Его удивляло, что нет желания увидеть Нэю. Нет желания поселить её в той самой келье, павильоне, короче в своей времянке, как её ни обзывай. Очень уютной, пригожей, но созданной, казалось, лишь для одиночки. Кем, собственно, Воронов и был, невзирая на свою семейственность. Потом уже он поселил там Вегу Капустину с лошадиной кличкой Корунд. От этого по сию пору в квартире находились забавные женские вещички, которые он сложил в пару контейнеров и убрал в глубокий стенной шкаф, которым не пользовался. Шкафов там было несколько. И все наполовину пустовали.
День выдался тёплый и пасмурный. Он сел на какой-то поваленный блок от прежней конструкции прежней платформы, непонятно почему тут забытой и уже оплетённой разнотравьем. Было хорошо уже потому, что не досаждали мысли, болезни и печали, жара или холод, а также ненужные люди. Их тут просто не наблюдалось ни скопом, ни по отдельности. Никто не желал тут гулять, а другого смысла тут шататься и не имелось ни у кого. Кроме него.
И как оказалось, ещё у одного существа. У неизвестной женщины. Странно, но она подошла к нему и тоже оказалась рядом. В общем-то, тут больше и некуда было сесть. Заготовка будущего сквера пока что так и пребывала в стадии неопределённого замысла-туманности, – то ли оформят его как место для чьего-то отдыха, то ли возведут тут какое-нибудь общественно-полезное сооружение. А может, устроят небольшой жилой посёлок для любителей тишины, природной благодати, но в сочетании с близостью к мегаполису. Ближайшие рощи перетекали где-то там, за горизонтом, в уже более солидные леса. Можно сказать, что на расстоянии вытянутой руки. А тут простиралась обширная как бы поляна.
Он даже не повернул головы в сторону женщины, углядев, что она не юная девушка, но и не старуха. То есть тот тип женщин, который его не увлёк бы ни в каком качестве, исключая служебный и обязательный. Даже сугубо зрительного и праздного интереса она не вызвала. Даже при условии, что они тут оказались вдвоём на целую поляну и близлежащие окрестности включительно. Шла, устала, присела отдохнуть. Такая же любительница безлюдных маршрутов. Может, устала-притомилась от пешей прогулки по подмосковным рощицам, может и социофобка, но вдруг решившая притулиться рядом с таким же социофобом, за которого его и приняла.
– Здравствуй, Рудольф! – произнесла она голосом, который он не признал за знакомый. Пришлось посмотреть ей в лицо. На него глядели ласковые карие восточные глаза миловидной женщины, которую он точно не знал никогда. Так он подумал поначалу. Женщину свободно облегало милое платьице, белое в чёрный горошек. Тёмные волосы украшала такая же заколка, белая в чёрный горошек. Девичья чёлка очень шла к её круглому лицу. Губы подчёркнуто пухлые, натурально румяные, нос не большой, не малый и также мило-женственный. Бровки приподнялись пушистыми кисточками над непонятно чем осчастливленными глазами.
– Вы кто? – спросил он, не узнавая её, но уже понимая, что в прошлом времени, оставшимся всё равно что на другой планете, которую покинул двадцать лет назад, её знал. Не как кого-то близкого, но знал.
– Не узнал? А я сразу тебя узнала, – продолжала она сиять, пленяя милыми ямочками. Эти ямочки на щеках…
Они были и у Лоры, давно погибшей, но кроме этой особенности, ничего общего у женщины с его первой земной женой не имелось.
– Я же Вика! Подруга Клариссы… помнишь?
– Нет, – ответил он искренне. Не помнил он никакую подругу Лоры. Не вспоминалась она, и он и щурил глаза, рассматривая её несколько скуластое, но вполне очаровательное лицо.
– Ну как же? Я ведь ещё была в тот день у вас в семейном общежитии, когда Артура-крошку Лора привезла домой. Мы сидели за столом с её родителями. Ваша мама тоже была. Недолго, правда…
– Вика? – он опешил. – Разумова?
Он начисто забыл о том, что за столом в тот день сидела эта Вика. Тихая, невзрачная девушка, она, кажется, и не разговаривала даже. Удивительно, а ведь только Лора и эта Вика, две неразлучные подружки были наделены ямочками на щеках, всегда редким и очень заметным украшением любого женского лица. А он подружку Лоры забыл. Как и не было её никогда возле Лоры. Но вспомнив, уже сам себе удивлялся. Насколько же прочно выветрилась она из памяти. Исчезла, как та самая платформа, на месте которой они с ней и сидели.
– Почему ты обозначил меня Разумовой? – спросила она. – Моя фамилия Балашова. По мужу. В девичестве я была Молочниковой.
Почему назвал так? Он отчётливо вспомнил её настоящего биологического отца Рудольфа Горациевича Разумова. Но сама Вика вполне могла и не знать того, кто её и породил совместно с матерью-кукушкой, той самой маленькой женщиной с родинкой во лбу…
– Чего сюда забрела? В безлюдье? – спросил он.
– Люблю гулять там, где нет людей, – ответила она.
– Социофоб, что ли? – спросил он.
– Нет! – она засмеялась, явив свои ямочки на округлых щеках, придававшие ей вид доброты и милоты. А если в целом, он не любил круглолицых девушек и женщин. И Лору, ставшую женой в те, навсегда сгинувшие, годы, так и не полюбил.
– У меня такой личный расклад сейчас… Дети выросли… муж вышел как бы прогуляться, да так и не вернулся по сию пору. Уже и не жду его. Так что возникает потребность определиться со своим настоящим, что да как теперь-то? Чтобы в полном уединении, без помех, начертать себе новый чертёж будущей, так сказать, контурной карты моей же будущей пространственной географии. А там уж… и за раскраску примусь. Жизнь-то впереди длинная, открытия неведомых земель тоже могут быть…
– Ты по профессии кто?
– Врач-акушер! – она засмеялась. – Сразу же после окончания Агроакадемии поступила в медицинскую. И ни разу не пожалела. Не узнал… а я поразилась, как же ты-то совсем не изменился! Всё такой же, издали заметишь, мимо взглядом не проскочишь…
– Где уж там не изменился. Дед я уже по годам. И мог бы им быть, не сложись столь трагически те события, что… У меня на Троле дочь погибла. Взрослая.
Вика ахнула, закрыла губы ладошками, – Прости, что стала причиной, мимоходом затронувшей твою трагедию, Рудик… Ой! Прости, что так сказала. Лора же всегда тебя так называла….
– Всё нормально, – он взял её небольшую ладошку в свою. – В чём твоя вина? Сам же тебе о том и сказал…
– Может, пройдёмся до той рощицы? – предложила она. – Там тень и есть место для пикника. Скамеечки, столик…
– Прогуляться, это мысль, – согласился он. – Но не ради скамеечки. Дедом я себя, всё же, не ощущаю ничуть, – он встал, ожидая, что она последует его примеру.
– Да ты и не похож на деда! – засмеялась чья-то брошенная жена, сияя своими узкими, но яркими и очевидно лукавыми глазами, девичьими ямочками, и легко спрыгнула в его руки с останца давней платформы, маленькая, гибкая, абсолютно молодая по всем тем осязательным ощущениям, что и возникли. Когда она сидела, то до земли не доставала своими ногами, и он вдруг подумал, а как она на эту опрокинутую плиту и запрыгнула-то? Он даже того и не заметил. Но приглядевшись, обнаружил, что один край плиты был намного ниже другого, утопленный в травах. Выходит, она села, а потом уж и добралась до него.
На краткий лишь миг, но миг сообщивший ему, что эта соломенная вдова готова на всё, он задержал её в своих руках. Почему возникла эта мысль? Явно вошедшая в него извне, посланная врачом-акушером с её девчоночьей чёлкой, маскирующей выпуклый лоб, считаемый ею за ту часть лица, что необходимо маскировать. Чёлка и ямочки, миниатюрная фигурка, как и беспричинный, возбуждённо-дурацкий какой-то смех, придавали ей вид девчонки, только что покинувшей школьный городок.
– Ты похожа на котёнка, – зачем-то сказал он, опустив её на землю, но не отпуская от себя. – Прыгаешь ко мне с таким доверием, будто знаешь меня.
– Разве нет? – спросила она, и ласка, томление и ожидание откровенных глаз изливались на него так, будто именно она провожала когда-то его и плакала у сетки космопорта. Ждала двадцать лет. Не забывала. И вот дождалась. Но это были чужие и тёмные глаза женщины, напрочь забытой, да и в те времена была она посторонней и всегда болтающейся где-то по краю его зрительного поля. То как подруга Лоры, то как приятельница Ксении. И никогда сама по себе не являющаяся некой самостоятельной, пусть и эпизодической фигурой. Он даже и не разговаривал с ней никогда.
– Не знаешь ты меня. Да и не знала никогда. А ведь не боишься отправиться со мной в лес?
– Как же не знала? Ты же был муж моей подруги…
– Какой именно подруги? Их же две штучки имелось у тебя. И у меня… ох! И обжёгся я в своё время, едва не подавился этими жгучими перчинками…
– Когда обжигаешься острыми перчинками, надо запить молочком, – забавляясь, протянула Вика. – Чтобы нормализовать дыхание…
– Молочком? Что есть молочко, Молочникова ты моя? Питательная жидкость для младенцев или любовное млеко для усталого путника по другим мирам? – он вдохнул запах её волос. Это был запах русских лугов, разогретой летним солнцем мяты, незримой, но где-то рядом протекающей тихой речушки. С янтарными кувшинками, прозрачными стрекозами над мелкой водой цвета раух-топаза и мерцающим, как подложка, песчаным дном. Это был запах ушедшей юности, запах земной женщины…
Он пошёл следом за ней, как если бы решил прогуляться по пространству её сна, куда она его увлекала. И он не был против такого вот путешествия. Зачем ей оно и было нужно? Чтобы воплотить в реальность свой девичий давний сон? Чтобы отомстить неверному мужу? Чтобы дать себе иллюзию возврата юности? Как ни была она молода по биологическим параметрам, и как ни съехал он сам со своих катушек, юность-то, их общая, легковесно-стрекозиная, давно сгинула, осталась всё равно что на другой планете, одинаково недостижимой ни для неё, ни для него, в какой бы сверхмощный звездолёт они ни загрузились.
Вика положила холёные и добела отмытые ручки врача на его плечи, – Какой же ты могучий, Рудик… какой же бесподобный… как был, так и остался. Только лучше. Умный же, глазами насквозь всю меня видишь…
– Эх ты, заячья капустка, – произнёс он, – сахарный ты горошек…
– Почему же заячья? – Вика как бы обиженно надула и без того пухлые губы. Играла старушка, пусть и наделённая обликом вчерашней школьницы в этом своём платьице в горошек, не иначе приобретённом в детской секции одежды. Брошенная чужая жена, решившая стать невестой, забытая подружка его же забытых давно подружек. Никакой дистанции между ними не существовало, как и бывает в тех странных снах, когда человек вдруг сближается нежно и неистово с теми, к кому ничего не питает в реальности и кого в голове сроду не держал ни единой своей мыслью.
И если ему оно было простительно в силу всегда очень сложной адаптации к земным условиям после стольких лет пребывания в других мирах, вполне объяснимой нестабильности психики, то что творила она? Какой сдвиг психики пустил её, как сорвавшийся лист с прибрежного куста, по течению мутной этой речки. Но лишь затем, чтобы сбросить её в стоячую старицу, в болотце, поросшее кувшинками, целующимися с солнечными зайчиками и завидующими прозрачным стрекозам. Им простор и небесная синь, ей укоренение в унылой тине…
Он оправдал себя тем, что она стала его первой земной женщиной в его новой земной жизни. Ни Рита, ни Нэя такой вот избранности не удостоились. Несправедливо? По отношению к Рите ничуть. По отношению к инопланетной нимфее… это был нравственный проступок. Один из череды всех прочих как бывших, так и будущих. И чем их больше, тем ничтожнее удельный вес каждого такого проступка в отдельности.
Уже на другой день он не вспоминал про Вику. И совсем скоро забыл о ней навсегда, предоставив на её усмотрение, стоит ли ей самой обременять себя воспоминанием о прогулке в подмосковной роще, о загорании на берегу мелкой речки, где только дети и купались, заходя в воду по пояс. Наверное, не стоит. Так бы он ей посоветовал, обратись она к нему за таким вот советом. Но Вика не обратилась. Она не знала его контакта, не знала места жительства, места настоящей службы. Не знала ничего. В прошлое же время обращаться было бесполезно. Да она и там такого бы не посмела, случись такое вот странное и не мотивированное ни умом, ни чувством, сближение. Вика отбыла для него в края навсегда забытых снов. А и самые неприличные сны не тревожат ничьей совести.
В ожидании земной судьбы
Подземелья Паралеи сменили наземные помещения другой планеты, секретного Центра исследований инопланетного разума, где Нэю держали первое время. Серебристые лабиринты переходов, похожие друг на друга отсеки, её маленькая уютная комната, где одна стена была большим окном, в котором земные пейзажи дышали в режиме реального времени, а не являлись голограммами как в подземном городе. Доктор Франк в первое время смеялся над ней, когда она не верила, что перед её глазами настоящая Земля. Он выводил её в парк, где гулял вместе с ней. Она могла протянуть руку, потрогать странные корявые ветви с ярко-зелёной листвой, хотя и не могла потрогать милую пичужку, маскирующуюся там и переливчато толкующую кому-то о чём-то вечном, но своём. Та улетала, ничуть не отличаясь по своим поведенческим повадкам от птиц Паралеи.
Франк помогал ей во всем, а также присутствовал обычно рядом с теми, кто изучали и исцеляли её после оказавшейся для неё столь непростой сменой одного мира на другой. И Нэе было легко от того, что Франк всегда рядом, родной, спокойный, привычный. И только через два месяца, течения которых она и не заметила непонятно почему, словно спала, но может и спала? Доктор вывел её на ослепительную поверхность вне пределов тенистого маленького парка. Яркая реальность чуть не опрокинула её, она пошатнулась, оглушённая необычными видами обитаемого ландшафта, где они оказались.
Франк привёз её в прозрачной сфере в дом, похожий на уступчатую и частично зеркальную гору, все этажи которого как бы, и разбросанные в беспорядке, всё же совмещались друг с другом, слагая из себя целесообразные геометрические формы. И этот отражающий небо и мир вокруг огромный дом располагался на фоне настоящих гор. Их более далекие вершины сияли белым и необитаемым пространством под синим, льющим свет куполом неоглядного неба. Франк сказал ей, что она будет здесь жить и ждать Рудольфа.
– Долго?
– Он сам решит, захочет ли он тут остаться. По мне, так я выбрал очень живописное и тихое место на первое время. Очень старался тебе угодить. Угодил?
– Как же Рудольф?
– Он временно обосновался где-то в пределах своей любимой Москвы. Будто других мест для обитания и не существует.
– Почему меня сразу же не отвезли к нему в Москву?
– Потому что. Тебе необходим восстановительный период после излечения. Ты еле жива осталась после перелёта. А тут мои родные места. Я всегда буду навещать тебя в первое время. Так надо! – и добавил совсем мягко, – Умей ждать.
Нэя трогала тёплые, нежно бирюзовые стены своего жилья. Возможно, оно станет их совместным уже с Рудольфом? За стеной спальной комнаты располагалась лоджия, частично открытая, и если свеситься вниз, то были видны дорожки среди зелени внизу и фигурки людей на них.
– Тебе выделили место здесь, – объяснял Франк, – пока. Здесь очень благоприятный климат. А там, я не знаю, где вы будете жить уже вместе.
Так случилось, что доктор стал её гидом. Бродя в спортивном комбинезоне среди улиц небольшого города, Нэя понимала, что её наряды будут выглядеть здесь странно. Она упросила Рудольфа при подготовке к отлёту разрешить ей взять с собой свои одеяния, упаковать их в её личный контейнер. Одежда земных женщин ей не понравилась, как и они сами. С грубоватыми лицами, слишком чёткими и резкими на её взгляд. Многих отличал высокий рост, порой превосходящий и крупных мужчин, длинные ноги и большие ступни, и движения тоже были резкие, хотя и быстрые. То, что украшало мужчин, огрубляло женщин. Одежда показалась безвкусной, неинтересной, лишённой индивидуальности, и сами они все казались похожими друг на друга безразличными, иногда улыбчивыми, иногда строгими, зачастую некрасивыми лицами. Лица девушек, женщин порой и не отличались от лиц юношей или мужчин. Причёски у многих были тоже короткие, совсем мужские. А у мужчин наоборот, волосы иногда мотались ниже плеч. Головные уборы носили не все, но все они поражали своей нелепостью, абсолютно не различимые по половому признаку. Когда такое существо в шортах, в кепке с козырьком от солнечного света, в бесформенной рубашке и несуразной по виду обуви, широкоплечая, с мускулистыми ногами проходила мимо, Нэя не сразу и понимала, кто это? Парень или девушка? Порой субтильный парень и крепкая девушка казались одного пола, абсолютно неотличимые друг от друга ни по походке, ни по выражению лица, ни по одежде.
Несомненно, они отлично разбирались в нюансах собственных одеяний, как и во внешних, возрастных и прочих особенностях друг друга, но Нэя, потрясённая, захлебнувшаяся, ослеплённая новым миром, когда видела их во множестве, ничего этого не улавливала, кроме того, что они одинаково чужие, неразличимые индивидуально, ничуть не кажущиеся добрыми или красивыми. Она ощущала только одно, она их не любит и не полюбит никогда как некую единую общность. Она им не нужна, а они не нужны ей. Она совершила некую непоправимую ошибку.
Она не отдавала себе отчёта, что основным чувством, её заполняющим, была ревность к земным женщинам. Ей было просто необходимо обесценить их всех и сразу. Их так много, а она одна против всех, маленькая смешная инопланетянка, красота и необычность которой казалась неоспоримой ему лишь там, на Паралее. А как будет здесь?
Её сознание словно закрылось и отбрасывало от себя груду непривычных впечатлений, принимая и сортируя только малую часть из всего того, что явила ей Земля. Редко кто из девушек ходил в платьях, в основном в брюках или в короткой версии брюк – шортах. Те же майки, рубашки, что и на мужчинах. Не было вышивки, кружев, бантов, пышных каскадов юбок. И во всей их пестроте царило удручающее однообразие. А вот она покажет им всем, что такое истинный женский шик, без крикливого вызова, без вопиющего безвкусия, без перехлёстов и эпатажа, но волшебное по своему воздействию не только на зрение, а и на саму душу. Всё также, как было и на Паралее. Фея, спустившаяся к ним со звёзд, научит их пониманию того, как важно всякой девушке, женщине облачаться не в стандартную экипировку, типа необходимой упаковки для сокрытия своей первозданной наготы, а в платья, не отличимые от цветочных лепестков, от оперения птиц-ангелов, пусть и созданных из банального текстиля.
Женщина – вдохновительница любви, подательница жизни и её охранительница обязана быть украшением мира, как и замыслила её Мать Вода. Надмирный Свет не желал создавать разумных существ в вещественном воплощении, и тогда Мать Вода пошла против его воли. Она вошла в связь с Чёрным Владыкой, давшим их совместным детям зримую телесную форму. Она наделила их красотой, быстротой, переменчивостью, вечным устремлением куда-то за пределы их ограниченности, а он, отец – дух планетарных недр своей огненной страстностью, неудержимостью желаний, но и грубостью, губительной тягой давить и корёжить всё живое и трепетное, проявленное порой в тех или иных их совместных порождениях. Надмирный Свет пытался и пытается одарить по возможности всякое творение своей своенравной жены одухотворённым светом, глубоким разумом, осмысленным отношением к тому, что и есть жизнь как диковинная ценность Вселенной, пусть и обречённая пока что на разрушение под воздействием излучений тёмного и таинственного Энтропизатора…
У Земли был свой Владыка планетарных недр, своя Мать Вода, но это их пространственно разнесённое проявление в живых мирах не меняло нисколько их сущностного единства. А Надмирный Свет, Он пребывает над всеми мирами как Отец и Охранитель, как Тот, кто ожидает разумные души, временно заточенные в непрочную телесность, в своих вечных Надмирных селениях.
Она вздрагивала при одной лишь мысли об облике Чёрного Владыки, утешаясь лишь тем, что земной Чёрный Владыка её не знает, поскольку не имел к её порождению никакого отношения. Или же имел? Если её бабушка по матери Ксенэе была пришелицей с Земли?
Она отмахнулась от собственных метафизических изысканий, которые, как известно, и более мудрых людей заводили в тупики.
Куда как любопытнее было погрузиться в тонкости земной моды. Как выяснилось, для любителей творчества и всевозможного рукоделия существовали специализированные супермаркеты, и доктор помогал ей приобрести там то, что ей казалось необходимым. Даже неописуемый шедевр – робота швею, машину удивительную в простоте и быстроте своей работы. И пока Нэя осваивала это чудо, которое Франк обозвал её «домашней подружкой Машей», месяц прошёл незаметно. Франк вместе с роботом-курьером привозил ей коробки с едой, сама же Нэя не желала никуда выходить, ожидая Рудольфа. Чтобы избежать избыточного наплыва впечатлений, она инстинктивно сузила формат своей жизни, психика сама себя защищала, диктуя ей замкнутый режим существования, а Франк ни к чему её не принуждал.
Придя как-то вечером и найдя Нэю в лоджии, застывшей перед закатом, будто кто-то разбил диск солнца и взбил из него оранжевую небесную яичницу, Франк предложил ей прогуляться в тихий и малопосещаемый ближайший ресторанчик. В тёмно-синей рубашке и тёмных брюках, седовласый доктор не выглядел стариком, но Нэя и не видела тут старых лиц, согбенных фигур ни у кого. Пока он ждал её в маленьком холле, Нэя лихорадочно надевала, непонятно чему волнуясь, свое новое платье. Она соединила в нём то, что уловила в тенденции моды Земли и то, с чем она не желала расставаться. Чёрное платье закрывало руки, но открывало плечи белым отворотом, а талию она перетянула белым кожаным поясом с пряжкой, похожей на раскинутые крылья бабочки в пестрых камушках. И к простым туфелькам, с трудом найденным, чтобы были ей удобны и привычны, она прикрепила те бабочки, что созданы были руками Нэиля. Рудольф ещё смеялся над её коробом, что она пихала в свой личный контейнер, собираясь навсегда оставить Родину – Паралею, как казалось тогда Нэе, легко оставляемую, ставшую если и не немилой, то безразличной.
– Я не буду смешной, Франк? – она вышла в холл, и доктор встал, явив ей свою растерянность и любовь, не скрываемую и вызывающую в Нэе жалость к нему. Он не мог быть объективным её оценщиком. Он считал её безусловно прекрасной, безупречной и там и здесь. Да и сам он жил сейчас как в чужом мире, настолько он отвык от всего и настолько уже был из прошлого.
– Ты ангел, Нэя! Волшебница, – он тронул её пышную юбку, приподнятую снизу вверх таким образом, что она открывала её колени, – здесь нет никого, кто мог бы быть равен тебе, не то что быть лучше.
Земной муж и его отличия от прежнего
Ресторанчик оказался небольшой, и его уют, малолюдность успокоили Нэю. Будто они зашли к кому-то, а о них забыли. Нэя освоилась и радостно оглядывалась вокруг. Никто не смотрел на неё, никто не выделял, будто находились они тут давно и всем успели надоесть. Радуясь простоте и тишине обстановки, Нэя откинула свои отросшие волосы, лишь слегка и кокетливо перехваченные заколкой, взяла прозрачный бокал с тончайшей ножкой, невесомый, хотя и наполненный коктейлем.
Она не успела сделать и глотка, как в небольшой зал вошёл мужчина. Почему она обратила на него внимание? Ведь она не знала его, как ей показалось сразу. Худощавый, но широкоплечий, с белокурыми короткими и вьющимися волосами, он показался ей почти мальчишкой из-за его, как-то сразу пронзившей её, неуверенности. Как и у доктора, на нём была тёмно-синяя рубашка, будто они сговорились. Золотистый пушок покрывал его развитые и открытые руки. Нэю пронзило, это Рудольф!
По тому, как затряслись её руки, доктор всё понял, обернулся и тронул Нэю за рукав платья, передавая этим жестом импульс, успокаивающий её. Казалось, Франк оставил свою неприязнь к Рудольфу на Паралее. Он встал из-за столика и поднял руку, давая понять Рудольфу, где они. И Рудольф знакомым стремительным движением направился к ним. И вот он уже рядом и уже пожимает руку доктору. Оказавшись за столом напротив застывшей Нэи, он улыбался и молчал, глядя настолько молодо и весело, как когда-то давно, в потоке реки по имени Голубой рукав Мать Воды…
– У вас уже есть мужчина? – спросил он, имея в виду доктора. А на самом деле обыгрывая те их давние встречи, – Вы позволите мне остаться здесь?
Нэя протянула руку через столик, веря и не веря, что это Рудольф только что подошёл и вот уже садится, не дождавшись приглашения. Он был настолько непривычен с волосами, что не казался тем, кого она знала столько времени, с кем проходила ритуал зажигания зелёного огня в Храме Надмирного Света на Паралее. Загар полностью сошёл с его лица, и похудевшее, оно тоже казалось неузнаваемым. И всё же это Рудольф. Он, смеясь, схватил её ладонь и сжал пальцы.
– Какая ты, моя красавица! Я вошёл и чуть не ослеп. Но не сразу понял, что это ты. «Кто это?» – думаю, – «Что за видение? Это же Земля, а не Паралея с её красотками в «Ночных Лианах». А доктор сидит спиной, я его не узнал вначале.
Упоминание «Ночной Лианы» не показалось уместным. Как и сам тон его речи, разудалый какой-то, как бы пренебрежительно-беспечный.
– Говорил, что у вас на Земле красавицы, до которых нашим девушкам как до звёзд, – сказала, стесняясь его как чужого.
– Так это я сбивал с вас цену. Чтобы не гордились собою. Нет у нас таких, как ты. Бедно у вас, не обустроено, но красота ваших людей потрясающая даже при всём их не безупречном поведении.
– Даже в бедности я была безупречна. Нет?
Насмешливость его, узнаваемая, всё та же, в такую минуту их первой встречи на Земле показалась Нэе неуместной, почти обидной. Она погрузилась в смакование напитка, давая ему понять, что у неё есть дела поважнее, чем его появление. В белейший взбитый коктейль были добавлены клубника и шоколад, со вкусом земных лакомств она уже успела ознакомиться. И даже страстно полюбить их, найдя земные вкусности невероятно усладительными. Доктор даже вынужден был следить за её рационом, строго ограничивая её походы в ближайшую шоколадницу.
Над губами нарисовался белый контур, Нэя этого не видела, уйдя полностью во вкусовой экстаз. Рудольф, пересев к ней совсем близко, стал на глазах у Франка вытирать салфеткой коктейль с её губ.
– Ты неисправима, «сливочная бомбочка», – комплимент охватил Нэю острой радостью, как и внезапной грустью при упоминании названия любимого пирожного из мира навсегда покинутой Родины.
– Как ты думаешь, не стоит ли мне заняться устройством здесь кондитерской, чтобы разработать на основе земных аналогов те пирожные и прочую вкуснятину, что так любил Антон? Не только я…
– И назови это кафе «Лакомый домик для Антона», – проворковал он без всякой ревности. Он радостно смеялся, он был счастлив встречей.
– На Земле давно уже отсутствует частный мелкий бизнес, – Франк влез в их милования, – Всем управляют крупные государственные корпорации. Конечно, ты можешь пройти курс обучения на кондитера. Никто не смеет оказать тебе в том препятствие. Но ведь ты вначале обязана будешь пройти и курс начального, а потом и среднего земного образования. Изучить языки. При том, что пока что неизвестно, в какой именно стране ты поселишься. На это, моя милая, уйдёт не один год.
Нэя надула губы и погрузилась в смакование коктейля, уже того, что был приготовлен для самого доктора. Но Франк к коктейлю и не прикоснулся. Наоборот, он сам же пододвинул его к Нэе поближе. Дал таким образом ей разрешение на двойную порцию этой радости. Раз уж праздник, чего ж и не позволить маленькой и невоздержанной девочке, выросшей к тому же на другой планете, немного излишества в употреблении лакомств? Он стал рассказывать Рудольфу о подробностях и сложностях их бытового обустройства. О том, как ему удалось всё удачно устроить. Он даже не скрывал, что старался вовсе не ради Рудольфа, а ради Нэи. Говорил только о ней, о выверенном и необходимом ей комфорте в условиях очень сложного для её адаптации мира, о столь удачно подобранной и подходящей ей климатической зоне для проживания, игнорируя тот факт, что жить с нею рядом будет именно Рудольф. Потом добавил, что будь она тут одна без его неустанной опеки, сама по себе, то вряд ли её и выпустили бы или поселили одну в затейливом небоскрёбе в курортном городке.
– Со мною нельзя было посоветоваться? – спросил Рудольф. – Или для тебя тот свадебный пир в подземном городе на Паралее был всего лишь маскарадом? Я её муж! И твоя опека это всего лишь твоя самодеятельность.
– Континентальный климат Русской равнины ей не подходит, – сказал Франк. – Она будет там непрерывно болеть, когда начнутся осенне-зимне-весенние сезоны.
– Здесь тоже есть и осень и зима, – резонно возразил Рудольф.
– Да. Но тут более смягчённые перепады температур от лета к осени. А зимы мягкие и непродолжительные. Субтропики ей также не желательны, не говоря уж о тропических широтах, убийственных, если уж по существу вопроса, для всех белокожих людей. Я всё выверял, прежде чем поселил её тут. Ты и сам можешь тут жить. Тебе оно и подходит с учётом того, что тут твоя малая Родина.
– Моя Родина? Да вовек она мне не сдалась, эта твоя горная Аркадия! Я буду жить в России, и она будет там со мной рядом. Хотя, да, кое-кому очень уж не хочется выделять мне удобное жильё для семейного человека, к тому же заслуженного космического ветерана, офицера, кем я и являюсь. А так, кинули косточку, заброшенный бывший павильон отдыха ГРОЗмена Воронова, пропавшего без вести, и живи там себе. Жена? Какая жена? Нигде не отмечено, что ты женат. То есть, ты даже не разведён, ведь твоя земная первая жена Кларисса Соловей тоже пропала без вести. А почему у жены была другая фамилия? Ты вначале разведись с той, пропавшей, по форме, которой даже не существует. Ведь она тоже не числится в списке погибших. А если живая, то необходимо её согласие на развод. А ну как, она явится и потребует опротестовать ваш развод, произведённый без её участия? Это тянет на нарушение норм законности… и прочая бюрократическая муть и бред, неисправимый и неустранимый со времён, кажется, неолита. Когда люди научились корябать на глине свои закорючки типа всяких мифических и придуманных историками-фантастами законов Хаммурапи. Или на берестяных грамотах, кои найдены, но так и не определились с их возрастом.
– Куда тебя понесло? – перебил его доктор. – Кому какое дело с кем ты будешь жить и где? Тебе по закону положено достойное твоих несомненных заслуг место для обитания. А уж кого ты там поселишь рядом… да хоть гарем размещай.
– По поводу гарема, это ты загнул, дед!
– Ну и не притворяйся обездоленным бродягой. Рита Бете мне говорила, что предлагала тебе на выбор; хочешь, так используй часть её огромного наследственного дома в той же России. Она сама обитает там лишь в нескольких комнатах, а прочие ей без надобности. Да и то она там наездами. У неё и в Альпах, чтобы ты знал, есть своё наследственное гнёздышко. Она дочь швейцарца и русской. Ты отказался. Она предлагала тебе также часть немалого дома Воронова, где целый этаж с отдельным входом заброшен по сути-то. Дом в живописном поселке рядом с массивом реликтовых уцелевших лесов, ландшафты радуют зрение и полезны для здоровья, рядом озёра. Пока новый дом для служащих и военных ГРОЗ находится в стадии строительства. Так она сказала.
Они говорил спокойно, по видимости если, но с затаённой напряжённостью, и очень быстро. Так что Нэя не всё понимала из их речи.
– Жить мне в доме Воронова? – Рудольф прищурился. – Там его дочь со своим мужем живёт! Это ничего, по твоему?
– Дочь живёт на первом этаже. Там свой отдельный вход со стороны леса. Вторым этажом она не пользуется совсем. И что в том особенного, что на первом этаже будет проживать некая пара без детей? Ты ныне обитаешь в небоскрёбе, где и над тобой, и под тобой живёт неисчислимое множество неизвестных тебе людей. Тебе это мешает разве?
– Дочь Воронова… Да, она будет мне мешать своим присутствием.
– Почему посторонняя женщина будет для тебя помехой? Дом на балансе ГРОЗ. Туда могут поселить кого угодно и без её соизволения. Отца же нет.
– Как это нет? Он не числится в числе погибших. Значит, он есть. И может вернуться в любой день или ночь.
– Ну и вернётся. Пока будет проходить реабилитацию и восстановление на островах «Сапфир», тебе подыщут новое жильё. В чём и проблема?
– Она в том, постник ты и молчальник, что дочь Воронова не является для меня посторонней. Она невестой моей была.
– Ну и что? Ты же женился, как сам же сказал, на Клариссе Соловей. А она вышла за другого. Вы с ней посторонние люди.
– Легко мыслишь. Но в жизни, знаешь ли, бывают очень уж непростые и запутанные ситуации. Я не могу и видеть эту дочь Воронова!
– Почему же?
– Потому. Она обещала меня дождаться. Любой интервал времени ничего не значит для неё, так она орала на всю бескрайнюю степь в тот самый день моего отбытия… И вот, видишь сам, как она меня дождалась…
– Так и ты сам, друг мой, прибыл с женой, с которой прошёл ритуал в чудесном Храме Надмирного Света под хрустальной кровлей, по обычаю того мира, где и жил два десятка лет. Старожилом стал….
– Я, кажется, не собирался брать девушку с Паралеи с собой. То есть, она не хотела сама. Но кто-то, не ты ли? Запихал её в самую последнюю минуту в стазис-камеру в звездолёте. Зачем ты так поступил?
– Я? Разве не ты задурманил её голову обещанием?
–Я-то да. Я и не такое мог наобещать, чтобы дать ей ту сиюминутную отраду, которую она и жаждала. Но она вовсе не страдала той юной наивностью, хотя ты и вернул ей юный облик, чтобы верить сказочным обещаниям. Она не хотела покидать свою Паралею! Слышишь, ты!
– Так никто и не заставлял тебя тащить её в Храм Надмирного Света. Она, между прочим, девственницей опять стала. Я пошёл на столь деликатную процедуру, чтобы дать ей возможность второго издания своей местной судьбы. Архаичный мир имел свои особенности, сам понимаешь. А ты опять втащил её к себе…
– Я? Так прямо и втащил? Ты сам-то с женщинами когда был в последний раз?
– Не тебе о том я и расскажу.
На какое-то время доктор углубился в смакование странного блюда, где под видом ракушек красовались изделия из муки вперемешку с розовыми морскими креветками. Всё это было залито красным соусом. Очень душистое блюдо, вызывая любопытство Нэи, отвращало самими креветками, напоминающими жирных личинок по виду.
– Что за чудо эта паста! – промычал доктор, млея от удовольствия. – Ты-то чего не ешь?
– Дома успел пообедать, – ответил Рудольф.
– Кстати, о доме. Та же Рита Бете очень настаивала на твоём заселении в доме своих предков. Она, как я и сказал, бывает там редко, используя к тому же лишь пару комнат для проживания. Почему пренебрёг и этим, поистине доме со всеми признаками архитектурного шедевра? Дом сохранился от тех самых времён, когда и были в моде подобные непохвальные, но заманчивые излишества для бытового устроения. Рите оставили его ради заслуг её отца, и она, поскольку живёт одна, очень хочет, чтобы там поселилась какая-нибудь молодая чета. Она говорит, что там и не одна семья могла бы обрести себе пристанище без всякого стеснения, как для себя, так и для неё, Риты, лично. Вокруг сад, похожий на парк, три этажа. Или Рита для тебя тоже неподходящее соседство? Кажется, она никогда не являлась твоей невестой…
– Она была моей бывшей учительницей. Причём учительницей с большой буквы и без всякой иронии. Учительницей жизни. Вот как и Воронов был моим главным учителем жизни. А сам знаешь, каково это обитать под одной крышей с бывшей учительницей, чьи уроки напрочь! выветрились из памяти и восстановлению уже не подлежат. А ведь она с самой первой нашей встречи, сугубо профессиональной, очень уж хотела мне о тех уроках напомнить. Она же психолог из «Сапфира» ко всем прочим своим нелёгким обязанностям. Ты сам-то согласился бы при таких вот озвученных условиях жить там, где мне и предложено было?
– По любому же заселился в квартире Воронова, – сказал доктор Франк.
– Так временно, сам же понимаешь. Как отстроят мне жильё, соответствующее моему профессиональному уровню и заслугам перед Отечеством, так и покину этот уютный павильон, размером не уступающий иному детскому стадиону. Без восторга, конечно, покину, поскольку там очень уж мне понравилось, к службе близко, но и без грусти. Так что, нам с Нэей местечка на двоих уж точно в этом павильоне для утех хватит. Вот постельку только закажу, супружескую, чтобы не стеснять себя в любовных играх, сам же понимаешь, если я молодожён, так и перевезу Нэю к себе. И твои климатические заморочки мне по боку, доктор Айболит.
– Хамить, как и привык в подземном городе перед своими подчинёнными, не советую. Тут твои привычки не будут никем оценены. С адаптацией ты, видимо, пока что не справился. Судя по тому, что ты тут наплёл… отпустили тебя рановато. Догадываюсь, кто и поспособствовал тому.
– Комиссия же была. По всем показателям высший балл.
Во время их затяжной беседы Рудольф вёл себя так, будто Нэи рядом нет, или же она не имеет к нему никакого отношения. Он вовсе не выглядел помешанным от счастья молодожёном, встретившим свою юную жену после вынужденной разлуки. Похоже, кто-то из земных женщин дождался его, чтобы впитать в себя всю его накопленную и безудержную мужскую страсть. Так померещилось доктору. Франк взглянул на Нэю, самозабвенно уплетающую фруктовый салат. Она облизывала свои чудесные фигурные губына и напоминала того самого ребёнка, по лицу которого нельзя понять, что тот чувствует и что понимает, когда взрослые люди рядом ведут свои непонятные, но явно не дружеские разговоры.
Во время молчаливой паузы Рудольф воззрился на Нэю, устав от своего собеседника, и замер, как будто увидел её только что.
– Бабочка – сладкоежка, где же ты обнаружила в здешних пределах домик «Мечту», в котором тебе и пошили твои умопомрачительные наряды?
– Я сшила всё себе сама. Но используя земные технологии и ткани.
– Виртуоз! – восхитился он, как восхищаются творчеством ребёнка. Ласково и свысока. – С тобой и на Земле не соскучишься…
– Доктор помог мне освоить земную универсальную машинку для шитья, – похвалилась она, не чувствуя, что губы испачканы фруктами. Доктор, полный умиления, протянул ей салфетку. Она поняла его жест и вытерла губы. – Это невероятно сложно, такое вот творчество, – сказал он. – И разобраться в машине мне пришлось на пару с одним дизайнером одежды, которого я и пригласил для помощи. Удивительно, но Нэя разобралась во всём быстрее нас, двух мужиков.
– Да ты как отец родной, – сказал Рудольф. – Да и не всякий отец таким бывает.
Покидать Нэю Франку было не просто. Не хотелось ему уходить. Он всё тянул время, хотя разговор иссяк, не поддерживаемый Рудольфом. Наконец он встал, вежливо и как посторонний кивнул только Нэе, после чего ушёл, не попрощавшись с Рудольфом. Значит, он ничего ему не простил из прошлого. Но Нэя была рада его уходу, тому, что они остались вдвоём с Рудольфом.
Она сама обняла его за талию, полезла к губам, погружаясь в полуобморочное состояние от его ответного захвата своих губ. И только его прикосновения, незабытый любимый запах, держали её на кромке реальности. Его рука скользнула выше, к груди, почти не касаясь, только осязая ткань нового платья, и Нэя подумала, что если она встанет сейчас, то ноги не смогут идти, став непослушными. Это было как в «Ночной Лиане» по своей запредельной остроте, но тут не Паралея, и так как там вести себя нельзя. С причёской он был другой, молодой и лучезарный, как будто бритый череп придавал ему нечто угрожающее и вечно суровое, чему она, привыкнув давно, всё же никогда не давала такой осознанно негативной оценки. На Троле ей никогда не удавалось представить его с волосами, как она ни старалась.
– Ты будешь теперь земным ангелом? – спросила Нэя, охваченная стремлением покинуть это место поскорее, чтобы оказаться за стенами их земного жилья. – Руд, разве это ты?
– Это я, – он выпил её коктейль. Прикасаться к нетронутому бокалу Франка он не захотел, а заказывать себе что либо не имело и смысла. – Но ангелом я не буду. Сегодня уж точно. Да и потом вряд ли. – И он сразу под столом поднял подол её платья. Нет, он совсем не изменился. Она сжала колени, заливаясь счастливым смехом.
– Даже не знаю, сможешь ли ты меня выдержать сегодня. Я переполнен тем, что жажду тебе отдать, – и это было так похоже на него.
– Я выдержу, – ответила она.
– Да куда ты и денешься. У тебя разве есть выбор?
Он с любопытством озирался вокруг. Его ноздри нервически подрагивали, что было у него признаком сильного, как положительного, так и отрицательного напряжения чувств.
– Ты ешь, – Нэя заботливо пододвинула к нему свои нетронутые тарелки с закусками. – Доктор заказал на троих. Ты не голоден?
– Да я за все эти месяцы вообще утратил вкусовые ощущения. Что ни ем, всё как сено. Или я отвык от земной еды, или так скучал по тебе, что пока не попробую тебя, не смогу нормально функционировать во всём остальном. – Даже не смотря на всеохватную свою радость, Нэя отметила его грубую чувственность. Он раздвигал под столом её колени, суя туда нетерпеливую руку, и Нэя с лёгкой грустью, сожалением сравнивала его напор с нежностью и ласковой тонкостью доктора, так поспешно их покинувшего.
– Тебе нравится моё платье, милый? – спросила Нэя, – я как чувствовала, что увижу тебя сегодня. Я вложила в него всю свою любовь и тоску по тебе.
– Ты прекрасна, как всегда, как везде. Но я хочу только одного, стащить его с тебя поскорее. Мы идём? Здесь же скучно. Это стариковский ресторанчик, самый тишайший в городке. Ты знаешь о том, что я родился в этом городке? И тут живёт моя мать? Завтра навестим её. Или нет. Вряд ли я и захочу завтра вылезать из постели. Послезавтра, пожалуй.
– Ты всё же груб, – отметила она мягко, – мог бы и объясниться мне в любви.
– А я что делаю?
Дело было совсем не в его бритоголовости, если и его прекрасные волосы вдруг явили ей, что ничего в нём не изменилось. Даже в такую минуту после долгой разлуки он не нашёл нежных слов для неё.
Маска женщины из видения в "Ночной Лиане"
Рудольф резко повернулся в сторону. Нэя проследила за его взглядом и увидела у стены за достаточно удалённым столиком женщину. Она была в узких брючках, белоснежной кофточке и не обращала на них ни малейшего внимания, разговаривая с некрупным мужчиной, который смеялся, сверкая издали зубами, казавшимися несоразмерными его узкому лицу. Или смех его был так неудержим, или рот огромен, так подумала Нэя. А о женщине то, что у неё слишком беспорядочно разбросаны завитушки её рыжих волос, сверкающих под мягким освещением потолка, от них шло сияние. Но красивая женщина была мало озабочена тем, чтобы придать своей причёске утончённый и более изящный вид. Она была небрежна, и это было уже отмеченным Нэей свойством многих земных женщин. Простота отношения к своей внешности, чего не могла ещё принять Нэя. Женщина не интересовалась окружающими ничуть, не повернула и головы, увлечённая зубастым спутником. И Нэе была заметна застывшая поза Рудольфа, лишённая восхищения этой женщиной, но вообще непонятная. Скорее, та пара была ему чем-то неприятна, потому что развернувшись к ним спиной, он сказал Нэе, – Пойдём, моя радость. Я хочу домой. А ты? Хочешь этого? Скучала?
– Да, – прошептала она ему в ответ, и они встали.
Нэя вдруг увидела, с каким интересом её изучали люди в зале. А та, рыжеволосая, застыла с ложечкой своего мороженого в губах. Рудольф, проходя мимо, подмигнул женщине, вдруг застывшей своими глазами в неведомой никому из окружающих, но ей зримой точке, и внешне она никак не отреагировала на молчаливое приветствие Рудольфа себе.
– Кто это? – спросила Нэя.
– Где? – спросил он, увлекая её на выход, – мало ли. Это же мой родной город. Просто знакомое лицо. А чьё? Забыл.
Они вышли на вечернюю улицу. Мягкий воздух обнял Нэю плотно и ласково за её оголённые плечи. Небо уже не было синим, но оставалось светлым, и этим своим оттенком, наплывами нежного перламутра облаков напомнило небо родной планеты, вызвав неожиданную щемящую грусть, уже повторную за вечер. У стены белого старого здания росло дерево с красными листьями, и Нэя встала от изумления, будто опять они были на Паралее.
– Даже здесь, – сказал он, – ты умудряешься быть не как все, – и обнял её за плечи. Но это странное и разочаровывающее ощущение от него не проходило. В чём была причина? В том, что он нисколько не производил впечатления соскучившегося, влюблённого мужчины, не смотря на свои несдержанные ласки в ресторанчике. Но почему?
– У вас там были женщины? На острове? В Центре реабилитации?
– Конечно. Сколько угодно. Техперсонал, врачи, да мало ли. И что? Ревнуешь? – Он отчего-то топтался у ресторанчика и не уходил. Нэя понимала, что ждёт. Но неуверенно, то порываясь уйти, то останавливаясь.
– Тебе нравится, что я теперь другой? Тебе ведь приятнее будет любить меня другого?
– Почему приятнее? – растерянность от отсутствия его вихревой радости при их встрече, как она об этом мечтала в долгие одинокие вечера, вызывала спазм от подступавших слёз.
– Я же мало похож на того, прежнего. Разве тебе не надоел прежний Рудольф? Будешь любить совсем другого мужчину.
– В чем и другого? Если ты совсем не изменился.
– Я изменился. И уже не буду таким, каким был там. Никогда.
– Мы кого-то ждём?
– Нет. А ты не хочешь погулять?
– Хочу. Но ты так проворно выскочил, что я думала, тебе не терпится домой, и я не съела столько всего вкусного. Не успела. Я голодная.
– Ты осталась всё такой же, маленькой, но большой лакомкой. Или ты расстроена из-за того, что ушёл доктор? Привыкла к нему? Я же вижу, что ты надула свои губки. Он к тебе не лез?
– Он не из таких.
– Он такой же, как и все. Просто старость делает его, что называется тепло-хладным. И целовать пальчики ему приятнее всего прочего. А прочего он просто боится. Вдруг оплошает? Он, кажется, уже и приблизился к ангельскому состоянию. Как Хагор.
– Перестань, Руди! Ты совсем не рад мне.
– Рад. Ты ещё увидишь, как я и рад. Но понимаешь, адаптация у меня очень болезненная. Я даже хуже соображаю от всего того, что навалилось. Сознание будто плющится. Будто вижу я сон. А ты как легко и удивительно быстро вписалась в земной пейзаж. Будто и жила тут всегда. И земная атмосфера делает тебя ещё воздушнее, ещё краше. Даже не верится, что такая женщина и моя. Франк – точно ангел, если мог так спокойно жить возле тебя все эти месяцы. Ты не замечала у него нимба над головой? Ну, я шучу.
– Ты знал ту женщину?
– Я не очень это понял. Я же говорю, как сплю. Но зачем она мне? Да и как она могла тут оказаться? Я же говорю, полу бредовые ощущения. А ты? Как будто мне чужая. Чего ты топорщишься? Чем я тебя не устраиваю? С первого же вечера. Я тебя испугал? Ты разочарована, увидев меня на фоне земного неба? В Паралее сравнить было не с кем?
– Нет. Всё не так. Но мне трудно принять тебя вот таким, с волосами, как будто это кто-то другой. И похудел ты, стал как Антон. Словно я буду изменять тебе, тому, к кому я привыкла, с кем-то и ещё. Это ведь ты? Рудольф?
– Я. Не волнуйся. – Он стал целовать её в губы, придерживая за спину. И в этот момент рыжеволосая женщина вышла со своим белозубым и весёлым спутником. Он уже не смеялся, и рот у него оказался не такой уж и большой. При виде самозабвенно целующейся парочки мужчина повёл свою спутницу в другую сторону. Она висла на нём, еле шла, но была ему послушна и ни разу не обернулась. Рудольф не мог этого видеть, а Нэя заметила их спины перед тем, как они свернули за угол белого, старинного очевидно, здания, возле которого и росло дерево с красной листвой.
– Тебе придётся это сделать. Изменить прежнему. Разве у тебя есть выбор?
Он всё забыл!
Ночью, когда Нэя вместе с Рудольфом пребывали в своём вневременном измерении счастья, Ксения, а это была она, тоже пребывала в таком же вневременном измерении, но одна и без всякого счастья.
Ещё в ресторанчике, не будучи особенно любопытной, но так, в меру, она вдруг обратила внимание на молоденькую совсем, как показалось, девушку в необычном наряде. Словно сошла она со сцены и не успела переодеться после спектакля. Её открытые плечи, стройная шея, хорошая осанка привлекли её внимание несколько пугливой, но изысканной красотой. На ней было детское по исполнению ожерелье из искусственных кристаллов, выдающих свою искусственность идеальной прозрачностью и безупречной формой, как всегда выдают себя этим и женщины, подвергшиеся искусственной пластике и шлифовке. Но эта была какая-то другая. Не искусственная красотка, а скорее необычная, не похожая на всех прочих. Потому что она имела над собой ауру подлинного природного очарования, того незримого глазу совпадения себя самой и замысла о себе Того, Кто и порождает эту жизнь длинной цепью поколений. И если есть нарушения, они имеют где-то внутри скрытую причину. И внешнее устранение недостатков не устраняет причину глубинную. Так всегда казалось Ксении. Обладая красотой природной, она не прощала тех, кто прибегал к услугам медицины и совершенствовал себя при помощи рук человеческих.
Ксения, жалея женщину в побрякушках за её детское безвкусие, давала ей мысленный совет. Надо было украсить себя, например, сапфирами. На худой конец, раухтопазами. Ксения не могла отвести взгляд от игры лучей на её руке, бьющих в глаза. Что был у неё за камень на руке? Когда девушка поправляла волосы, откидывая их назад на спину, тоже открытую, Ксения пыталась понять, на чем держится её странное платье. Оказалось на шнуровке, что была сооружена на спине. Она оголилась со знанием своей, влекущей чужой взгляд нежной шкурки, но в целом ошеломляла своим безвкусием, это если в целом.
Девушка интересовала всех, Ксения это уловила, но чем? Все просто делали вид, что заняты только собою, но наблюдали странную особу. Что в ней было? Нечто такое, как и её камень, бесцветный и вдруг начинающий играть остро пронзающей красотой, особым поворотом, гранью, тотчас же и гаснущей, когда она опускала глаза или голову, рассматривая что-то на тарелке.
С нею был пожилой и высокий человек, статный, в тёмной одежде. Седые волосы говорили об усталости от жизни и о нежелании восстанавливать пигмент волос. Серьёзные глаза привлекли Ксению печалью, которую всегда прочтёт тот, кто и сам редко гостит у счастья. На довольно тусклом фоне случайных посетителей они были необычны. Такие люди запоминаются, хотя бы своей не похожестью на большинство.
«Кто он»? – думала Ксения – «Отец? Муж»? Он был нежен с девушкой, смотрел мягко и внимательно, предупреждая каждый её жест, будто была она больной. Но на больную она не была похожа. И чем-то, но лишь отчасти она напомнила маму, – своей хрупкостью, грустью, потерянностью скорее. Поэтому в заботе человека было трудно выявить его подлинное к ней отношение, мужа ли, отца ли, но очень ею дорожившего человека.
Ксения отвернулась. Изучать людей так пристально было уже и невежливо, неприлично. Она стала слушать Ксена, да и ужин был вкусный. Катание на лыжах по высокогорной трассе вызвало усталость и голод. Поэтому Ксения не заметила момента ухода седого мужчины и прихода совсем другого, молодого.
– Ты чудесно выглядишь. – Ксен любовался ею, как и в их первые дни. – Нам надо чаще с тобой бывать в горах. В следующий раз поедем в Тибет или на Кавказ. Как думаешь? Там старинные базы, тепло и обжито.
– Это в Тибете-то тепло? Вечно ледяной ветер. А Кавказ? Ну его. Здесь лучше всего.
– Почему ты любишь эти сувенирные, в сущности, места?
– Потому. Не знаю. Здесь волшебная атмосфера. Благословенные земли, здесь всегда селились те, кто умели устраиваться в этой жизни с комфортом. В отличие от наших русских предков, не ведающих этого в своих огромных просторах веками и веками.
– Я заметил, ты здесь молодеешь.
– То есть, я уже стара?
– Нет. Я так сказал?
– Но если я молодею, значит, стара?
– Для меня всегда та же. – Ксен ласкал глазами, но отчего-то стал её раздражать. Она почувствовала взгляд сбоку. И быстро развернулась, но увидела лишь мужскую спину в синей рубашке с короткими рукавами. Мужчина был повернут лицом к странной девушке, и Ксении показалось, что он другой, не тот пожилой. Ксения не верила своим глазам. У него уже не было седых волос. Этот был светлый шатен. Он встал одновременно со своей соседкой, собираясь уходить. Их заказ остался нетронутым. Они не стали есть. Почему? Человек был другой. Белокурый, не старый, широкоплечий и…
В общем, здоровый малый, не смотря на стройную в целом фигуру, но избыточно натренированную. Проходя, он умышленно задел её, сделав вид, что случайно. Ксения подняла глаза от своей тарелки навстречу его лицу и едва не закричала. Он подмигнул ей зелёным глазом. Тем прежним и насмешливым, прошлым, но чудесно настоящим подмигиванием. У Ксении застряло во рту то, что она ела. Но это было мороженое, и оно таяло. А тот уже ушёл и не обернулся.
Когда старик успел превратиться в молодого, другого человека? У Ксении поплыло перед глазами. Это же был он! Блудный кузнечик, но откуда он взялся? Через столько лет? Или атмосфера здешнего места дарила ей наваждение, достав его из тайного сундука – памяти?
– Я переутомилась, – сказала Ксения, – так же не бывает.
– Почему не бывает? Ты действительно переусердствовала с катанием. Ты всё же не девочка.
– Спасибо, что напомнил! Вечно портишь настроение.
Да и как она могла узнать о его возвращении, если после исчезновения отца в галактических глубинах она порвала все связи с теми людьми, кто мог ей сказать о его возвращении, кто имел отношение к ГРОЗ. Он вернулся и не стал её искать. Да и чего её искать? Она и не меняла своего места обитания. Всё в том же старом доме отца и матери. Но теперь она жила там с Ксеном. Да что и Ксен!
На выходе она увидела, что этот, всё тот же, белокурый, (интересно, восстанавливал он пигмент или нет?) прежний во всем, целовался, вот только не с нею, не с Ксенией, а с тою, разряженной в декоративное одеяние сказочного персонажа – с девушкой с длинными волосами, распущенными по спине. И его ручища, загребая эти волосы, нежила спину женщины. Сколько было в этих прикосновениях обещания дальнейшего и того, чего не будет у самой Ксении ни сегодня, ни завтра. Она, наконец, увидела, на чём крепилось платье безвкусной идиотки. На тонких, едва заметных плетениях. Сзади она была открыта до поясницы, лишь прикрытая причудливой сеткой. Наряд, как и она сама, как и тот, кто её щупал у всех на виду, всё это вываливалось за рамки привычного обыденного течения привычной Ксении жизни.
Значит, он и не думал её помнить, и уже давно счастлив с кем-то. Ожидаемо ли это было? Всегда ожидаемо. Всегда было понимание своего им забвения. Хороша бы она была, как ломанулась бы ему навстречу, да ещё и с воплем радости. Но молодец, она научилась сдерживать свои чудовищные прежние эмоции. И до чего же хотелось подойти, пихнуть безвкусицу длинноволосую: «Моё! Не трись о то, что не тебе судьбой определено»! И пихнуть в сторону. Та, прежняя Ксения, так и сделала бы, но эта?
