Крестьянин поспешно отступил, а я с удивлением посмотрел на Вилла и на остальных стоящих плечом к плечу стрелков. Конечно, им было бы проще выдать на расправу чужака, из-за которого началась свара, чем рисковать дракой с целой деревней, – но, судя по всему, такая простая мысль даже не приходила им в голову.
– Никому не позволено трогать «волков» из Шервудского леса! – рявкнул Локсли, вскидывая руку к колчану.
– Из-за тебя и твоих разбойников мы все станем «волчьими головами»! – раздались разъяренные вопли. – Вас всех надо отволочь к шерифу!
При этом возгласе луки аутло натянулись, Робин тоже бросил стрелу на тетиву.
Я нагнулся за арбалетом. Не знаю, сумею ли я из него выстрелить, но в крайнем случае всегда смогу врезать увесистой штукой по башке ближайшего оппонента.
Сама ситуация теперь напоминала заряженный арбалет: страх и злоба достигли предельного напряжения. Покамест крестьяне подбадривали друг друга криками, но было ясно, что они всем скопом поддержат храбреца, который первым перейдет от слов к делу.
– Надо отвести разбойников в Ноттингем!
– Мы получим за них награду и сумеем расплатиться с новым сбором!
– Шериф обещал по пять шиллингов за голову каждого аутло!
– По пять шиллингов? – Робин Гуд неожиданно расхохотался.
Его громкий смех прозвучал настолько дико, что толпа невольно примолкла. Локсли немедленно воспользовался затишьем.
– По пять шиллингов за голову каждого аутло? – сквозь смех повторил он, словно концовку смачного анекдота. – Могу поспорить, в аду шерифа ждет котел, предназначенный для самых отъявленных скупцов. Скажите-ка, сколько он платит за эль, который закупает в Руттерфорде для своих людей?
– Шиллинг за бочонок лучшего эля, цена которому полпенни за пинту, – после недолгого молчания отозвался из толпы обиженный женский голос. – Больше он никогда не платил, норманский скряга!
– Шиллинг за бочонок? – ахнул Робин, возводя глаза к небесам. – И люди еще называют нас грабителями! Но мы-то всегда сполна платим за свою выпивку, верно?
Староста не ответил. Трудно быстро подобрать нужный ответ, когда тебе в грудь почти в упор целятся из лука. Зато стрелки во всю глотку поддержали своего вожака.
– Правильно, Робин! Мы всегда платим за выпивку и жратву!
– И платим намного щедрее шерифа!
– Пусть кто-нибудь попробует сказать, что это вранье!
– Заплатим и за дохлых псов де Моллара. Хотя их вонючие шкуры немногого стоят, – Локсли пренебрежительно пнул труп, лежащий у его ног.
Наступила секундная тишина, потом его товарищи дружно взревели:
– Правильно, Робин! Пусть все запомнят, что круговая порука шервудских стрелков стоит круговой поруки руттерфордских трусов!
– Но… Шериф притянет нас к ответу за… – пробормотал староста.
– Скажи-ка, Хокс, а разве вас притянули бы к ответу, если бы людей де Моллара задрал волк? – Робин вернул стрелу в колчан, вместо гнева в его голосе явственно зазвучало озорство.
Стоя над трупами убитых им людей, этот сумасшедший вознамерился теперь поразвлечься. Ему, видите ли, показалось мало сегодняшних развлечений!
– Волк – лесная тварь, – угрюмо буркнул староста. – За него никто не может быть в ответе.
– Но ведь и мы – лесные твари из Шервуда, разве не так?
– Так! Верно! – в восторге заорали стрелки. – Вали все на «волчьи головы», рив!
– Пусть ноттингемский палач попробует снести наши головы с плеч!
– Пусть шериф насадит их на городской палисад, как грозится, ха-ха!
– Клянусь Пресвятой Богородицей, первая же кудрявая овечка, которая забредет в Шервуд, будет острижена в вашу пользу! – во всеуслышанье поклялся Робин Гуд. – А чтобы нам не так скучно было дожидаться этой овечки… В Руттерфорде ведь наверняка найдется еще пара бочонков эля? Превосходного эля, который варит вдова Хемлок?
Глава шестая. Крестины
– Джоном Маленьким – эдакого молодца?!
Перезвать! – молвил Статли Вильям. –
Робингудова рать – вот и крестная мать,
Ну, а крестным отцом – буду сам.
…До сих пор говорок у дубов, у рябин,
Не забыла лесная тропа,
Пень – и тот не забыл, как сам храбрый Робин
Над младенцем читал за попа.
Ту молитву за ним, ноттингэмцы за ним,
Повторили за ним во весь глот.
Восприемный отец, статный Статли Вильям
Окрестил его тут эдак вот:
– Джоном Маленьким был ты до этого дня,
Нынче старому Джону – помин,
Ибо с этого дня вплоть до смертного дня
Стал ты Маленьким Джоном. Аминь.
Громогласным ура – раздалась бы гора! –
Был крестильный обряд завершен.
Стали пить-наливать, крошке росту желать:
– Постарайся, наш Маленький Джон!
Взял усердный Робин малыша-крепыша,
Вмиг раскутал и тут же одел
В изумрудный вельвет – так и лорд не одет! –
И вручил ему лук-самострел:
– Будешь метким стрелком, молодцом, как я сам,
Будешь службу зеленую несть,
Будешь жить, как в раю, пока в нашем краю
Кабаны и епископы есть.
«Робин Гуд и Маленький Джон», перевод М.Цветаевой
Мы вышли из Руттерфорда с двумя бочонками превосходного эля вдовы Хемлок, но добрались до Шервудского леса только с одним. Устроив привал на полпути, лесные стрелки полностью опустошили меньший из бочонков.
Пусть англичане двенадцатого века и уступали в росте русским двадцать первого, зато их способность к выпивке равнялась способности последних… Ну, или почти равнялась. Все-таки эль – не спирт. Но даже жидкость из ячменя и хмеля, принятая внутрь в достаточных количествах, может врезать по мозгам, как палка с железным наконечником.
Вскоре после того, как мы снова двинулись в путь, я отобрал оставшийся бочонок у Вилла Статли и Робина. Они то и дело принимались идти в разных направлениях, падали и роняли свою ношу. Мне стало ясно, что рано или поздно их обязательно придавит, и когда они шлепнулись в очередной раз, я отнял у них бочонок и взвалил на плечо. Не скажу, чтобы меня самого не шатало… Но я хотя бы держался прямо. Хмм… Почти прямо.
– Жаль, здесь нет брата Тука, – цепляясь за плечо Робина, нетвердым голосом проговорил Вилл Статли. – Помните, как он недавно побился об заклад, что сможет в одиночку пронести полми… лмили… такой же бочонок?
– Еще бы! – фыркнул Робин. – И ведь пронес, святой выпивоха, чтоб ему лопнуть!
– Угу, пронес… После того, как вылакал из него половину! Вот бы посмотрел наш фриар, как Джон тащит эту штуку цели… ли… ли… ликом!..
– Он сказал бы тогда, что такого богатыря негоже звать Джоном Маленьким, – заявил Дик Бентли.
Он нес в охапке снятое со стражников барахло и, заглядевшись на меня, наступил на край волочащейся по земле кольчуги.
Я начал гадать, доберемся ли мы когда-нибудь до Шервудского леса.
– Святая правда! Брат Тук сказал бы, что Джона надо перекрестить! – Вилл Скарлет споткнулся о Дика и тоже полетел кувырком.
– А к чему нам брат Тук, чтобы перекрестить Джона? – вскричал Робин. – Я сам совершу над ним крестильный обряд не хуже любого попа!
Господи, эти парни когда-нибудь угомонятся?
– Правильно! – в восторге заорал Вилл Статли. – А я буду его крестным отцом!
Впереди зачернело то, что могло быть Шервудским лесом, но вполне могло быть и палисадом Ноттингема, на который шериф поклялся насадить головы лесных стрелков. Сумерки почти перешли в ночь, мне казалось, что мои спутники давно бредут по полям наугад, не очень-то заботясь о том, где закончится их путешествие.
Вздохнув, я переложил бочонок с правого плеча на левое.
– Вы сумасшедшие, парни, вы это знаете?
– Молчи, младенец! – гаркнуло сразу несколько голосов. – Ты еще не родился! Тебе еще рано агукать! Будешь пищать, когда мы окунем тебя в купель!
– Только попробуйте меня куда-нибудь окунуть! – пригрозил я. – Я сам вас тогда куда-нибудь окуну!..
…Но к тому времени, как мы оказались на лесной поляне, где Дикон с Кеннетом Беспалым дожаривали над костром поросенка, я уже не в состоянии был противиться воле большинства. А эти придурки загорелись мыслью меня окрестить и ни в какую не желали отступать от своей чумовой затеи.
Эль шумел у меня в голове так же громко, как ветер в вершинах древних дубов, и в конце концов я добровольно принял участие в общем веселье. Ладно, крестите, хрен с вами! Хоть горшком назовите, только в печку не ставьте! А «Маленький Джон» звучало ничуть не хуже, чем «Джон Маленький».
Я охотно помогал готовиться к крестильному обряду – до тех пор, пока с меня не начали сдирать одежду. Тут я заорал, что ни за что на свете не выряжусь в бабские колготки! Но под общий хохот и возгласы о том, какой же им попался крикливый младенец, меня все-таки раздели догола, и мой «восприемный отец» Вилл Статли набросил на меня плащ, прежде принадлежавший одному из людей де Моллара. Оставалось только надеяться, что суконная тряпка была липкой от варева вдовы Хемлок, а не от крови.
Потом меня щедро окропили элем, и Робин начал читать надо мной молитву, путая латинские и английские слова. Уж не помню точно, что он там нес, помню только, что это было ужасно смешно… Я хохотал, как полоумный, а еще громче ржали лесные стрелки. Оказалось, даже Дикон умеет смеяться!
Шутовская церемония завершилась торжественными словами Вилла Статли:
– Отныне раб божий Джон Маленький, – Статли икнул, вызвав у нас новый приступ веселья, – …нарекается Маленьким Джоном!
– Ныне, присно и во веки веков, – некстати подхватил Робин Гуд.
– Аминь!!! – грянуло над поляной, кружки с элем поднялись к ночным небесам.
Я во весь голос тоже потребовал кружку – и немедленно ее получил.
– За Маленького Джона! – возгласил Робин Гуд. – Пусть рас… тет большим!
У нас уже почти не осталось сил смеяться.
– За грозу шервудских кабанов и забредающих в этот лес жирных овечек! – Вилл Статли, даром, что был небольшого роста, доблестней всех сопротивлялся действию эля вдовы Хемлок и лучше других владел языком.
– Метких ему выстрелов и полных кошельков! – кружки без устали опрокидывались и наполнялись снова.
– Отдайте мои штаны! – громко потребовал я.
Разбойники не обратили никакого внимания на это справедливое требование.
– За Маленького Джона! – возглашали они.
– За щедрое лето!
– За жирных оленей!
Не иначе, как второй бочонок оказался бездонным.
Потому что мы еще сумели выпить за хороший урожай, за погибель сарацинов (тост Дикона Барсука), за освобождение Гроба Господня, за мир во всем мире (мой тост), за то, чтобы ноттингемский шериф подцепил проказу, за смерть всех лесников, за богатых путников на Великом Королевском Тракте, за Пресвятую Деву Марию (тост Робина Локсли), за падение Иерусалима (опять-таки тост Барсука), за падение курса доллара (снова мой тост), за теплое лето…
И я совершенно не помню, когда же я получил назад свои штаны…
…Но все-таки я их получил, потому что проснулся уже в них. Хотя без носков, без рубашки и без кроссовок.
Солнце било мне в глаза, на деревьях надрывались птицы. Я лежал возле погасшего костра, завернувшись в плащ и положив голову на живот моего крестного отца Вилла Статли. Его рыжая шевелюра полыхала ярче еле тлеющих углей.
Упившиеся разбойники, распростершись вокруг кострища в причудливых позах, нарушали не менее причудливыми звуками перекличку птиц Шервудского леса.
Сейчас мне полагалось ущипнуть себя за локоть и во всеуслышание пожелать проснуться еще раз. Я не сделал ни того, ни другого. С трудом выпутавшись из плаща, отыскал свои шмотки, надел рубашку, обулся и побрел с поляны в лес. По многим причинам мне хотелось побыть одному.
Наткнувшись шагов через сто на маленький ручей, я умылся и сел на поваленное дерево. В этом лесу было полно поваленных деревьев. Как будто никто не рубил их в Шервуде, предоставляя умирать от старости. Некоторые из здешних дубов имели в обхвате метров тридцать, их дупла вполне могли оказаться просторнее кухни в моей «хрущевке»…
– День добрый… Ау-у-эх!..
Я вскинул гудящую голову: рядом со мной, зевая, опустился на ствол Робин Локсли.
Видок у главаря разбойников был еще тот. Во взъерошенных русых волосах запутались листья березы, на щеке красовались грязные разводы, с лука, который он держал в опущенной руке, свисали зеленые веточки. Поставив лук между коленей, давясь зевотой, Локсли протирал кулаком глаза. Ни дать, ни взять, эльф с похмелья…
– Ну, что? – наконец промямлил разбойник.
– Что – «ну, что»?
– Как твоя голова? Вспомнил что-нибудь?
Я молча уставился в ручей.
Локсли издал гулкий рычащий звук и энергично встряхнулся. Когда он снова заговорил, его голос звучал уже бодрее.
– Ну и эль варит вдова Хемлок, клянусь святым Кетбертом! У меня в башке как будто жужжит осиный рой…
Я кивнул – и тут же пожалел об этом. Робин верно подметил насчет роя… К тому же при малейшем движении головы осы начинали озверело кусаться.
– Клянусь, вчера заполночь я увидел на краю кружки Дика пляшущего лесного человечка, – пробормотал Робин.
– Ничем не могу помочь. Насчет пляшущих человечков обращайся на Бейкер-стрит к Шерлоку Холмсу.
– Что? Куда? К кому?
– Неважно.
Я съехал с дерева на землю, выудил из ручья дубовый лист, налепил его себе на лоб и закрыл глаза.
– А ты, Джон, вчера все орал про какую-то ведьму с котом… И то и дело принимался болтать на чужом языке…
Я покосился на Робина из-под полуопущенных век. Локсли тоже сполз со ствола и теперь сидел, прислонившись к нему боком; ярко-голубые глаза главаря шервудских разбойников исследовали меня въедливей, чем недавно – карие глаза Дикона.
– Могу поклясться, то была не латынь. И не язык норманов. И не язык кельтов.
– Не помню, – я снова зажмурился. – Ничего не помню.
Он заткнулся, и несколько минут длилось блаженное молчание. Потом Робин пробормотал:
– Я не собирался бить тебя так уж сильно, Джон.
Ну что я мог ответить? Всю жизнь мечтал с утречка с похмелья утешать разбойника двенадцатого века, в котором вдруг проснулись угрызения совести.
Робин шевельнулся, зашуршав лиственным ковром, и заговорил снова:
– Что ты будешь делать, если так и не вспомнишь, куда шел через Шервудский лес?
– Наверное, останусь в Шервуде навсегда.
Я сказал это только для того, чтобы он отвязался. Мне совсем не хотелось думать, что я буду делать, если не сумею вернуться. Меньше всего мне хотелось думать сейчас об этом!
Но, кажется, Робин Гуд воспринял мой ответ совершенно серьезно. Во всяком случае, его голос зазвучал серьезнее, чем когда-либо:
– Джон, было бы здорово, если бы ты остался. Ты крепко дерешься, ты не побоялся с голыми руками напасть на четырех наемников шерифа, из тебя бы вышел отличный шервудский волк. Но… если ты решишь остаться, ты и вправду можешь застрять в Шервуде навсегда.
Открыв глаза, я болезненно прищурился. Теперь Робин передвинулся так, что яркий солнечный свет окутывал его желтым плащом, не позволяя видеть лицо знаменитого разбойника. С огромной неохотой я поднял руку, заслоняясь ладонью от бьющих в глаза лучей… И обнаружил, что лицо Локсли не менее серьезно, чем его голос:
– Прошлой осенью, когда мы ограбили лондонского легата на Королевской дороге, шериф назначил за голову каждого из нас пять шиллингов, как за голову волка. Могу поспорить, еще до дня Святого Петра[8] он поднимет цену вдвойне. Если ты останешься здесь, за тебя тоже назначат награду. Ты станешь «волчьей головой», как и все мы. Да, сейчас наступает веселая пора, но зимой… Никто не знает, удастся ли нам пережить следующую зиму.
– А ведь ты наверняка не знаешь даже, удастся ли тебе пережить следующий день. Верно?
– Раз сам всемилостивейший король Ричард просит милостыню у английских землепашцев, дабы выкупиться из плена, – в голосе Локсли пробилось прежнее озорство, – в чем может быть уверен бедный лесной разбойник?
– Робин, – я сбросил со лба мокрый лист. – Скажи честно – ты сумасшедший?
Он наклонил голову к плечу, словно собака, пытающаяся понять человеческую речь.
Без особой надежды я постарался растолковать ему свой вопрос… И очень удивился, когда он понял. Робин Гуд отрывисто засмеялся и вскочил на ноги, разметав опавшие листья, как будто моя глупость разом вылечила его от похмелья.
– Ххха! А что за прок быть вольным стрелком, если ты будешь дрожать за свою шкуру, как какой-нибудь несчастный нормандский серв?[9] Джон, здесь, в Шервуде, живут те, кто не хочет носить на шее ошейник и лизать хозяйскую руку. Те, кому больше нравится быть вольным волком, которого травят и ловят, чем псом на цепи, которого кормят и бьют. Не знаю, длинная у нас будет жизнь или короткая, но в этой жизни мы свободнее короля! Над королем стоит римский папа, а над нами – только эти дубы да небеса!
Робин Локсли обвел рукой зеленое царство вокруг.
Нет, этот парень вовсе не сумасшедший. Скорее всего, он и вправду не дотянет до старости, но он знает, на что идет.
Я снова прислонился затылком к стволу и пришлепнул на лоб новый мокрый лист.
– Не знаю, получится ли из меня вольный стрелок… Ни разу в жизни не стрелял из лука.
Вожак разбойников уставился на меня так, словно я внезапно закукарекал.
– Ни разу в жиз… Джон, ты уверен, что ты не сарацин?!
2
Глава первая. Утро в Шервудском лесу
Бедняки и бедолаги,
Презирая жизнь слуги,
И бездомные бродяги,
У кого одни долги,
Все, кто загнан, неприкаян,
В этот вольный лес бегут,
Потому что здесь хозяин
Славный парень – Робин Гуд!
… И живут да поживают
Всем запpетам вопpеки
И ничуть не унывают
Эти вольные стpелки, -
Спят, укpывшись звездным небом,
Мох под pебpа положив, -
Им, какой бы холод ни был -
Жив, и славно, если жив!
«Баллада о вольных стрелках», Владимир Высоцкий
Я отпустил тетиву и не удержался от крепкого словца.
Опять!
Опять моя стрела чуть не разминулась с мишенью. А вот стрела Кеннета Беспалого воткнулась точно в центр набитого шерстью мешка, подвешенного к ветке вяза на другом краю поляны.
Черт, если Кеннет почти никогда не дает промаха, даже стреляя с левой руки, как же он стрелял до того, как палач отсек ему на правой руке большой, указательный и средний пальцы? Обычно такая мера заставляла браконьера навсегда позабыть о луке, но на этот раз наказание не достигло цели.
Каждое утро Кеннет просыпался раньше других вольных стрелков и подвешивал к ветке мешок из дерюги, плотно набитый овечьей шерстью. Он отходил на другой конец поляны, просовывал искалеченную правую руку в привязанную к стержню лука ременную петлю, затягивал ремень зубами и с угрюмым упорством начинал тренироваться в стрельбе.
Я никак не мог взять в толк, зачем ему нужны такие тренировки. Кен и без того стрелял не хуже остальных шервудских парней, кроме Робина Гуда, – но Робин в счет не шел. Вожак аутло как будто родился с луком в руках и на моей памяти ни разу не промахнулся по цели даже на полпальца. Уверен, он смог бы стрелять и под проливным дождем, и во время бури, и балансируя на раскачивающейся ветке, и даже стоя на голове… Вряд ли Кеннет Беспалый сумеет когда-нибудь добиться таких результатов.
Крестьяне в окрестных деревнях болтали, будто Робин Локсли – не сын Эллен Локсли из Халламшира, а подменыш. Будто бы первенца Эллен похитила лесная нечисть, подбросив вместо него в колыбель свое дитя. И, дескать, рядом с подкидышем в колыбельке приемные родители обнаружили лук, из которого Робин начал стрелять чуть ли не в младенчестве.
Глядя на то, как Локсли стреляет сейчас, я почти готов был поверить в то, что он – подкинутый эльф.
А глядя на то, как стреляю я, наверняка каждый решил бы, что я – подкинутый тролль. Может быть, в России двадцать первого века мои успехи могли бы показаться вполне сносными, но в Англии двенадцатого…
– Проверь руку, – негромко бросил Кеннет Беспалый.
Ну конечно! Я снова забыл проверить прицел. Указание Кена запоздало, моя стрела опять чуть было не улетела «в белый свет», чтобы безвозвратно сгинуть в путанице кустарника. Хорошо, что остальные ребята еще спали – иначе от хохота задрожали бы листья Великого Дуба. Не смеялся бы, может, только Робин.
Обычно вожак «волчьих голов» готов был громче всех веселиться по любому поводу, но надо мной подтрунивал реже других. Если бы я смог вообразить, будто у Локсли имеются, как говорят в двадцать первом веке, «комплексы» – я бы заподозрил, что в нем засел некий комплекс вины в отношении меня. Что, считая себя виновным в моей амнезии, Робин почитает своим долгом учить меня уму-разуму, наставлять и опекать.
Конечно, все это были лишь мои домыслы. Если у кого в здешнем мире и отсутствовали все и всяческие комплексы, так это у Робина Локсли.
Я медленно натянул тугую вощеную тетиву, не забыв подвигать стрелой вверх-вниз вдоль лука, чтобы точнее взять прицел. Результаты не замедлили сказаться: мне удалось «тяжело ранить» набитый шерстью мешок… В то время как стрела Кеннета опять воткнулась прямехонько в его середку.
Кеннет выдернул из мишени стрелы, и мы в ожесточенном молчании возобновили тренировку.
Самое тоскливое время в лесу – не ночь. Тоскливей всего здесь бывает на раннем рассвете, когда ночные твари уже спят, дневные еще не проснулись, а в голову беспорядочной толпой ломятся непрошенные мысли.
Первая мысль, которая неизменно приветствовала меня по пробуждении, была всегда одна и та же: неужели я застрял здесь навсегда? След в след за ней обычно гарцевала вторая мысль: жутко подумать, что творится с матерью, если там, у нас, тоже прошло почти два месяца! А Матильда Деркач, недоделанная ведьма, сокращенный бухгалтер? Пытается ли она как-то исправить «несчастный случай на производстве»? Впрочем, если бы она что-нибудь могла сделать, она бы уже это сделала. А раз не делает – значит, не может. Значит, я и вправду основательно здесь увяз!
Кеннет Беспалый коротко одобрительно буркнул, когда моя стрела воткнулась в центр холщового мешка. Я не стал объяснять лесному стрелку, что целился сейчас не в тренировочного «болванчика», а в ведьму, которой суждено родиться через семьсот пятьдесят лет в далекой-предалекой стране…
А ну-ка, напряги мозги, студент-историк: что в этот момент происходит в России? Конец двенадцатого века… Тысяча сто девяносто третий год. Нашествие татаро-монголов уже началось? Или Ярослав Мудрый продолжает выдавать замуж своих многочисленных дочерей? Что у Ярослава было много дочек и что ни один современный ему европейский монарх не остался без свадебного подарка, я помнил не по учебникам, а по фильму «Ярославна – королева Франции».
«Барон Жермон поехал на войну!
Барон Жермон поехал на войну-у…
Его красавица-жена
