– Может, если кто-то придет усыновлять, попробуешь сам это объяснить, раньше администрации?
– Что объяснить?
– Про ВИЧ.
– Не знаю.
– Как это не знаешь?
Но я упорно повторил:
– Не знаю.
Она сказала:
– Ладно, иди, – и добавила недовольно: – Не знает он…
Ночью я много думал о том, что случилось за последнее время и сколько раз меня могли забрать, но так и не забирали. Наверное, Светлана Сидоровна была права. Взрослые переставали со мной общаться после того, как воспиталки показывали им мои документы и мою медицинскую карту. Наверное, лучше всего будет говорить родителям, что все написанное там – неправда. Я ведь не чувствую себя больным, а болезнь – это когда что-то болит.
Я уснул под утро, и мне приснился сон, что Светлана Сидоровна – моя мама и что она заставляет меня вернуться в батор.
«Фу! – говорила она во сне. – Уходи отсюда! Ты заразный! Ты пугаешь меня! Пугаешь собой и своим ВИЧ!»
* * *
Однажды в батор приезжали психологи-волонтеры и читали нам лекции про какую-то там безопасность. Помню видеоролик: девочку лет пяти прямо с улицы похищает страшный бородатый мужчина, похожий на старика. Старшаки тогда хихикнули: «Педофил!» Психологи нам сказали с такими не водиться и, если кто-то страшный и бородатый позовет с собой, не ходить.
Толик не был ни страшным, ни бородатым, ни даже старым. Ему было лет тридцать, он много улыбался и добродушно смотрел из-под бликующих очков. Кроме того, он не был злым похитителем с улицы, он пришел с самыми лучшими намерениями – усыновить ребенка. И воспиталка про него сказала, что он Анатолий Дмитриевич. Это он сам про себя говорил, что он Толик. Потом уже. У него дома.
Он взял меня в гости. Я решил не говорить ему, что у меня ВИЧ, чтобы он не передумал забирать меня к себе.
Но мой путь в его семью начался не очень хорошо. Когда мы вышли за территорию батора, Толик перестал так много улыбаться и почти ничего не говорил.
У него была своя машина. Я хотел занять одно из задних сидений, потому что знал, что так полагается детям, но он велел мне сесть рядом с ним – вперед. Я послушался, потому что детям еще полагается слушаться.
Ехали мы в тишине. То есть совсем не разговаривали, только радио пело – «Бара-бара бере-бере».
Толик сделал потише и только тогда сказал:
– Новый хит. Бред какой-то.
Чтобы понравиться ему, я ответил:
– Ага.
Неожиданно он схватил меня и прижал мою голову к своим коленям. Все случилось так быстро, что я даже не успел испугаться и только подумал: что теперь? Что он сделает дальше?
Но он ничего не делал. Когда я попытался поднять голову, он прижал меня обратно. Я догадался, что он хочет, чтобы я лежал так, но не понимал зачем. Иногда он опускал руку и проводил пальцами по моей щеке. Я вспомнил: в фильмах так делают родители. Укладывают детей на колени, обнимают и нежничают. И подумав об этом, обрадовался: он хочет стать моим родителем! Когда он так касался моего лица, я чувствовал себя спокойней.
Машина резко остановилась, и я машинально поднял голову. Он позволил мне подняться, и тогда я увидел, что мы находимся во дворе многоэтажки.
Толик вышел, обогнул машину и, открыв дверь с моей стороны, грубо вытащил меня на улицу.
– Иди в подъезд, вызови лифт, третий этаж, – неласково отчеканил он.
Когда мы сидели в кабинете воспиталки, он был совсем другой – улыбчивый и забавный. Почему он вдруг стал таким злым?
В его квартире было мало мебели. Он сразу провел меня в комнату, где стояли только шкаф, большая кровать и тумбочка рядом. К стене была прибита полка, а на ней сидели мягкие игрушки. Больше не было ничего.
Толик сказал, чтобы я сел на кровать и ждал. Сам куда-то ушел.
Я ждал, почти не двигаясь и ничего не трогая.
Он вернулся с шоколадом в руке, открыл окно, но задернул шторы. Лег рядом со мной, отломил кусочек от плитки и засунул его мне в рот.
– Ешь.
Это был самый вкусный шоколад в моей жизни! Сладость разлилась у меня во рту, и, смакуя это ощущение, я подумал, что хотел бы с ним жить. Если он, конечно, будет давать мне шоколад каждый день.
Толик оценивающе окинул меня взглядом и спросил:
– Давай поиграем?
– Во что?
– Накрасишь губы ради меня?
Тогда я испуганно посмотрел на него.
– М? – вопросительно повторил он. – Накрасишь губы для папочки?
Не дожидаясь моего ответа, он открыл верхний ящик прикроватной тумбочки – там было очень много детской косметики. Вытащив розовый тюбик губной помады, он протянул его мне:
– Давай, порадуй меня.
Я потянул за крышку тюбика, и он открылся с хлопающим звуком. Затем поднес помаду к губам.
Я ведь хотел, чтобы он стал моим папой.
Когда я закончил мазюкать по рту, Толик одобрительно кивнул:
– Вот, теперь ты красивая девочка.
Меня передернуло внутренне, но я напомнил себе, что должен ему понравиться.
– Теперь поцелуй папочку, – сказал Толик.
– Куда? – не понял я.
– Вот сюда, – и он указал на свои губы.
И тогда я вспомнил. Я вспомнил, что бородатые страшные мужчины похищают детей, чтобы целовать их в губы и трогать их тела. Я вспомнил, что психологи-волонтеры говорили, что о таком просят только плохие взрослые.
Толик – плохой взрослый.
Но что я мог сделать? Я был уже заперт с ним в одной квартире.
Я посмотрел в сторону открытого окна. Третий этаж.
Потом я снова посмотрел на Толика. Он ожидал моего поцелуя, и чем дольше я мешкался, тем строже становилось его лицо.
Я снова посмотрел в сторону открытого окна.
Я отбросил помаду, рванул к окну, Толик ринулся за мной, я прыгнул на подоконник, он попытался схватить меня, но запутался в шторах и оторвал их.
Что было со шторами дальше – не знаю. Я прыгнул.
* * *
Я сломал ногу, и меня положили в больницу. Раньше я никогда не был в настоящей больнице, только в баторе, в лазарете. Со мной в палате был пацан семи лет, он почему-то лежал вместе с какой-то взрослой женщиной – у них были кровати, сдвинутые вместе. В течение дня их постоянно кто-то навещал.
Меня тоже часто навещали незнакомые люди, мужчина и две женщины в строгих костюмах, вопросы странные задавали про Толика и про мою воспиталку. Про Толика спрашивали – что он говорил, обижал ли меня, как и где трогал. Я отвечал, что он меня не трогал, и они задумчиво кивали. А про воспиталку спрашивали, отводила ли она меня раньше в гости к взрослым мужчинам. Я сказал, что не. Это правда.
Одна из женщин сказала мне, что я молодец. Не понял почему.
Пацан с соседней койки ныл, что ему скучно, а как по мне – нормально. Тихо, спокойно, еду в палату приносили, пока ешь – никто не отбирает ни хлеб, ни мясо. Когда взрослая женщина куда-то вышла, пацан тихо спросил у меня:
– А где твоя мама?
Я напрягся.
– У меня нет мамы.
– А где она?
– Нигде. Ее вообще нет.
– Как это – вообще нет? – без всякого стеснения расспрашивал он.
– Ну вот так. Я сирота. Живу в детском доме.
У мальчика рот округлился от удивления – он смешно замигал.
– То есть ты живешь совсем без никого?
– Ну не совсем, с другими детьми живу. И с воспиталками.
– Как в садике?
– Каком садике?
– В садике для детей, там тоже воспиталки, – пояснил мальчик. – А у меня есть мама, она тут со мной лежит… А как тебя зовут?
– Оливер.
Он прыснул:
– Похоже на «оливье»! А меня Сашка.
– Похоже на «какашку», – огрызнулся я в ответ.
Сашка не успел на меня обидеться, потому что в палату вернулась его мама. Мальчик сразу же вывалил на нее все, что успел узнать: что я Оливер, что я живу в детском доме, что я «совсем без никого» и меня даже никто не держит за ручку, когда делают уколы. Хотя мне пока их вообще не делали.
Но мама ему только устало ответила:
– Мальчика зовут не Оливер. Олег, да? – Она вопросительно посмотрела на меня. – Саша, наверное, не расслышал.
– Нет, Оливер! – нахмурился Сашка. – Есть такое имя, я в мультиках слышал!
– В России так детей не называют, – отвечала ему мама. – Особенно в детских домах.
Мне как будто стакан холодной воды за шиворот плеснули – захотелось съежиться от этих слов. Меня зовут Оливер, потому что я сам так захотел, потому что я как Оливер Твист. И я лучше знаю, какое имя мне подходит, – гораздо лучше, чем люди, которые сдали меня в детдом. Сашка был прав, почему его мать не верила?
Но сам я спорить с ней не стал. Я помнил, что взрослых нельзя отпугивать.
Ночью, когда засыпал, сквозь сон расслышал, как Саша шепчет маме:
– Давай заберем мальчика к себе?
У меня быстро-быстро забилось сердце, а сон мгновенно пропал. Я начал прислушиваться.
– Саш, ты че, куда нам? – отвечала ему мама. – У нас места мало, нам даже твой шкаф некуда поставить.
– Пусть спит рядом со мной.
– Нет, так нельзя. И вообще, скоро конец света, так что какая разница?
– Какой конец света? Когда? – испуганно зашептал Сашка.
– В декабре. Племя майя предсказало… – Она негромко рассмеялась. – Ладно, не смотри так, я шучу! Не будет конца света, но мы все равно не можем забрать Олега.
– Это Оливер…
– Хоть кого – не можем.
– Ну давай заберем! – почти заныл Сашка. – Я буду о нем заботиться!
Я подумал: как о щенке или котенке разговаривают. И перестал слушать – быстро заснул.
Они меня, конечно, не забрали. Мама Сашки все от меня прятала. Перед тем как пойти на рентген, они все убирали в тумбочку, а сумку женщина забирала с собой. Глупо, будто бы я из тумбочки постесняюсь стащить. Я бы и стащил, но у них там всякая ерунда: конфеты, машинки, солдатики и кукла Барби. На фиг оно мне надо?
Через две недели мне выдали костыли и выписали из больницы. Когда вернулся, узнал, что прежнюю воспиталку уволили и даже за что-то судят. Прикольно.
* * *
Как правило, в баторе инвалидов не водилось – для них существуют специальные места. Но один все-таки обитал – Зайка. На самом деле этого пацана звали Борей, его мать работала у нас завхозом, а его держала в баторе как бы при себе, чтобы всегда был на глазах. Ну и называла его «мой зайка». За ним так и прижилось: Зайка и его мать – завхозяйка.
Завхозяйка любила красить волосы в кричащие цвета: красный, оранжевый, розовый, как будто она какая-то панк-рокерша, хотя ей уже было лет сорок. Еще у нее всегда были длинные висячие сережки почти до плеч.
Боря был скучнее. Он передвигался на инвалидном кресле и почти ничего не мог делать самостоятельно.
Благодаря тому что Боря был домашним ребенком, у него всегда можно было урвать всякие ништяки типа шоколадок, хорошего телефона, наушников и игровых приставок. Я старался с ним разговаривать пару раз в неделю, чтобы он хорошо ко мне относился и разрешал периодически поиграть во что-нибудь или послушать музыку.
Боря болел спинальной мышечной атрофией – это он мне сам рассказал. Еще сказал, что может из-за этого умереть от дыхательной недостаточности в любой момент.
– Значит, ты скоро умрешь, – заметил я, когда впервые выслушал этот рассказ.
– Ага, – кивнул Боря без особого сожаления. – Ты тоже.
– С чего это? – не понял я.
– У тебя ж СПИД.
– Я не чувствую себя умирающим.
– Я себя тоже.
Мы помолчали. Потом Боря, по-взрослому вздохнув, проговорил устало:
– Надеюсь, в декабре мы умрем все…
Я подумал, что в последнее время все только про какой-то конец света и говорят.
После того как я сломал ногу, мы с Борей оказались немного равны. У меня толком не получалось пользоваться костылями, и я мечтал об инвалидной коляске, а другие ребята смеялись над моей неуклюжестью и предлагали отжать коляску у Зайки.
Как бы то ни было, а я действительно начал больше времени проводить с Борей – он обычно торчал в библиотеке, я ковылял до нее на третий этаж, а потом мы вдвоем сидели в тишине и играли в «Супер Марио» на его приставке.
Завхозяйка заметила, что мы сблизилась, и была рада: покупала мне мороженое, помогала передвигаться на костылях, а пару раз даже прокатила по территории батора на инвалидной коляске, пересадив Борю на скамейку. Кататься мне жутко понравилось, я даже не понял: почему все люди не передвигаются на таких колясках? Можно было бы добираться в два раза быстрее куда угодно!
Но мои иллюзии разбились о необходимость вернуться в здание батора – в инвалидном кресле сделать это было невозможно. Не было пандуса. Так что завхозяйке сначала пришлось затащить по ступенькам коляску, а потом, тоже на своих руках, самого Борю, хотя он был почти с нее ростом.
– И так каждый раз? – удивленно спросил я.
– Каждый раз, где есть ступеньки, но нет пандуса, – пояснила завхозяйка. – Живем мы вообще на шестом этаже.
– А лифт?
Она вздохнула:
– В лифт не помещается коляска.
В какой-то момент я понял, что мы дообщались с Борей до того, что я начал испытывать к нему неравнодушие. Иногда мне даже хотелось плакать, когда я понимал, что он скоро умрет. И всякий раз злился, когда в очередной раз слушал рассказы завхозяйки о том, что в городе ничего не приспособлено для таких людей, как Боря.
Я спрашивал у завхозяйки, можно ли вылечить Борину болезнь, но она сказала, что такое еще не умеют лечить.
А потом завхозяйка предложила меня усыновить. Так и спросила: хочешь, мол, я тебя усыновлю. Мы тогда на скамейке мороженое ели, и я чуть не подавился от неожиданности.
Откашлявшись, я сказал:
– Хочу, конечно…
Завхозяйка мне нравилась. У нее были прикольные сережки, и она не обращала внимания на мою заразную кровь.
Но после этого разговора между мной и Борей что-то пошло не так. Он перестал давать мне играть в приставку, не делился шоколадками и всегда выруливал своей коляской в другую сторону, завидев меня в конце коридора. А мне на этих кривых костылях было невозможно угнаться за ним – оставалось только непонимающе смотреть вслед.
Завхозяйку я вообще больше не встречал. Казалось, что она сидит в своем кабинете и никогда оттуда не выходит, чтобы случайно не столкнуться со мной.
Ну и ладно. Ну и пожалуйста. Как будто я кого-то тянул за язык и просил меня усыновлять! Вовсе даже не просил! Не очень-то и хотелось…
Прошел почти месяц, и мне уже даже разрешили передвигаться без костылей, а завхозяйка так и не вспомнила о своем намерении забрать меня в семью.
Лишь заново научившись бегать, я в конце концов смог догнать Борину коляску, когда он в очередной раз выруливал от меня, и строго спросил его:
– Почему ты больше не дружишь со мной?
– Потому что моя мама – это только моя мама, – бросил он мне в лицо.
Вот так вот. А я думал, что мы как братья.
* * *
В батор приехали волонтеры-парикмахеры – обычно именно они нас стригли, всех одинаково: мальчиков обстригали так, что у всех головы становились по форме как футбольные мячи, а девочкам только подравнивали кончики волос, поэтому у всех девчонок были длинные волосы. У меня – голова-футбольный-мяч. Я ненавидел эти стрижки.
В тот день я улизнул от этой процедуры. Обошел парикмахершу, незаметно выдернул у нее ножницы из поясной сумки и ушел в девчачий туалет. В туалете для мальчиков почему-то не было зеркала, а мне оно как раз было нужно – я решил, что могу все сделать сам.
Поднял прядь волос и уже хотел чикнуть по ней ножницами, как рука дернулась – я услышал, что кто-то слил воду в одной из кабинок. Замер в напряжении – вдруг кто-то из воспиталок, нянек или администрации? Тогда наорут, прогонят и обзовут извращенцем.
Но из кабинки вышла незнакомая женщина с сумкой на плече. Она встала у соседнего умывальника, справа от меня, и начала мыть руки. Я скосил на нее взгляд, прочитал на застежке сумки: Dior. Где-то я это слышал.
У женщины были длинные ногти со светло-розовым лаком. Какие-то золотые сережки, колечки на пальцах – прямо все атрибуты нагламуренной курицы, но при этом на курицу она была не похожа. Это хорошо. Я ненавидел нагламуренных куриц – все старшие девчонки в баторе вели себя как они.
Закончив мыть руки, женщина посмотрела на меня, и тогда я увидел, что она не очень старая – ну ей лет тридцать пять, наверное. А то я сначала подумал, что она сорокалетняя старуха.
– Что ты делаешь? – спросила она, задержав взгляд на ножницах.
– Хотел подстричься, – честно сказал я.
– Почему сам?
– Мне не нравится, как стригут волонтеры.
– Почему? – нахмурилась женщина.
Я вздохнул:
– Потому что башка потом как футбольный мяч.
С полминуты она оглядывала меня с головы до ног, а потом с ног до головы, а потом опять с головы до ног. И внезапно предложила:
– Давай я тебя подстригу.
Я удивился:
– Вы умеете?
– Нет, – просто ответила она. – Но я хотя бы вижу тебя со стороны.
Она взяла у меня ножницы и встала рядом со мной с таким видом, будто всю жизнь только и делает, что стрижет детей в неподходящих для этого условиях.
– Наклонись над раковиной, помоем голову, как в настоящей парикмахерской.
– Нам никогда не мыли голову, – сказал я, но послушно наклонился.
– А в настоящих парикмахерских – моют, – ответила незнакомка и включила воду.
Я почувствовал поток прохладной воды и поежился. Женщина спросила, сделать ли воду теплее, а я зачем-то сказал: «Нет», но вода все равно стала теплой.
У нее были аккуратные мягкие руки, и на секунду мне показалось, что я дома и рядом со мной мама. Я никогда не был дома и никогда не видел маму, но это ощущение пришло ко мне, как будто я мог его вспомнить или узнать.
От неудобной позы немного затекала шея, но все равно хотелось, чтобы эти окружающие меня забота и безопасность длились вечно.
Наконец женщина сказала выпрямляться (сделав это, я почувствовал, как за шиворот побежали струйки воды, и снова поежился), достала из своей сумки расческу и причесала меня. Потом взялась за ножницы.
– Как тебя зовут? – спросила она. В этот момент в раковину упала первая срезанная прядь.
– Оливер. А вас?
– Анна.
Ножницы еще пару раз чикнули в тишине. Она не сказала, что у меня странное имя.
– Вы пришли за ребенком? – спросил я.
Анна, кажется, смутилась:
– Да, уже не первый год пытаемся добиться права усыновления.
– Почему так долго?
– Много всякой бумажной волокиты. Мы с мужем иностранцы – для нас все гораздо сложнее.
– А из какой вы страны?
– Из Америки.
Я выдохнул:
– Вау…
Что я знал про Америку? То, что видел в фильмах: куча аттракционов, еды, сладостей, у каждой семьи свой дом и собака. Не жизнь, а сказка!
– Я думал, в Америке говорят на ненашем, – сказал я.
Анна кивнула:
– Верно, на английском. Просто я родилась здесь, в России. Училась в Америке и замуж там вышла.
– А на кого вы там учились?
– Я учительница. Преподаю математику.
– Можно было бы и в России выучиться на учительницу, – заметил я.
Анна улыбнулась:
– Можно, конечно. Но мне хотелось в Америке.
Мы помолчали. Только ножницы в тишине: чик… чик…
Потом она спросила:
– А ты кем хочешь стать?
Я пожал плечами:
– Да это не имеет значения.
Она удивилась:
– Почему?
– Я умственно отсталый. У меня дебильность. Меня никуда не возьмут. Только на сантехника или маляра.
В зеркале я увидел, как у Анны округлились глаза.
– Ты не шутишь?!
– Нет, – спокойно ответил я.
