Осталась ждать, едва жива
От грусти и печа-а-али…»
Пресвятая Дева Мария, увижу ли я еще когда-нибудь этот фильм? Увижу ли вообще экран телевизора или компьютера, побреюсь ли электробритвой, а не ножом, отмокну ли в нормальной ванне, а не в емкости, сшитой из оленьих шкур и наполненной горячим отваром полыни и дикой петрушки? Может, такой отвар и вправду отбивает человеческий запах, помогая скрадывать зверя, зато всякий раз после мытья я начинал чувствовать себя диковинной помесью животного и растения – таким зверино-травяным ароматом от меня несло. Но самое ужасное ждало меня впереди, причем в очень недалеком будущем.
ЧТО БУДЕТ, КОГДА Я ПОЛНОСТЬЮ ИСТРЕПЛЮ СВОИ ДЖИНСЫ?
Я уже вторую неделю носил камизу[10] и котту[11] – с тех пор, как моя рубашка окончательно проиграла в единоборстве с лесными колючками, – но мне становилось худо при мысли о том, что заменяет здешним жителям штаны… Ну неужели так трудно пришить две нормальные штанины к их кретинскому «брэ», который у нас в двадцать первом веке назвали бы просто женским поясом? Мои истрепанные джинсы пока что оправдывали нашитый на них славный лейбл «Levy's», и все-таки вскорости явно должны были отправиться по стопам рубашки. И тогда не миновать мне напяливать чертовы «шоссы», больше всего смахивавшие на обычные шерстяные чулки…
– ПРЕСВЯТАЯ ДЕВА, КТО ТАК НАТЯГИВАЕТ ТЕТИВУ?!
Громкий негодующий голос грянул мне прямо в ухо, я дернулся от неожиданности – и моя стрела улетела прямехонько «в молоко».
Локсли зашипел, как будто взял в рот слишком горячий кусок.
– Наконечник стрелы перед выстрелом должен касаться стержня, Малютка, сколько раз повторять! Силенок, что ль, не хватает, чтобы как следует натянуть лук?
И с чего я взял, будто у Локсли в отношении меня имеется комплекс вины? Нет у этого типа ни комплексов, ни вины, ни элементарного чувства такта!
Совершенно бестактно отобрав у меня лук, Робин во весь голос принялся учить, как с ним обращаться… Я слышал его поучения как минимум две тысячи раз, но толку от них пока было не больше, чем от лекций по гражданской обороне.
А на поляне, зевая и потягиваясь, уже появлялась остальная братва, и из дупла Великого Дуба выглянул заспанный монах Тук: фриар крутил головой и таращил глаза, напоминая разбуженную сову. Обычно Тук ночевал в своей «сторожке» у брода, но вчера, засидевшись с нами заполночь, не захотел возвращаться по темноте в Фаунтен Дол и устроился на ночлег в дупле, где мы обычно коптили туши оленей.
– Тук! Спускайся! – заорал Вилл Статли, встряхивая ярко-рыжими вихрами. – Тебе бы только дрыхнуть, ленивый плут! А кто будет спасать наши заблудшие души?
– Не будите – да не будимы будете, – сквозь зевоту пробормотал Тук и снова скрылся в дупле.
Он явно еще не совсем проснулся, раз не послал Вилла по-латыни. Ученость разве что не выплескивалась у нашего фриара из ушей… Если только он и вправду был фриаром.
Никто из нас не знал, был ли Тук в самом деле монахом или привирал. Так же как никто не знал, учился ли он и впрямь в школах всеобщих искусств в Болонье, Саламанке и Париже.
Этот веселый цветущий здоровяк пришел однажды в Ноттингем в потрепанной рясе, с тощей котомкой за спиной, поболтался по окрестным деревням, развлекая народ проповедями, чувствительными историями и непристойными песенками, забрел в Шервуд, заночевал в развалинах античного святилища возле брода… И остался там жить. И обитал в своей «сторожке» уже третий месяц, хотя то и дело грозился снова двинуться в дорогу, как и полагалось члену славного ордена епископа Голии.
Никто в Шервуде, а я тем более, слыхом не слыхивал про такого епископа, но наверняка этот Голия был неплохим мужиком, раз в его орден вступали парни вроде Тука. По словам Тука, члены его ордена, голиарды, или ваганты, были не просто голью, а голью перекатной и скитались по белу свету, припадая к источникам знаний в университетах всего христианского мира и черпая вдохновение в кабаках разных стран. Было бы очень жаль, если бы наш фриар однажды присоединился к своим странствующим собратьям и ушел на поиски более веселых мест, чем Шервуд.
Но пока все угрозы Тука покинуть нас оставались лишь угрозами, и его гулкое: «Pax vobiscum!»[12] каждый божий день открывало трапезы у подножия Великого Дуба.
«Волчьи головы» приняли бродячего монаха в свой круг так же просто, как приняли меня, – не особо донимая голиарда-ваганта вопросами и мирясь с его привычкой мешать английские фразы с чужеземной речью. Точно так же аутло мирились с моим незнанием вещей, которые положено знать любому младенцу, или с ехидством Дика Бентли, или с ворчанием Дикона Барсука, или с молчаливой угрюмостью Кеннета Беспалого.
Кроме Барсука, который по здешним меркам считался стариком – ему уже перевалило за сорок – и тридцатилетнего Кеннета все разбойники Шервуда были молодыми, веселыми и беспечными, и кровь играла в них, словно хмель в дубовых бочках вдовы Хемлок. Под сенью королевского леса иногда вспыхивали ссоры, перепалки и даже драки, короткие и бурные, как весенняя гроза, но это не мешало нам оставаться волками одной стаи. И в то время как за пределами Шервуда вся «веселая Англия» притихла, придавленная чрезвычайным сбором на выкуп короля Ричарда, лесные беглецы осмеливались не только жить себе да поживать, но и жить весело! Многие добропорядочные обитатели Ноттингемшира уже давно забыли, что такое кусок мяса в супе, но «волчьи головы» чуть ли не каждый день ели королевских оленей, запивая их элем за здравие томящегося в плену царственного крестоносца.
Как ни странно, в тесной компании староанглийских уголовников я редко чувствовал себя чужим. Наверное, потому, что каждый в шайке лесных стрелков так или иначе выпадал из круга.
Беглец из Йоркшира Робин Локсли, «эльфий подкидыш», убивший в ссоре своего отчима; закоренелые браконьеры Кеннет Беспалый и Вилл Скарлетт, наплевавшие на норманские охотничьи законы; упрямец Дикон Барсук, приговоренный к смерти за убийство шерифского мытаря; бешеный рыжеволосый драчун Вилл Статли, проломивший голову королевскому судье; «черная овца» в семье, вор и конокрад Дик Бентли, в голодный год отважившийся на ограбление церкви; красавчик Аллан-э-Дэйл, с трудом избежавший тюрьмы за дерзкую песню, сочиненную про старого барона Роже… Аллан считал себя менестрелем и угощал нас по меньшей мере одной свежей песенкой в день. О, эти Аллановы песни! Но лесные стрелки сносили их так же добродушно, как мою более чем посредственную стрельбу из лука, латынь фриара или тягу к безрассудным эскападам Робина Локсли.
За полтора месяца, проведенных с Робином бок о бок, я успел понять две вещи: во-первых, этот парень – лидер от бога, во-вторых – под его предводительством мы все скоро плохо кончим.
До сих пор нам везло. Пресвятая Дева Мария, я просто не мог понять, почему нам так везет!
В середине июня мы ограбили конвой, везущий в Вестминстер деньги, собранные на выкуп короля. Только беспримерная наглость (или слепая удача) помогла нам успешно провернуть это дельце и даже обойтись при этом малой кровью. Троих наемников смели с седла стрелы, свистнувшие из зеленой путаницы листвы, одна из упряжных лошадей пала, и уцелевшие люди де Моллара поняли: стрелять в ответ по вязам и дубам – пустая затея. Справедливо рассудив, что вверенное их попечению сокровище не стоит лишней дырки в шкуре, норманы так резво пустились наутек, как будто решили без передышки чесать до самой «милой Франции». Одного из них мы все же перехватили, посадили на передок повозки, в которой место сундука с деньгами заняли стонущие и бранящиеся раненые, и отправили весь этот груз обратно в Ноттингем.
Хотел бы я знать, попало ли по назначению письмо, которое мы вручили вознице? На месте наемника я бы поостерегся передавать такую мессагу известному своей вспыльчивостью шерифу. И все-таки жаль, если благодарность шервудских аутло щедрому господину Певерилу не дошла до адресата: мы все вложили в письмо массу хулиганского вдохновения, и брат Тук очень красиво начертал его на восковых дощечках на двух языках – французском и латыни.
Думаю, дощечки все же попали в руки Вильяма Певерила, потому что на следующий день цена за голову каждого разбойника была поднята до пятнадцати шиллингов, тогда как за голову Робина Локсли, чье имя стояло первым под издевательским письмом, шериф пообещал все двадцать пять.
Эту новость принес нам взволнованный Мач – и немедленно угодил в песню об «ограблении века», которую как раз сочинял Аллан-э-Дэйл. Не дожидаясь, пока Аллан введет в сюжет и меня, я ретировался в обиталище брата Тука, а по возвращении узнал, что Локсли, Скарлетт и Статли отправились развлекаться в ноттингемскую гостиницу «Путь в Иерусалим». Японский городовой, Пресвятая Дева Мария, как только шериф мог оценить их безмозглые головы так высоко?!
Однако парни не только принесли свои дорогостоящие тупые головы обратно, но и извлекли из этой вылазки немалую пользу. Они наткнулись в питейном заведении на слугу ньюстэдского аббата и накачивали его элем до тех пор, пока бедняга не разрыдался и не начал причитать, как ему не хочется покидать Ноттингем, где живут такие гостеприимные и щедрые люди! И почему его господину приспичило срочно возвращаться в обитель, да еще именно через Шервуд, где кишмя кишат кровожадные разбойники? Ну как бандиты пронюхают, что аббат везет с собой взысканный с ноттингемского констебля огромный долг? А ведь скряга-аббат даже не пожелал нанять приличную охрану или хотя бы двинуться в обход через Хокнелл! Ему, видите ли, взбрело в голову завтра на рассвете быстренько проскользнуть в монастырь по южной тропе…
Скарлетт, Робин и Статли поставили собутыльнику в утешение еще один кувшин эля и вернулись в Шервуд.
На следующий день к одному «ограблению века» прибавилось второе.
Кто бы мог подумать, что в пожитках божьего слуги окажется столько добра! Видно, «чрезвычайный сбор» не истощил кошельки клириков так основательно, как кошельки мирян. Правда, аббат уверял с пеной у рта, что все это – имущество Господа, но монах Тук в блистательном философском диспуте опроверг жалкие увертки. Разбитый в пух и прах красноречием фриара, деморализованный угрожающими взглядами Вилла Статли, Кеннета Беспалого и Дика Бентли, святой отец был окончательно раздавлен вежливым приглашением Робина Локсли разделить с нами обед.
Похоже, в ту пору аббат как раз сидел на диете, потому что с трудом проглотил пару кусков, но все равно ему пришлось заплатить за угощение золотым перстнем и массивной золотой цепью, при виде которой некоторые мои знакомые в двадцать первом веке скукожились бы от зависти. Мало того – по окончании трапезы преподобный отец был вынужден отслужить мессу для обчистивших его до нитки негодяев!
Такие приглашения на обед выловленных на дороге путников доставляли уйму удовольствия непритязательным до развлечений аутло. Кто только не пировал с нами в Шервуде! Но самой сумасшедшей была пирушка, в которой участвовали королевские лесники.
Испокон века в деревне Папплвик на южной окраине леса и в деревушке Лакстон на северной жили лесные смотрители, в чьи обязанности входило вылавливать и истреблять в королевских охотничьих угодьях волков, браконьеров и объявленных вне закона беглецов. Чем лесники и занимались со времен Вильгельма Завоевателя, одновременно втихую стреляя дичь во вверенном их попечению заповеднике… «Что охраняешь – то и имеешь» – этот девиз оказался справедливым не только для России двадцать первого века.
И вот недавно вековой традиции пришел конец.
Беспечно раздарив половину богатств ньюстэдского аббата жителям окрестных деревень, закатив пир горой для самого большого селения, лежащего в пределах Шервуда – Менсфилда, Робин весь следующий день промаялся ужасным похмельем, а под вечер объявил, что хочет истратить остатки «господних денег» на святую цель: на примирение псов и волков.
Мы долго хохотали над очередной шуточкой Локсли. Аллан даже начал сочинять на эту тему веселую дерри-даун[13], как вдруг выяснилось, что на сей раз Робин вовсе не шутил и уже послал двух менсфилдских мальчишек с приглашениями в Папплвик и в Лакстон.
Вот тут нам стало не до смеха. Сужу по себе – многим «волчьим головам» наверняка захотелось забиться в самую глухую чащобу, поближе к настоящим волкам, подальше от приглашенных Робином на обед сторожевых псов.
И все-таки в назначенное время, рыча, скалясь и огрызаясь друг на друга, мы приплелись на поляну Великого Дуба, чтобы «преломить хлеб» с девятнадцатью лесниками… Я был совершенно уверен, что свой следующий хлеб мы будем преломлять уже в ноттингемской тюрьме перед казнью – если вообще дотянем до тюрьмы.
Однако удача улыбнулась нам и здесь.
Лесные стражи и впрямь явились на поляну вооруженными до зубов, с возком, набитым мотками веревки и цепями, – но были раскатаны в тонкий блин предложением Локсли выплачивать им по десять шиллингов серебром ежемесячно. Шевеля губами, загибая пальцы, наши гости высчитали, сколько каждый из них сможет получить за год от живых и свободных аутло, и сколько им перепадет от Вильяма Певерила за предание разбойников в руки закона… Короче говоря, щедрость Робина Гуда в очередной раз одержала решительную победу над скупостью шерифа.
Заключение сделки было спрыснуто бочонком самого лучшего эля, и впервые за сотню лет браконьеры вместе с лесниками уплели в королевском заповеднике матерого кабана, добродушно споря друг с другом о настораживании ловушек и о тонкостях псовой охоты…
– …Хей, ты что, заснул?! – Робин Локсли отвлек меня от воспоминаний, больно саданув локтем в бок. – Показываю в последний раз, Малютка, как надо натягивать тетиву!
Я тяжело вздохнул.
– Ладно, показывай, только помедленней.
– Смотри! – кивнул Робин.
Очень медленно поднял лук – и послал две стрелы одну за другой так быстро, что первая из них еще не достигла цели, когда вслед за ней устремилась вторая, а третья тем временем легла на тетиву.
Но эта стрела так и не рванулась в полет: в туловище «болванчика» ударил арбалетный болт, и Робин в мгновение ока развернулся к зарослям, откуда был сделан выстрел.
Глава вторая. Псы и волки
Тут Робин взял свой верный лук
И связку длинных стрел
И, отойдя от лесников,
На них, смеясь, смотрел.
Вовсю смеясь, за разом раз
Спускал он тетиву,
И каждый раз один лесник
Валился на траву.
«Робин Гуд и лесники», перевод Игн.Ивановского
Локсли тихо выругался, Вилл Скарлетт и Дик кинулись к оружию, Вилл Статли, разводивший костер, схватился за толстый сук.
А я только сжал кулаки, когда из зарослей лещины стали выскальзывать люди с натянутыми луками – один, второй, третий, четвертый… Последним показался высокий чернобородый тип, прижимающий к плечу ложе охотничьего арбалета.
Сандерс Харпер, главный лесник Папплвика.
Только Харпер мог перезарядить арбалет так быстро и только он один мог так метко выстрелить с расстояния в сто шагов – именно столько отделяло нашу мишень от кустов на краю поляны.
Значит, удача наконец-то решила отправиться на поиски других, более рассудительных любимцев. Я так и знал! Так и знал, что все закончится чем-то в этом роде!
– Опусти лук, Локсли, – с поганой ухмылочкой бросил Харпер. – Ты мне нужен живым, я не хочу портить твою шкуру.
Краем глаза я видел, как его товарищи медленно движутся вокруг поляны, держа лесных стрелков под прицелом, как Кеннет Беспалый отчаянно пытается просунуть искалеченную руку в привязанную к стержню лука петлю, как отрезанные от своих луков Скарлетт и Дик берутся за ножи, а сидящий на поваленном дереве Аллан-э-Дэйл заслоняется арфой, словно щитом. Застывший рядом с Алланом смертельно бледный Дикон Барсук молча шевелил губами, должно быть, творя молитву.
Сколько раз я говорил: нужно оставлять кого-нибудь на стреме! Так ведь нет, Локсли должен был разыгрывать из себя самого крутого волка в здешнем лесу! Дескать, у меня две мокрухи, три побега, я три года на зоне миской брился, собаки мой след не берут – боятся…
Я невольно попятился, пытаясь уйти с линии прицела Рябого Руперта, лучшего папплвикского лучника. Но наконечник стрелы изуродованного оспой лесника был словно намагничен – если представить в качестве магнита мое сердце.
Кажется, скоро все мои проблемы разрешатся сами собой…
Если бы только Руперт стоял чуть ближе! Если бы он только отвлекся на пару секунд!
На это нечего было надеяться, и я продолжал с бессильной яростью смотреть, как шестеро лесников берут нас в кольцо.
Думаю, только слухи о невероятной меткости вожака разбойников удерживали королевских псов от немедленных действий. Робин по-прежнему натягивал тетиву, и все знали, что, даже смертельно раненый, он успеет выстрелить и почти наверняка попадет. Поэтому лесные смотрители ступали очень осторожно, старательно избегая резких движений.
Харпер наконец поравнялся с Великим Дубом и снова ухмыльнулся. Ухмылка получилась не слишком убедительной – наверное, потому, что Робин Гуд продолжал целиться ему в лицо.
– Пришел позавтракать с нами, Харпер? – любезно осведомился Локсли.
Вот улыбка Робина вышла такой широкой и добродушной, что я невольно почувствовал гордость за этого мерзавца, чье безрассудство наверняка будет стоить нам головы.
– Позавтракать? – фыркнул Харпер. – Я не ем тварей, принадлежащих королю!
– Несколько дней назад на этой самой поляне ты болтал совсем по-другому! – прошипел Статли.
Главный лесник опять ухмыльнулся, блеснув зубами сквозь курчавую бороду.
– С тех пор цена за ваши шкуры здорово выросла, волчары. Шериф пообещал по тридцать шиллингов за каждого живого аутло и по двадцать за мертвого. А за йоркширца он сулит пятьдесят шиллингов, если мы притащим его живьем. Опусти лук, Локсли, или я всажу тебе болт в колено и отволоку в Ноттингем, привязав к конскому хвосту!
– Шевельни пальцем – и получишь стрелу между глаз, – все с той же обаятельной улыбкой откликнулся Робин.
Он продолжал удерживать тугую тетиву, и руки его не дрожали, зато приклад арбалета все сильнее вдавливался в плечо лесника, показывая, что тот начинает уставать – как от тяжести оружия, так и от затянувшихся переговоров.
– В последний раз предлагаю, Локсли, – прорычал Харпер. – Сдайся, и я…
Никто так и не узнал, чем собирался прельстить главный лесник вожака аутло, чтобы тот добровольно сунул шею в петлю. Может, щедрыми заупокойными службами?
В поднебесье вдруг раздался душераздирающий вопль, и на голову Харперу свалился брат Тук.
Главный лесник, его оружие, доблестный фриар – все смешалось в одну живописную кучу, и Рябой Руперт невольно направил туда свой лук и свой взгляд. Именно такого подарка судьбы я и ждал!
Рванувшись вперед, я ударил ногой с разворотом, послав Руперта в сторону Статли. То, что в полете лесник принял в бок стрелу, которую его товарищ выпустил в Вилла, было чистейшей случайностью, а вовсе не моим хладнокровным расчетом.
Свистнувшая сбоку стрела царапнула мое плечо, но мне было некогда выяснять, кто ее пустил. Откуда ни возьмись у меня в руках оказался лук Рябого Руперта, и я врезал длинным тисовым стержнем по голове лесника, который прицелился в борющихся на земле Харпера и монаха.
Кто там говорил, будто я никогда не научусь пользоваться луком? Правда, от удара лопнула тетива, зато лесник упал, не вскрикнув.
Все произошло буквально в течение пяти-шести секунд. Едва Тук прыгнул на Харпера, как на поляне словно закрутился стремительный ураган, и когда я развернулся на крик слева, готовый бить или защищаться, оказалось, что бить больше некого, да и защищаться не от кого.
Два лесника лежали навзничь в разных концах поляны, у одного стрела с серым оперением торчала из груди, у другого – из левого глаза.
Вилл Статли наклонился над третьим лесником, который с хрипением скреб ногами траву, обеими руками сжимая древко засевшей в кадыке стрелы. Вилл резко рванул раненого за волосы, отклонив его голову влево, и полоснул ножом по горлу под щетинистым подбородком.
Я отвернулся, борясь с тошнотой.
– Bene venebatur![14] – прокомментировал брат Тук.
Фриар уже стоял на ногах, сжимая охотничий арбалет: тяжелый болт так и остался в желобе, но с дуги капала кровь, а вместо затылка у растянувшегося на животе Сандерса Харпера было кровавое месиво.
– Пощадите!.. Богородицей молю… Смилуйтесь!..
Скарлетт и Дик с треском выломились из кустов, волоча последнего оставшегося в живых папплвикского лесника. Белобрысый парнишка, чем-то напоминающий Мача из Руттерфорда, с прискуливанием взывал то к Пресвятой Деве, то к своим конвоирам.
Парня швырнули на колени рядом с поваленным буком, на который успел снова усесться Аллан-э-Дэйл, озабоченно осматривающий арфу. По лицу менестреля текла кровь, но его явно больше волновала целость инструмента, чем целость собственной кожи. Убедившись, что арфа не пострадала, Аллан подкрутил колки и принялся аккомпанировать молящему нытью лесника.
– Харпер сказал – дескать, чего ждать, пока награда уйдет к другим… Он сказал, все равно ваши головы скоро будут торчать на палисаде Ноттингема… Это он так сказал! А я, напротив…
– А ты, напротив, явился сюда, чтобы тоже стать вольным стрелком, так?
Парень, похоже, совсем спятил от страха, если принял злобную издевку Вилла Статли за чистую монету.
– Так! – с готовностью воскликнул он. – Я всегда хотел! Я всегда мечтал стать вольным стрелком, я ж говорил вам… Помните?
Вот теперь я вспомнил, как зовут сопляка – Алек. Правильно, во время братания «волков» и «псов» мальчишка надрался вусмерть и начал кричать, что желает остаться с нами, чтобы тоже каждый день охотиться на «черного зверя»!
Алек продолжал ныть, и Аллан наконец подстроился под тональность его причитаний. Некоторое время они выступали вместе, но скоро менестрель прижал ладонью стонущие струны, а Алек вытянул шею, словно аист при виде коршуна.
Робин Локсли закончил срывать с трупов колчаны и направился к центру поляны, проверяя на ходу лук, прежде принадлежавший одному из стражей леса. Он не смотрел на стоящего на коленях лесника, но Алек всем телом подался к вожаку аутло и взял тоном выше:
– Господин! Клянусь небесами… Клянусь всеми святыми… Я буду служить вам верой-правдой!.. Клянусь Иоанном, Петром и Павлом…
– Ты уже клялся этими тремя апостолами. – Локсли пробежал пальцами по вощеной тетиве, осматривая ее так же придирчиво, как Аллан – струны своей арфы. – Всего два дня назад, на этой самой поляне. Помнишь?
– Я… Да, я… – Парень съежился, осев на пятки. – Так ведь я же…
Робин Гуд оттянул и снова отпустил тетиву, которая пропела громче басовой струны потрепанной арфы менестреля. Алек умолк и затрясся, и я вдруг понял, что с меня хватит.
– Робин! Пускай он…
Слово «убирается» застряло у меня в глотке.
Робина Локсли отделяло от папплвикского лесника всего три шага – и ясеневая стрела пробила грудь мальчишки почти навылет, на полфута выйдя у него из-под лопатки. Тело медленно осело на траву, опустившись на бок так неторопливо, как будто парень прилег отдохнуть. Аллан слегка отодвинулся, когда голова мертвеца уткнулась ему в ногу.
Недолгое молчание первым нарушил фриар Тук.
– Vae victis![15] – пробормотал он, поднимая перед собой окровавленный арбалет, словно крест, и возводя глаза к небу.
К сожалению, я не знал по-латыни ничего, кроме «пуэр, соцер, веспер, генер» – поэтому нашел спасение в шестиэтажной русской брани.
Глава третья. Робин Гуд и вдова
– Что слышно, хозяйка, у вас в городке? -
Старуху спросил Робин Гуд.
– Я слышала, трое моих сыновей
Пред казнью священника ждут.
– Скажи мне, за что осудил их шериф,
За что, за какую вину:
Сожгли они церковь, убили попа,
У мужа отбили жену?
– Нет, сударь, они невиновны ни в чем.
– За что же карает их суд?
– За то, что они королевскую лань
Убили с тобой, Робин Гуд.
– Я помню тебя и твоих сыновей.
Давно я пред ними в долгу.
Клянусь головою, – сказал Робин Гуд, -
Тебе я в беде помогу!
«Робин Гуд и шериф», перевод С.Маршака
В зябкий и мокрый день все лесные птицы примолкли, забившись в гнезда, и голос Робина Локсли прозвучал над Лисьим Яром почти в полной тишине:
– Нет. Я не сумасшедший, чтобы соваться сейчас в Ноттингем. Я не Господь Бог и не архангел, разбивающий оковы огненным мечом. Я не могу вызволить твоих сыновей из темницы.
Вдова Хемлок поднялась с колен – медленно и неловко, потому что ее суставы ныли от холодной влаги травы, и высвободила локоть из пятерни Маленького Джона, который помог ей подняться. Дождь, сыпавший с перерывами уже четвертый день, недавно стих, но все равно в лесу было немногим суше, чем на дне реки.
Нахохлившиеся под своими серо-зелеными плащами разбойники имели сейчас жалкий вид, и трудно было поверить, что голова каждого из них оценена в немыслимую кучу денег. Даже половина суммы, обещанной за одного из этих бродяг, сделала бы богачом любого жителя Руттерфорда… Или, вероятнее, сделала бы его покойником, позарься он на награду шерифа, как это уже случилось с шестерыми лесниками из Папплвика и с теми их товарищами, которые пытались отомстить за бойню на поляне Великого Дуба.
Почти весь июль в лесу шла ожесточенная, скрытая в глухих урочищах война аутло со стражами леса, а ко дню Святого Петра на старом кладбище Блидворса за церковью Святой Марии появилось семь новых могильных плит с вырезанными на них луками, – мест последнего успокоения лесников. Восьмую могилу отмечал только большой камень, но разбойники заставили настоятеля церкви освятить ее так же, как остальные. Лесные стрелки выбрали для могилы Вилла Скарлетта место под большими тисовыми деревьями, которые давали самые лучшие ветви для луков, и монах Тук после заупокойной службы пропел над простым надгробьем еще несколько псалмов, добавив к ним любимую песню Скарлетта о пастушке Розамунде.
Смерть Скарлетта и Тома Скотта, старейшины блидворских лесников, завершила войну «псов» и «волков». Теперь Шервудом почти всецело владели «волчьи головы», а десять шиллингов серебром, обещанные когда-то Робином Локсли каждому из королевских лесных стражей, достались семьям тех лесников, кого похоронили за церковью Святой Марии. Выжившие удовольствовались половиной суммы, сочтя ее по-королевски щедрой платой.
Сам король наверняка снял бы своим продажным слугам головы с плеч, прознай об этой сделке с бандитами – но где он был сейчас, грозный владыка Англии, Нормандии, Анжу и Аквитании, Ричард Львиное Сердце? До сих пор бряцал цепями в темнице германского императора. Зато лучники Робина Гуда могли скрываться за каждым деревом, и их колчаны всегда были полны стрел, а мошна – серебра.
Великий Королевский Путь на Йорк никогда не пустел, и, как ни разбрасывал странный главарь разбойников пенни и шиллинги по окрестным деревням, его казна не оскудевала.
Робин Локсли и впрямь вел себя очень странно… Настолько странно, что многие считали его сумасшедшим. Святые угодники, по английским лесам и дорогам всегда шастали объявленные вне закона отчаявшиеся бродяги, лишившиеся домов вилланы, разоренные сокмены, беглые сервы, а когда новоиспеченный король Ричард принялся выколачивать из англичан деньги на крестовый поход, таких изгоев стало еще больше, и зачастую они сбивались в стаи, как волки в голодный год. Их банды были куда опаснее волчьих стай, и расправлялись с ними безжалостней, чем с волками: едва ли какая-нибудь из больших и мелких шаек, объявлявшихся за последний десяток лет в Нотингемшире, сумела пережить хотя бы одну зиму… Но несколько аутло под предводительством йоркширца Робина Гуда хозяйничали в Шервуде уже второе лето, больше того – вели себя так, будто являлись сюзеренами всей округи!
По правде сказать, еще никто из здешнего простого люда не знал таких щедрых сюзеренов – и таких веселых в придачу. Даже в церквях во время служб прихожане, хихикая, рассказывали теперь друг другу об очередной проделке лесных стрелков. Не смеялись только жертвы этих проделок. Впрочем, среди них никогда не бывало тех, у кого отобрали бы последнее. Напротив, многие бедняки сумели справиться с чрезвычайным сбором только благодаря безрассудно щедрой шервудской шайке, поэтому разбойники не испытывали недостатка в доброжелателях, готовых оповестить их о «кудрявых овечках», собирающихся двинуться через лес.
«Раздай все, что у тебя есть, дабы войти в царствие небесное», – возглашали все до единого проповедники, даже если сами и не думали так поступать. «Отбери все, что можешь, от одёжи до жизни, чтобы выжить», – так поступали раньше все разбойничьи шайки. Но еще никто и никогда прежде не отбирал у одних, чтобы отдать другим. И еще никто из аутло не превращал свои ограбления в бесшабашные выходки, достойные беззаботных подростков, а не затравленных беглецов. К тому же эти беглецы с несказанной наглостью осмеливались называть себя «вольными», как будто во всем Ноттингемшире только висельники, обосновавшиеся в Шервуде, обладали истинной свободой! Ходили даже слухи, будто Робин Гуд объявил Шервудский лес свободным от норманской хартии[16], даровав право охотиться там любому, кто может держать лук.
Конечно, это были всего лишь слухи, но находилось немало простаков, готовых в них поверить. И все больше деревенских юношей учились трубить в охотничьи рога, а все окрестные мальчишки вместо игры во взятие Иерусалима играли теперь в лесных аутло, стражников шерифа и наемников де Моллара; причем каждый сорванец желал быть только вольным стрелком, обводящим своих врагов вокруг пальца.
Пока что «волчьим головам» и вправду удавалось дурачить смерть.
Симон де Моллар еще не оправился от раны, нанесенной Робином Гудом, а разноплеменная шваль де Моллара – гасконцы, брабантцы, фламандцы – искала аутло в основном в питейных домах и под юбками местных женщин, поэтому люд по деревням все громче роптал, поминая «датский день»[17]. Шериф же Певерил, доведенный до остервенения тем, что во время его последнего тура[18] выборные от сотен не дали внятных показаний против разбойников, грозил самыми страшными карами за нарушение закона круговой поруки… Напрасно. Саксы явно готовы были поклясться не только на Евангелии, но и на Коране, что никогда не видели никого из шервудских висельников и едва ли что-нибудь слышали о них. Мир в Ноттингемшире как будто повернулся вокруг своей оси, если круговая порука «волчьих голов» значила теперь для людей гораздо больше поруки, которую предусматривали английские законы.
– Ты должен спасти моих сыновей, – вдова Хемлок в упор посмотрела на главаря разбойников, который не отрывал глаз от гусеницы, меряющей методичными шажками стержень его лука. – Это твоя вина, что их приговорили к смерти! Да разве раньше они осмелились бы поднять руку на королевского оленя? Никогда! Они угодили в беду из-за тебя, йоркширец!
– Брось. Твои парни сами виноваты, что влипли, – пожал плечами Вилл Статли. – Их прихватили у еще тепленького оленя – так чего же ты хочешь? Тот, кто суется в лес за олениной, должен быть попроворней, знаешь ли, и помнить, что брюхо любого стражника такое же мягкое, как у оленя…
Вдова Хэмлок резко повернулась к Виллу, и рыжеволосый крепыш попятился он шагнувшей к нему худощавой седой женщины.
– Это вы виноваты в том, что моих сыновей завтра казнят, – прошипела вдова, уперев руки в бока. Все аутло, с которыми она встречалась взглядом, невольно отводили глаза. Перед кошкой, защищающих своих детенышей, часто пасует даже самый храбрый пес. – Вы научили молодых дураков трубить в охотничьи рога! Вы подбили их стрелять королевскую дичь, как будто они – голубых кровей! Вы вопили, что норманы отбирают наше старинное право охотиться на тварей, которые принадлежат одному Господу Богу! И вот чем все это обернулось! Да разве мой муж позволил бы нашим оболтусам взять в руки лук? Их лапы созданы для сохи, не для лука. Но Дерик давно мертв, а мои сыновья… – Вдова всхлипнула, но тут же сжала губы и сердито провела тыльной стороной ладони по мокрому лицу. Мокрому как от слез, так и от капающей с листьев воды. – …Моих сыновей завтра повесят. У городских ворот уже возвели помост с виселицами, и все ноттингемцы придут завтра смотреть на казнь!
Робин Локсли щелчком сбил гусеницу на траву, Тук возвел очи горе и принялся перебирать четки. Хемлок впервые видела беспутного монаха за подобным занятием – наверняка он отобрал четки у какого-нибудь своего собрата, шедшего через Шервудский лес. Маленький Джон неловко передернул могучими плечами, Дик Бентли по-крысиному ощерил зубы, Дикон ссутулился и повернулся к женщине спиной. Кеннет Беспалый хмуро смотрел на верхушки вязов, то и дело поглаживая искалеченную руку – она, должно быть, дьявольски ныла в такой знобящий день.
Все разбойники молчали. Их молчание походило на долгие предсмертные судороги висельника.
Надежда погасла в глазах вдовы, в них полыхнула ярость.
– Вы спасете моих мальчиков – всех троих! – Резкий голос женщины заставил встрепенуться какую-то пичугу в листве. – Вы не позволите палачу затянуть веревки на их шеях!
Локсли наконец поднял голову и посмотрел вдове в глаза.
– Да ты в своем уме, добрая женщина? – Казалось, йоркширец не знает, что делать – засмеяться, выругаться или просто повернуться и нырнуть в зеленый омут леса. – Ты хочешь, чтобы мы вошли в Ноттингем, перебили наемников Моллара, ворвались в тюрьму, перерезали стражу шерифа и освободили твоих парней? Разве ты видишь здесь армию вооруженных до зубов рыцарей? – Он обвел рукой шестерых нахохлившихся рядом с ним людей, каждый из которых явно хотел бы сейчас очутиться в каком-нибудь другом месте. – А может, нам заодно взять Иерусалим? А на обратном пути освободить короля Ричарда из темницы?
– Если бы король Ричард был сейчас в Англии, Локсли, – голос вдовы Хемлок стал похож на скрип расщепленного дерева в дурную ночь, – ты бы забился в самую глубокую нору в этом лесу и не высовывал из нее носа. Но король скоро вернется, и тогда вам несдобровать. Да, ты достаточно повеселился, йоркширец! Если ты и твои голодранцы не спасете Тома, Билла и Вольфа, вы сами кончите в петле, клянусь могилой отца! Никто в нашей округе больше не даст вам ни хлеба, ни эля, ни крова… А когда стражники и наемники начнут за вами настоящую охоту, уж я позабочусь, чтобы весь Руттерфорд, и Блидворс, и Папплвик, и Лакстон, и Менсфилд, и Эдвинстоун поучаствовали в травле! Клянусь Христом, который умер на кресте, никакие распроклятые лесные захоронки вас не спасут!
Еще никогда дубы Шервуда не слышали таких испепеляющих проклятий, какими вдова увенчала свои угрозы. Недаром ее покойный муж, бочар Хемлок, слыл первым богохульником Руттерфорда.
– Попридержи язык, ты… – Вилл Статли шагнул было к изрыгающей брань женщине, но замер под останавливающим взглядом Локсли.
Вдова Хемлок напоследок плюнула под ноги главарю разбойничьей шайки и, не оглядываясь, зашагала прочь.
Она и сама не знала, зачем явилась в Лисий Яр. На что надеялась, чего ждала? Но… Все её молитвы Пресвятой Деве, все попытки упросить настоятеля церкви Святой Марии заступиться за сыновей перед шерифом, все мольбы позволить обратиться в королевский лондонский суд – ничего из этого не помогло. И ее последней надеждой оставался шервудский разбойник, который, по слухам, был так же изворотлив, как и удачлив, и так же бесстрашен, как и милостив к беднякам…
Теперь вдова убедилась в бредовости слухов о его чудесной помощи бедным и отчаявшимся людям. И, плетясь нога за ногу под сыплющими мелкими брызгами деревьями, чувствовала себя не только отчаявшейся, но и пустой, как разбитый кувшин. Как будто аутло Шервуда ограбили ее до нитки, отобрав то, что было куда ценней всех сокровищ Константинополя и Иерусалима. Но что именно у нее только что отняли в придачу к последней надежде – вдова бочара и сама не могла бы сказать.
Странно… Невероятно. Просто невозможно! Неужели что-то могло иметь почти такую же цену, как жизнь ее сыновей?
– Как эта баба сумела нас отыскать? – проворчал Вилл Статли, стряхивая брызги с капюшона. И тут же сам ответил на свой вопрос: – Держу пари, запомнила тропинку, по которой Тук и ее сыновья притащили нам четыре бочонка эля в день праздника епископа Голии. Говорил же я, не надо было брать ее с собой! Эти женщины всегда все примечают и ложатся потом на след не хуже натасканного алана…[19]
– Не поминай мое имя всуе, – отозвался Аллан-э-Дэйл, прикрывая плащом свою арфу.
Разбойники брели сквозь заросли стрелолиста между дубами, и это было все равно, что переходить вброд ручей, потому что кое-где мокрая трава поднималась выше колена.
Брат Тук чихнул, звучно высморкался в два пальца и не менее звучно произнес:
– Да, угрозы почтенной вдовы так же забористы, как и ее эль. К тому же – увы! – то были вовсе не пустые угрозы.
– Испугался визга спятившей старой чертовки? – обернулся к фриару Статли. – Боишься, что она и впрямь спустит на нас всех деревенских собак?
– Думаю, именно так она и поступит. Flamma fumo est proxima, где дым, там и огонь, братия мои!
– Провались ты в тартарары со своей латынью, – огрызнулся Дик Бентли. Четыре дня дождей не укротили ехидного характера бывшего вора, напротив, сделали его еще более ядовитым. – В такую собачью погоду самое время слушать латинскую заумь. Может, пропоешь еще парочку псалмов, если совсем перетрусил? Хха! Я знаю, чего ты боишься. Боишься, что не видать тебе больше эля вдовы Хемлок, лучшего пойла во всей округе!
– Я всегда смогу отыскать отличный эль в какой угодно округе, – возразил Тук. – Христианский мир велик, и, слава Господу, в нем повсюду ценят бодрящую влагу. – Вагант тщетно попытался подобрать грязную мокрую полу рясы. – Да, бодрящую и вдохновляющую влагу, а не ту, от которой приключаются лихорадка, насморк и ревматизм. Несомненно, где-то существуют благословенные места, где по пятам монахов не рыщут злокорыстные стражники, где в спину служителям Господа не стреляют одержимые жаждой крови лесники, где еда не удирает от едока со всех ног и где самая невинная прогулка в ближайшую деревню для удовлетворения скромнейших нужд не грозит обернуться для смиренного монаха встречей с палачом…
– Ну, все, фриара повело на велеречие! – фыркнул Дик. – Сейчас он заболтает нас до смерти. Зато Джон что-то совсем примолк. Эй, скажи что-нибудь! – Бентли ткнул в спину широкоплечего великана, который с самого рассвета не проронил ни слова.
Джон и раньше не был болтуном, но в последние дни на него, похоже, напала великая хандра. Теперь он открывал рот только для того, чтобы огрызнуться или выругаться – чаще всего на своем диковинном языке, которого не понимал даже Тук, свободно владевший дюжиной чужеземных наречий. И сейчас верзила как будто не услышал Дика.
За Маленького Джона жизнерадостно ответил Локсли:
– Оставь его, он все еще тоскует по своим штанам. Разве за несколько дней переживешь такую тяжелую потерю?
Вот теперь Джон резко обернулся и наградил йоркширца убийственным взглядом.
– Я бы их не потерял, если бы ты не затеял ту гонку через терновник!
– По нашему следу шли пять лесников и свора собак, так чего же ты от меня ждал? Чтобы я важно шествовал по Королевской Дороге? – возразил Робин. – Я просто не понимаю, чем ты так недоволен, Малютка! Царапины на шкуре заживут, зато ты наконец получил нормальную одежду вместо своих прежних смешных лохмотьев… А ведь Ури нелегко было подобрать шоссы по твоему размеру, да и мне они обошлись на два пенни дороже, чем обычные. Но разве я дождался благодарности? Куда там! Который день слышу от тебя только попреки, жалобы и нытье.
Джон открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг совсем рядом раздался резкий вибрирующий визг, и из травяных зарослей выскочил черный, очень раздраженный подсвинок.
Брат Тук уловил краем глаза промельк черного тела справа и с криком: «Кабан!» шарахнулся в сторону. К несчастью, как раз в той стороне вышагивал по травянистому краю глубокой канавы Кеннет Беспалый, и фриар врезался в него. Кеннет вцепился в монаха, не удержался на ногах, и оба покатились по склону, вопя и ругаясь на два голоса.
Остальные стрелки среагировали на случившееся одним биением сердца позже: при возгласе «Кабан!» Дикон и Аллан рванули к ближайшему дереву, а Вилл с Робином схватились за луки, забыв, что из-за мокрой погоды не натянули тетиву.
Подсвинок, довольный сумятицей, которую ему удалось внести в ряды двуногих, с диким боевым хрюканьем ринулся в атаку.
Джон каким-то чудом сумел увернуться от несущихся на него полутораста фунтов свинины и приложил палкой по черному крутому боку. Удар был так силен, что хряк прокатился по мокрой траве с разрывающим барабанные перепонки визгом, врезался в ноги Виллу и послал того в бывший римский ров, навстречу карабкающимся вверх Туку и Кеннету. Сам подсвинок отчаянно барахтался, пытаясь встать, но его попытки привели лишь к тому, что он тоже перевалился через край.
В следующий миг Дик Бентли с воплем: «Мясо!» отбросил бесполезный лук и сиганул вдогонку за хряком, а Локсли с радостным боевым кличем недолго думая прыгнул следом за Диком.
Пятеро стрелков и громко негодующий хряк-подросток кубарем покатились по мокрому грязному склону, поросшему редкой травой. Визг, ругательства, смех и вопли сопровождали спуск до тех пор, пока его не остановил полусгнивший ствол на дне канавы.
Подсвинок смолк первым. Он лежал под Робином Локсли, сжимающим мертвой хваткой его шею, и только изредка полузадушенно похрюкивал. Из людей последним замолчал Вилл, без передышки сыпавший ругательствами с тех пор, как «кабан» врезался ему под колени.
– Эй, как вы там? – осведомился Маленький Джон, заглядывая в ров. – Живы?
