумаге, ни к чему не обязывающим лозунгом. «Полярники» у нас герои только на первых полосах газет, а до того, как они живут и снабжаются, никому дела нет: «Петух прокукарекал, а там хоть не рассветай». Дома сейчас овощи некуда девать, и они в значительном количестве сгнивают, а на наши проблемы с продовольствием в самое урожайное время года, похоже, наплевать. На другие ледоколы подвозят дизель-электроходами огурцы и помидоры, а мы почему-то ждем «Лазарев», который двадцать первого августа вышел из Владивостока и не ранее первого сентября подойдет к мысу Шмидта. И это в лучшем случае, если его не начнут «потрошить» по пути в бухты Угольную и Провидения, как и в прочие не столь обетованные места. Даже капусты свежей на борту нет, хотя продукт не скоропортящийся. «А в остальном все хорошо, прекрасная маркиза!»

Вчера организовали КВН между палубной и машинной командами, все-таки какое ни есть, но разнообразие и развлечение. Победила палуба, а я был в составе жюри и сегодня чувствую себя довольно неловко. Вся машинная команда жалуется, что их засудили – обычная логика побежденных. Никоим духом не ожидал, что так болезненно воспримут поражение.

Погода средней паршивости: температура немного колеблется около +2 градусов «жары», солнце лишь иногда пробивается сквозь туман, вынырнуло, словно дразнясь, и снова нет его.

Будни настолько однообразны, что и писать не о чем. Второго сентября «Лазарев» наконец подвез свежие продукты, в основном овощи. При швартовке к нему повредили шлюпку левого борта, уже неделю самодеятельные ремонтники возятся с ней, заделывая просчеты «опытного полярного капитана», как он сам себя именует, впрочем, и «на старуху бывает проруха».

Погода, похоже, наладилась, подул свежий юго-восточный ветер и отогнал лед от берега, оставив нас без работы, о чем мы не очень-то сожалеем. Но капитан практически самовольно берет подходящие суда под проводку. Штаб арктических операций работает отвратительно, не давая никаких четких распоряжений. Зачастую, закончив проводку очередного каравана, не имеем никаких указаний о дальнейшей работе, то есть остаемся предоставлены сами себе. «Авось» и неразбериха везде, а человеческое отношение, как всегда, в громадном дефиците. Наверное, мы давно уже привыкли жить по приказам командно-административной системы и другого не знаем. Бьем по «хвостам», обманывая самих себя и делая вид, что все идет по плану. Полистаешь газеты – там сплошные успехи, а на самом деле картина совершенно иная. Творится много лишнего и неоправданного, иначе чем разбазариванием ресурсов такую суету назвать нельзя. Все вроде бы при деле, а какой ценой обходится – никого не интересует.

На днях получил сразу три письма. Дома все в порядке, судя по описанию. У Юрки Лаврова какие-то проблемы, но конкретного ничего не называет.

В первой сентябрьской декаде было по-летнему (в арктическом понимании) тепло и работы почти не было. В последние пять дней погода и вслед за ней ледовая обстановка резко изменились: направление ветра перекочевало на северное, и он нагнал порядочно льда, что и вынудило нас носиться от мыса Шмидта, недалеко от которого проходит кромка льдов, до мыса Шелагский, на подходе к Певеку. Выводим суда на кромку в обоих направлениях. Вчера вывели двадцатитысячный танкер, который сначала вела «Москва», а потом в помощь к ней подключились и мы и на последнем этапе остались в одиночестве, без «Москвы» – сами управились. А у Шелагского нас снова кто-то ждет. Наверное, теперь до конца навигации будет непрерывная работа по челночному варианту, все к этому идет – то густо, то пусто.

Получил недавно из дома посылку, но все помидоры и огурцы испортились, больно долго она гуляла по судам, прежде чем попала к адресату. Вдобавок при передаче с судна на судно с ней не очень-то церемонились, перебрасывая словно мяч, ну и досталось содержимому.

Приступили к большой, грязной и тяжелой работе по чистке топливных танков, а всего их сорок четыре, объемом 6500 кубических метров – просто колоссальное количество, и если предоставить работу по ним заводу, то и средств, отпущенных на ремонт, может не хватить на одну лишь зачистку топливных танков. А тут экипаж сделает своими руками за копейки.

Наступил октябрь, пять суток стоим в Певеке без работы. Прежние опасения, к счастью, не оправдываются, и ледовая обстановка по-прежнему удобоваримая. Из Певека и с Колымы осталось вывести всего лишь пять судов, два из которых будут вот-вот готовы, и «Ленинград» сразу же возьмет их под проводку. К середине месяца должны подойти два дизель-электрохода, своего рода полуледоколы, корпус-то у них ледокольный, а главный двигатель обычный, и до ледокольной мощности им как до Киева пешком: «Ангара» и «Енисей», с которым так много связано. После их выгрузки должны отправиться в нашу сторону, домой. А вдруг пораньше отпустят, если ледовая обстановка резко не изменится, благо сейчас она для настоящего времени года очень уж хороша. Впрочем, лучше уж не гадать на кофейной гуще, но хотя и понимаешь всю эфемерность и зыбкость предположений, голова работает на автомате в домашнем направлении.

В Певеке скукота несусветная, поразвлечься негде и нечем, даже приличного ресторана нет, его обязанности исполняет какое-то несуразное заведение: что-то среднее между обычным кабаком, как у Гиляровского на Хитровке, и каким-то шалманом. Что же говорить о более серьезных вещах: музеях, театре, даже самобытном чукотском, – ничего подобного и в помине нет и не предвидится. Грязь, слякоть, знаменитый угольный террикон, издали похожий на древний погребальный курган. До того ли местным жителям, большинство из которых временщики, приехавшие по контракту, соблазненные «длинным» рублем: кто на сезон, а иные на годы. Вот это самое ощущение временного нахождения на этой неприветливой территории превалирует и не позволяет относиться по-человечески хотя и к временному, но все-таки месту своего проживания и всему окружающему, и особенно к столь уязвимой арктической тундре. По большому счету, нет ничего более постоянного, чем временное. Все мы временные на Земле. Жить и мыслить, что скоро начну жить по-настоящему где-то в другом месте, становится твоим продолжением и уже вряд ли когда-нибудь изменится.

Забирались втроем на самую высокую сопку, откуда на много километров вокруг видно тундровые окрестности, уходящие в бесконечную даль и сливающиеся с северным неярким небом. Пообедали у костра и, уставшие до изнеможения, возвратились на ледокол. Магазины пусты, даже взгляд не на чем остановить. Понятно, что торговые сети припрятывают дефицит на время навигации, чтобы пришлый люд не смел прилавки очистить, оставив местных жителей на голодном пайке, но хотя бы что-то можно было оставить и для приезжих, они все-таки не для развлечений сюда прибыли. А так хоть закрывай магазины, ничего в них нет.

Совсем без дела здесь торчим. После Певека провели два парохода и почти трое суток дрейфовали у мыса Биллингса. Вчера получили указание срочно идти навстречу теплоходу «Поронайск», который долго не мог выйти из Колымы из-за осадки, слил все топливо и в итоге остался без него, но перескочить бар реки сумел. Нам-то и нужно снабдить его топливом, чтобы он не остался в положении несамоходного лихтера, без двигателя и ветрил. Но при более точном подсчете выяснилось, что топлива у него хватит до Провидения, где и забункеруется – хитрил старший механик. Так что наш скачок ему навстречу совершенно бесполезен, хотя, как немногим позже выяснилось, оказался очень даже своевременен. Обстановка и ситуация меняются с калейдоскопической скоростью: то, что еще вчера было непререкаемым, сегодня уже не имеет смысла.

Стоим у мыса Шелагского, спрятавшись от сильного волнения и северо-восточного ветра под самым берегом, где передали топливо «Поронайску». Скорее всего, поведем его на восток, но за мыс Дежнева нас пока выпускать не собираются, непонятно почему. Сильно походит на устоявшуюся инерцию мышления: если ты ледокол, независимо от того, нужен ты или нет, должен находиться в Арктике до самого конца навигации и уходить последним, закрыв за собой калитку Берингова пролива.

Месяц тому назад отремонтировали поломанную шлюпку левого борта, поврежденную при швартовке к танкеру «Лазарев». Сегодня наступил черед правой шлюпки, которую теперь будем ремонтировать и доводить до ума.

Поджимаем чистку танков. Большинство почищено, осталось всего лишь 14 из первоначальных 44, но тут уже не разбежишься – все они заполнены топливом, которое раздаем по крохам всем желающим, и как только пара танков освобождается, сразу же набрасываемся на них, и через сутки танки блестят, как медный таз на солнце. Все-таки придется сливать остатки топлива в Провидения и, если позволит погода на переходе, будем чистить оставшиеся.

Вчера стал свидетелем неприятной сцены: старший механик и старший электромеханик стали выяснять, кто из них по рангу старше и кто кому должен подчиняться, как в детском саду, но покруче будет, да и вряд ли помирятся скоро. Не удалось их ни примирить, ни доказать каждому его настоящее место. Электромеханик ведет себя довольно агрессивно, оскорбил старшего механика. В первую очередь срываются с катушек самые нетерпеливые, дай только повод.

Сегодня у нас праздник: в 19:00 снялись из Певека назначением на Провидения, а там уже некуда, только на юг, домой. В Провидения должны сдать тысячу тонн топлива, на что уйдет около двух суток, и полагаю, что девятнадцатого-двадцатого октября будем дома. Сейчас ведем из Певека «Бухару», неизвестно каким образом в нем оказавшуюся, вроде бы из Тикси лес привезла. Певек требует много леса для изготовления подпорок (рудостоек), кровель многочисленных шахт и рудников, расположенных в его зоне влияния.

Получили почту, но мне, к великому огорчению, ничего нет. Ну да ладно, скоро встреча, и без писем можно обойтись.

Сегодня, тринадцатого октября, в 07:10 снялись из Провидения домой, идем на восьми дизелях. Сначала ветер был справа по корме, но зашел прямо в правый борт и покачивает чувствительно, мешая чистить танки.

Вчера, накануне выхода, ходил в поселок, купил себе ботинки на меху, впервые такие попались, которые пришлись впору на мою ногу. Кроме двух бутылок шампанского, ничего интересного не нашел.

По предварительным скромным подсчетам, из расчета скорости в 18 узлов, хотя идем всего лишь по 17, должны вечером в воскресенье быть на подходе к дому.

Идем в среднем по 18 узлов, несмотря на яростное сопротивление штормов и проносящихся циклонов, постепенно озверевающих по мере приближения зимы.

Если в Охотском море не прихватит по-настоящему и к нему мы подойдем завтра в полдень, то поздно вечером в воскресенье, вероятно, все же успеем подойти на рейд Владивостока.

Бежали мы, бежали, выжимая все возможное из полного хода, надеясь завтра к полуночи прибыть в свой родной порт, но вчера получили «просьбу», равную приказу в вежливой форме: подойти девятнадцатого к 15:00! Похоже, готовят торжественную горячую встречу, а нам она словно кость в горле, каждая минута на счету, растягивающаяся в часы ожидания. В лучшем случае на 15 часов позже домой доберемся. Хорошо, если не набегут разные начальники и начальнички, тогда придется еще часа два-три на ледоколе сидеть. Дал своим радиограмму, чтобы встречали, но не надеюсь, встретят ли? Димке школьные занятия нельзя пропускать, Света в садике, а Галя на работу собиралась с середины октября выйти – времени на встречу не оставалось. Попытка не пытка, а вдруг получится?

Погода последние дни держится все еще в сентябрьском режиме, тепло и два дня не качает, словно обеспечивая безопасность при чистке оставшихся танков. Оставался еще один топливный танк, который было невозможно почистить ранее из-за наличия в нем топлива. Надеюсь, завтра сожжем остаток и к приходу закончим большое неблагодарное дело.

Тепло еще не ушло из наших краев, сегодня даже вечером, в 20:00, в проливе Лаперуза температура была +12 градусов. С 17 часов идем на четырех дизелях, надеясь утром девятнадцатого подойти к острову Скрыплева, за которым начинается акватория порта, там стать на якорь и к 15:00 подойти к одиннадцатому причалу, где нас, по всей вероятности, будут встречать.

24 января 1971 года! Минул еще один год среди многих других, одни из которых забываются, а иные остаются в памяти на всю жизнь. Каков будет наступивший и сколько их осталось впереди? Приходит иногда назойливый вопрос, на который невозможно ответить. Хорошо, что никому не дано об этом знать! Прошедший для меня сложился совсем не плохо: более восьми месяцев я был дома, а таковое все равно что нежданно полученное наследство или клад, обнаруженный рядом с домом.

Девятнадцатого октября около 16 часов нам, ледокольщикам, устроили торжественную встречу на причале морского вокзала. По такому случаю даже отец приехал из Манзовки вместе с Гайдабурой, моим зятем. Потом был еще «ледокольный огонек» в Доме культуры моряков, удался на славу, даже не ожидали такого.

Вскоре после прихода стали на ремонт в «Дальзавод» с предполагаемым сроком окончания двадцатого декабря. Фактически вышли из ремонта лишь семнадцатого января, почти на месяц позже. Ремонт по большей части планировался доковый, куда поставили четвертого декабря, а выпустили только пятого января. В доке при ремонте левого вала, вернее его ревизии, так как никакого ремонта не было, заводские «специалисты» из рабочего класса разломали полумуфту, напрессованную на гребной вал, а сделать ее силами одного из лучших заводов Приморского края, если не самого лучшего, «Дальзавода», не смогли. Такова эстетика труда на рабочем месте. Нашли единственный выход: сняли аналогичную муфту с ледокола «Москва», расточили на наш размер и установили на гребной вал. Вся операция заняла более полумесяца, и потому в рейс мы вышли не третьего, как планировалось, а лишь двадцать первого января. Но нет худа без добра, как говорит пословица: не случись поломки муфты, давно стояли бы в Магадане. Именно стояли бы, так как, по статистике прошлых лет, практически весь январь ледоколу в Магадане делать нечего, там управляется небольшой портовый ледокол «Ерофей Хабаров», приписанный к порту. В противном случае привязались бы кормой к свободному причалу и каждый раз при приходе транспортника отскакивали бы на рейд дрейфовать до следующей оказии, то есть гоняли бы нас по всей бухте все кому не лень. Такое «удовольствие» продолжалось бы минимум недели две, разлагающе действуя на команду в самом начале четырехмесячного бдения, после которого очень тяжело входить в ритм работы с нелегкой многомесячной перспективой. Прибытие ледокола к началу серьезного ледообразования, которое не под силу портовому ледоколу, совершенно меняет картину для становления команды как сплоченного коллектива, ибо работа и движение отвлекают от невеселых дум после домашних будней. А они еще долго будут вспоминаться как светлое пятно, выбрасывая из памяти негативные моменты, без которых обойтись невозможно. «Дорога ложка к обеду!»

Дома все идет своим чередом, без неожиданных катаклизмов. В конце октября Галя намеревалась пойти на работу в библиотеку, но я отсоветовал. Потихоньку ищет более интересную, чем в библиотеке, работу. Больше всех обрадовал Димка: он уже «хорошист» в школе, несмотря на недавнее «разложение» у деда в деревне. Создается впечатление, что его не очень-то занимают школьные отметки и включается лишь тогда, когда почувствует интерес к предмету. Свободный художник, никак не привыкший к обязательности и ответственности. Остается верить, что такая ипохондрия пройдет с переходным возрастом. Света до июня будет ходить в санаторный садик, хотя здоровье у нее восстановилось и болезни, надеюсь, остались в прошлом. Повезло по воле случая: по всей вероятности, в декабре в тот садик не было поступления детей накануне Нового года, поэтому всех, кто ходил туда раньше, оставили еще на одну смену. Конечно, это к лучшему: там воздух намного чище городского и детей можно дольше держать на улице, забавляясь с черными белками-попрошайками, скачущими по хвойным лапам вековых мачтовых сосен в зависимости от погоды.

В деревне отец с матерью живы и здоровы, правда, мать нет-нет да прихворнет из-за удаленного желудка. Наконец достал ей путевку в Шмаковку на двадцать шестое февраля, подлечиться – может, получше себя чувствовать будет, хотя бы чисто психологически.

Ремонт в «Дальзаводе» по большей части прошел без нежелательных происшествий, не считая случившегося повреждения муфты левого гребного вала. Я быстро там освоился, появились приятели, преимущественно по алкогольной части, но для пользы дела, да и на будущее, пригодятся. Надводный ремонт был совсем небольшой, моточистку четырем главным дизелям сделали силами экипажа, и совсем недурно, предъявили с первого раза инспектору Регистра.

С выходом в рейс нас очень торопили, по приказу начальника пароходства даже в воскресенье вышли из завода. Двадцать первого, несмотря на сильный шторм, вынудили, по сути дела, выгнав в рейс, что было выполнено, но капитан, проанализировав прогноз погоды, решил по-тихому простоять ночь на якоре у острова Скрыплева, и утром следующего дня крадучись, под прикрытием берега, потихоньку направились в сторону Сахалина. Какой смысл был сниматься под вечер навстречу развивающемуся шторму, осталось неизвестным, разве что для отчетности, чтобы лишние сутки ледокол не мозолил глаза на рейде?