Впервые за многие месяцы она смыла с себя грязь, которая покрывала тело коркой пыли и пота.
На "Эбби" ее периодически окатывали забортной водой. Это освежало ненадолго, потом кожа зудела от соли. Бенун могла себе позволить протереть лицо, шею и грудь той водой, которую выдавали для питья. С учетом ее положения, ей полагалась двойная норма, что было очень кстати.
Волосы за время морского путешествия, свалялись, их невозможно было расчесать. Лусия посмотрела на нее и не спрашивая, коротко их обрезала, обкромсав со всех сторон. На голове Бенун образовалось черное облако .
– У тебя вши! – воскликнула Лусия без удивления. Ей уже не раз приходилось приводить рабынь в надлежащий «товарный» вид и волосы были наиболее частой проблемой. Она недоумевала:
– И зачем вам такие роскошные гривы? Только насекомых плодить. Какая мерзость. Я бы вас всех обривала налысо.
Бенун не поняла, что сказала Лусия и та показала жестом, что чешет себе голову. Бенун смущенно улыбнулась и пожала плечами – понятно, что она могла сделать, насекомые были не только у нее, весь корабль кишел ими. – Ничего, милочка, я тебя от них избавлю.
Голову Бенун намазали какой-то сильно пахнущей мазью, перемешанной с красной глиной. Все это вскоре превратилось в твердый колпак, который потом пришлось отмачивать и по кускам отбивать. Кожа на голове горела огнём. Бенун уже думала, что оставшиеся волосы отпадут вместе с глиной и с теми насекомыми, которые досаждали ей все это время. Ей было все равно, что будет с ее волосами. Мужчины вцеплялись в них своими потными руками, чтобы откинуть ей голову и рассмотреть получше ее глаза. Волосы были такой же проблемой, а не украшением, которым она могла бы гордиться, как своими глазами, фигурой, голосом.
Бенун снова вымыли. Лусия окинула ее взглядом: – А ты красотка. Фигурка, как статуэтка, только темненькая. Мужики будут с ума по тебе сходить. Наши бледные дамочки, как тухлые рыбы, им уже надоели. Сейчас много заказов на черных. Но такой красотки, как ты, я еще не встречала. Кто же ты такая?
Бенун уловила доброжелательность в голосе и ответила на своем родном языке вперемешку с несколькими новыми словами, которые успела выучить. Это выдавало ее тайну, но она решила, что могла бы поладить с Лусией, кто знает, сколько ей тут жить. – Спасибо. Вы добрая. Меня работать на плантация? – Бенун показала на хлопковые поля, которые расстилались до горизонта. Лусия замахала руками, она тоже обрадовалась, что общение с девушкой будет не таким органиченным: – Что ты! О плантациях забудь. У тебя другая работа, более нежная, – Лусия подмигнула Бенун. – Будешь ублажать мужчин. И рожать. Ты уже рожала? – женщина показал руками, как качает младенца.
Бенун задумалась, она сожалела, что доверившись этой женщине. С какой стати она спрашивала ее таком? Впрочем, исключить вероятность своей беременности было нельзя, при том, что Бенун искренне сомневалась – сможет ли родить.
После тех издевательств, которые пришлось терпеть на корабле, у нее каждый раз с новолунием кровило дольше обычного и боли раздирали низ живота так, что она теряла временами сознание, пока не получала пинок или ей на голову не выливали ведро воды, чтобы привести в чувство.
В родной деревне бабушка, которая владела многими тайнами природы, ее бы вылечила. Здесь отношение к рабам такое – чем меньше проблем, тем лучше. Беременность рабыни считалась благом и оправданием затрат на ее содержание. Невозможность забеременеть для Бенун означала использование ее исключительно в качестве объекта для удовольствий. Эти нюансы вероятного ближайшего будущего постепенно раскрывались перед ней, повергая в отчаяние.
***
Практику «скрещивания» рабов с целью получения потомства, на плантациях к тому времени, как появилась там Бенун, еще широко не обсуждали, но слухи о том, что государство такое нововведение собирается плантаторам предложить, ходили.
Надо же было как-то узаконить то, что и так уже практиковалось без всякого на то разрешения. Государство зависело от рабов, а работорговля начинала приносить убытки.
Беременная рабыня ценилась, как стельная корова или коза. Впрочем, для Бенун прочилось иное будущее и беременность в ней было делом десятым, рассчитывать на лечение, во всяком случае, по этой части, явно не следовало.
***
Бенун посмотрела на женщину, которая изображала из себя заботливую няньку, и в ответ на ее вопрос – были ли у нее беременности, ответила:
– Когда меня похитили, я мужчин не знала. Потом…
– Можешь не продолжать, – перебира ее Лусия. – Что не рожала, очень хорошо. Удивительно, как такую красотку не «обрюхатила» дикая матросня. С тобой хорошо обращались? Если есть жалобы, скажи, у меня есть связи. Мне жаль тебя, девочка, но наказать или отомстить твоему мучителю, а такой был не один, насколько могу судить по твоим отметинам на коже, я ж не слепая, у меня возможности нет. Бог с них спросит. Он со всех спросит… Вижу, ты половины не понимаешь. Может оно и к лучшему – мне за такие слова не поздоровится. Но ты же никому не расскажешь? Иди, горемычная, иди, на все воля божья и твоя тоже, хоть ты и безбожница, – Лусия вздохнула и подтолкнула Бенун, показывая, куда ей надо идти.
***
Наконец Бенун оставили в покое. Ей принесли немного еды – рисовую лепешку и странный, но приятный на вкус напиток, он освежал и бодрил.
То, что она узнала, пообщавшись с Лусией, тревожило. Она старалась не торопиться с выводами и раньше времени не бояться неизбежного. Бенун хотела одного – смирить свое сердце, которое горело огнем и готово было вырваться из груди при одной мысли о том, что ей предстоит. Она помнила угрозы капитана, который обещал ей за непокорность наказание, которое полагалось непокорным рабыням, то есть ей. Бенун старалась принять судьбу такой, как она есть.
«Голос» поддерживал ее, помогая избавиться от ненужных иллюзий и надежд на освобождение. Бенун протестовала:
– «Если все так, то зачем мне такая жизнь?»
– Всякая жизнь – дар, но теперь ты знаешь, что дары бывают разными, одни – в радость, другие – в наказание.
– За что же наказали меня?!
«Голос» после недолгой паузы отвечал:
– Это не наказание. Это – путь.
– Какой? Зачем? – негодовала Бенун.
– Наберись терпения и все узнаешь. А пока смотри и запоминай. Тебе предстоят испытания еще более тяжелые, чем те, что были.
– Что? – Бенун разорвала бы этот «голос» на части, если бы смогла добраться до него, найти источник. – Еще более тяжкие? Да я лучше убью себя прямо здесь!
– Твоей право. Убей себя. Тогда ты не узнаешь, что такое любовь и никогда не станешь счастливой.
В ответ Бенун откинула назад голову и завыла, долго и протяжно, как дикий зверь.
Этот полный тоски вой услышали повсюду. К господскому дому начал сбегаться народ. Поднялась невообразимая суета и паника. Двери дома хлопали, топот ног раздавался во всех комнатах и на всех лестницах одновременно. Но никакого зверя, кроме хозяйского мопса, который забился от страха под кресло, так и не нашли. В комнату Бенун заглянули несколько раз. Она с невозмутимым видом смотрела на гостей и качала головой – нет, я никого не видела и кто выл, не знаю, ищите…
После этого случая Бенун старалась быть осторожнее с эмоциями, которые рвались из нее, пробуждая нечто, что жило в ней, но все еще дремало в ожидании своего часа.
Ей особо не докучали. Несколько раз к ней заглядывал тот мальчишка. Она больше не пыталась с ним заговорить потому, что знала – его зовут Том и у него нет языка. Он если и понимал ее, ответить не мог. Об этом ей рассказала Лусия, которая пользовалась его услугами в качестве посыльного.
Еще Бенун понимала, что это затишье временное и всякий раз с замиранием сердца прислушивалась к звукам, которые доносились снаружи комнаты, в которой ее поселили. Это была пристройка к Большому дому. Вход в ее каморку был обустроен таким образом, что выйти не замеченной из дома было невозможно – все просматривалось. Это была ее клетка.
Пользуясь редкой возможностью, Бенун тем не менее изредка покидала "клетку" по разрешению Лусии, которая говорила:
– Или походи, разомни ноги, они тебе еще пригодятся. Далеко не уходи. Здесь для тебя самое безопасное место. Местные мужчины не станут с тобой церемониться, если поймают. Защитить тебя будет некому. Еще накажут за то, что сбежала. Поняла? Ну тогда иди и помни, о чем я тебя предупредила. Не подводи меня.
Бенун старалась не покидать территории, которая прилегала к дому в виде небольшого поселка. Домики стояли скученно и в то же время в том, как они располагались, был свой порядок – одни стояли к Большому дому ближе, другие дальше. Те, кто в них жил, отличались по статусу – чем ближе к усадьбе, тем выше положение. В таких домах на окнах Бену увидела занавески. Чем дальше, тем признаков достатка становилось меньше. В самом конце располагались настоящие лачуги. А еще дальше была деревня рабов. Туда Бенун не ходила, хотя ей не терпелось найти кого-нибудь, с кем бы она могла поговорить на родном языке.
Бенун боялась, что забудет то, что ее связывало с ее прошлым. Язык предков был крепкой цепью, но и она могла не устоять перед временем.
Чем больше Бенун узнавала про жизнь на плантациях Трейси, тем больше проникалась мыслью, что это худшее место на земле.
Начать с того, что поводом для жестокости здесь могло стать что угодно. Рабов наказывали за неповиновение или недостаточно хорошую работу – избивали до полусмерти, так, что кожа на спине становилась похожа на сплошной рубец, который не успевал заживать, как новые удары превращали его в месиво. После нескольких экзекуций раб либо не выдерживал, либо умирал от «черной смерти», которая убивала его тело постепенно, съедая один участок кожи за другим.
Бенун вспоминала, как бабушка рассказывала, что «черную смерть» можно остановить, если человеку отсечь ту часть тела, в которой она поселилась. Но делать это надо быстро, пока кровь не разнесла невидимого убийцу по всему организму. Местные знахари, похоже, тоже владели этой тайной, но спасать заболевших рабов не спешили – видели в его смерти большее благо, чем возможность продлить мучения. Хотя ампутации на плантациях все же проводили. Бенун вскоре узнала, в каких случаях к ним прибегали.
Увидев еще одного мальчика лет восьми с культей вместо руки, она спросила у Лусии, что с ним случилось. Бенун подумала, что его пытались спасти от «черной смерти», возможно он уколол себе палец, когда собирал хлопок.
– Что случилось? То же, что и с другими, у кого нет руки – наказали за глупость! Стащил кусок лепешки у надсмотрщика, а спрятать не успел. Нет, чтобы бросить на землю и сказать, что он ни при чем, схватил и давай грызть, вот умора! А есть еще один, – Лусия сделала неопределенный жест, махнув в сторону деревни рабов. – …проучили за то, что опрокинул в грязь полную корзину чистейшего хлопка, недотепа. Все равно вернулся на работу, но собирает хлопка в сто раз меньше других и ест, соответственно. Долго не протянет. Да и кому он без руки нужен? Это дармовой раб, за него не платили – сам народился. Не надо их жалеть, твое сердце не выдержит. Тебе надо о себе думать.
Лусия недовольно поджала губы и добавила:
– Завтра увидишь кое-что похлеще. Для племянников устраивают праздник, приезжают специально, чтобы поиграть в свою любимую забаву. Без наших рабов никак. Вот и едут в такую даль.
Так Бенун узнала о еще более ужасном и бесчеловечном обычае, который практиковался у местных плантаторов. Игра, которую устраивали для детей, называлась "Долбани ослика". Но дети между собой ее называли иначе – "Долбани негра». Перед Бенун снова разверзся ад.
Отвратительную суть игры старались не афишировать – находились белые, которых эта игра шокировала, они требовали ее запретить, чтобы не позорить себя перед Всевышним и не опускаться ниже дикарей, которые снимают друг у друга скальпы.
На плантациях шептались, что как правило, накануне детского праздника, который устраивали для Трейси-младшего, детей рабов отбирали и куда-то уводили, потом находили мертвыми со следами избиений. Объясняли, что это «маленькие, дерзкие и безмозглые рабы», которых наказали за побег. Но в бараках точно знали, что побега не было – их убили для забавы, во время игр, которые устраивали на плантациях, как правило, в дни рождения господских детей.
В доме, где жила Бенун, ко времени ее появления детей не было, сын хозяина плантаций уже вырос. Но на соседних плантациях такое практиковалось повсеместно. К Дику Трейси приезжали специально, полагаясь на его личный опыт. Хозяину за такую возможность хорошо платили. Лусия рассказала, что это, как и многое другое, было придумкой управляющего Уилкинса.
Суть игры заключалась в том, чтобы расколотить что-то, в чем взрослые нарочно прятали сладости, которые дети должны были добыть, разбив глиняного ослика или горшок. Кому-то пришло в голову усовершенствовать забаву и вместо глиняного горшка использовать головы детей рабов. Они не слишком ценились потому, что часто болели и до взрослого состояния могли не дожить, что добру пропадать.
– Хозяин со временем переключился на другие "забавы", – Лусия скользнула по Бенун своим цепким взглядом, но уточнять не стала и продолжила: – Уилкинс тот еще стервец, такое придумает, что сомневаешься, женщина ли его родила. Но в качестве мужа мне бы такой не помешал, глядишь, своим умом бы со мной поделился, а то так и буду отмывать таких цыпочек, как ты. Впрочем, зачем мне такой, щуплый, перхоть, фу. Я была в свое время красоткой, не такой как ты, но хозяину нравилась. Жаль, что это время ушло. Но хозяин добрый, не выгнал. Спасибо ему, хороший человек!
– Хороший человек отдавал детей рабов для этой игры..?
– Это бизнес! Рабы много едят, мрут, да еще сбегают. Следи за словами, пока не накликала на свою головунеприятности. Лучше и дальше делай вид, что ничего не понимаешь. И молчи. Дольше проживешь. Ничего особенного в этом празднике нет! Подумаешь! – и рассказала Бенун про один такой день рождения, которому стала свидетелм потому, что по распоряжению Уилкинса сопровождала маленьких рабов.
– Это был особый случай – день рождения сразу у двоих маленьких господ. Когда пропали сразу двое, все поняли – в чем причина. Прислуга рассказывала, что хозяева заказали непременно девочек, они плаксивые и детям это нравится. А еще не хотели испортить детям праздник, как это случилось у соседей – мальчишка попался стойкий, уже от головы ничего не осталось, а он не проронил ни звука, ни слезинки. Дети, как с цепи сорвались, накинулись на него, еле успокоили. Лекаря вызывали, лечили от нервного срыва. Тот еще «горшочек со сладостями» вышел. Весь праздник «испортил», упокой господь его душу, отмучался…
Бенун от ярости чуть не задохнулась и впервые ощутила, что в глубине ее сознания что-то сдвинулось и зажило своей жизнью. Это нечто питалось ее энергией, не лишая Бенун сил, а напротив, делая ее другой. Бенун "кормила" это существо своей ненавистью, беспомощностью и жаждой мести.
Глава 7.
Представить нечто подобное там, откуда Бенун родом, было невозможно. Ее племя, хоть и враждовало с соседями, конкурируя за источники воды, к детям относилось бережно, видя в них будущее. Детей могли выкрасть, чтобы воспитать, как своих. Но чтобы убить, да еще помучить перед этим напотеху другим детям – немыслимо.
Детских праздников, как таковых, в ее деревне не было, как и конфет – с этими «достижениями» цивилизации белых Бенун познакомилась только на плантациях. Зато, когда устраивались общие праздники у нее в деревне или у дружественных соседей, дети веселились вместе со взрослыми: соревновались в меткости и ловкости, подражая лучшим в племени, намечая свою роль на будущее в зависимости от способностей и старания.
Бенун была совсем маленькой, но уже добилась заметных успехов в метании ножей. Однако, самым важным ее достижением считалось умение «заговаривать» раны. Этому она научилась у бабушки, которая ее воспитывала с тех пор, как Бенун осталась сиротой.
Воспоминание о матери кольнуло в сердце…
Однажды она поймала на себе взгляд внимательных, узких и черных, как ночь глаз Мангу. Бенун смутилась.
– «Почему он смотрит на меня? Потому, что я самая красивая? Или потому, что самая меткая?"
Мангу ей тоже нравился, но не потому, что он самый красивый, были и получше. Когда он смотрел на нее, Бенун чувствовала себя особенной.
– "Как бы узнать, что именно Мангу увидел во мне такого, что даже бабушка заметила? Если ему нравится моя меткость, то стоит мне промахнуться и он меня разлюбит. Никто не может всегда быть лучшим, чтобы его любили! Все силы будут уходить только на это. Такая борьба мне ни к чему".
В рассудительности Бенун тоже была особенность ее натуры, которую с удовлетвтрением отмечала бабушка и гордилась, повторяя про себя:
– "Голос крови. Наша! Будущая абоса"
– Кто такие абоса, бабушка? – спрашивала Бенун. Бабушка важно поджимала губы и хранила молчание. Бенун понимала, что абоса это тайна и не приставала.
За меткость Бенун прозвали «Летящим когтем» , что мало подходило для девочки, но сын вождя, Мангу, который был немногим старше Бенун, смотрел на нее с восхищением. Бабушка все замечала и шутила: – Собирается быть вождем, а уже готов повиноваться тебе, как твой пленник. Бенун строго смотрела на ее, а сама подумала: – "Стать женой вождя – это честь. Но я не хочу быть лучше Мангу! И не хочу, чтобы он выбрал меня только потому, что я самая остроглазая!"
Бенун решила испытать Мангу и начала нарочно проигрывать в спорах на то, кто сделает больше всех метких бросков. Над Бенун уже посмеивались, что она «окосела на один глаз потому, что слишком много смотрела кое на кого». Так и есть – она украдкой поглядывала на Мангу, хотела понять, стал ли его взгляд менее ласковым и отмечала – Мангу все тот же и от того, как он на нее смотрит, у нее сладко замирало сердце, хотелось петь и делать глупости. Промазав в очередной раз, она весело рассмеялась. Такая реакция на неудачу удивила всех, кроме бабушки – она видела Бенун насквозь.
– Хватит морочить всем голову. Пора тебе сказать Мангу, что ты все это затеяла ради него.
– Вот еще! Не всегда же мне быть первой.
– Ты можешь обмануть кого угодно. Даже себя. Но тебе никогда не обмануть меня. Не забывай, кем были наши предки по материнской линии – абоса – те еще плутовки – могли притвориться кем угодно и даже перевоплотиться.
– Бабушка! – Бенун сразу стала серьезной и взмолилась. – Расскажи мне про это! Ты обещала, что когда-нибудь и я смогу стать такой, как они. Но сначала мне надо стать такой, как ты, а это невозможно, если ты и дальше будешь от меня скрывать, – Бенун говорила с грустью в голосе потому, что искренне считала, что никогда не сможет стать кем-то другим, кроме той, кем родилась. Если бабушка будет хранить тайну, то когда-нибудь она унесет ее с собой в могилу, когда вернется к предкам, о которых рассказывала. Неужели надо ждать, когда Бенун присоединится к ним? Ей хотелось испытать могущество, на котрое намекала бабушка, при жизни.
Однажды она обнаружила на пороге своей хижины золотую змейку и растерялась. Так часто бывает, когда ждешь и желаешь чего-то очень, очень , долго, долго.
Это был особый подарок, означавший, что ей предстоит стать женой Мангу. Если она согласится. Бенун поняла, что она стояла на пороге следующего этапа своей жизни, возможно, самого важного, поскольку предстояло соединиться с мужской сущностью и обрести абсолютную целостность. Она должна была ответить, как только мужчины вернутся с охоты, на которую обычно уходили на несколько дней. Мангу как обычно ушел с ними.
Но сын вождя и его змейка остались в прошлом, о котором Бенун теперь старалась не думать. Сначала в мыслях о прошлом она искала убежища, чтобы отдохнуть там. Потом поняла, что после этого на душе становилось совсем плохо и ей снова хотелось покинуть этот мир, лишь бы освободиться от ожидания ненавистного клейма раба, которого пока не было на ее теле. Но это был лишь вопрос времени.
***
В тот день Бенун позвали в другую половину дома, предварительно велев как следует вымыться. В комнате, куда ее бесцеремонно втолкнули, на стульях и на кровати была разложена одежда.
Несмотря на обстановку, Бенун не удержалась, подошла поближе и даже потрогала – ткань была прохладной и гладкой, как масло. Она с любопытством покрутила перед лицом нечто белоснежное с кружевами, похожее на штаны. Но кому придет в голову в таком выйти на улицу – все прозрачное! Лучше уж так, как у них в деревне – легкая юбка до щиколоток, выше талии ничего – кожа дышит, телу легко. Если зной слишком изнуряющий, накинуть на голову и плечи полу юбки, предварительно размотав её. Обычно эту часть одежды, которая считалась основной, наматывали вокруг бедер и скрепляли на талии костяной булавкой. Ходить в таком виде здесь Бенун и никому из невольников не приходило в голову.
Невольники догадывались, что «белые» не просто так заставляли их надевать на себя эти жалкие лохмотья, они боялись, что их мужья и сыновья будут уделять красивым, молодым рабыням слишком много внимания, а их забудут.
В таких, похожих на цветы, платьях, Бенун рабынь не видела ни разу. Это была привилегия "белых". Она уже сделал кое какие наблюдения, например – чем женщина имела выше положение благодаря своему мужу или семье, тем платье было богаче и наряднее. И вот эта красота перед ней. Но зачем? Если бы не цепи, она бы попробовала примерить одно из них. Но Бенун отвергла и эту мысль потому, что понятия не имела, как все это надевать.
– Думаю, тебе подойдет это, – сказала Лусия, поднимая с кресла нежно-голубое платье с белоснежными и розовым оборками и кружевами.
Бенун показала на руки и помотала головой.
– Это мы мигом, – и цепи с грохотом упали под ноги.
Заметив смущенный и растерянный вид девушки, женщина всплеснула руками:
– Дикарочка! Ты же не знаешь, что с этим делать! Как же я не догадалась! Видимо тебя привезли совсем уже из далеких краев, если ты такая…, – Лусия не могла подобрать нужное слово. Потом ее осенило. – … невоспитанная, я же и говорю – дикарка!
– «Дикарка, все же не тварь».
Бенун позволила Лусии себе помочь. Морока еще та, обе мучались около часа, не меньше.
Платье оказалось велико в талии, пришлось ушивать прямо на ней. Когда все было закончено, Бенун пошатывало от усталости, хотелось присесть, но в таком платье ей показалось это невыполнимой задачей. Мелькнула мысль о более интимных потребностях от которых Бенун стало совсем нехорошо. Теперь она чувствовала себя в еще большем плену, чем когда на ней были только цепи.
Лусия всплеснула руками и ахнула.
– Посмотри на себя в зеркало. Узнаешь, кто это? – засмеялась она, довольная выбором платья, которое преобразило Бенун. – Ты похожа на принцессу. У вас же есть принцессы? Ты случайно не дочка вождя какого-нибудь вашего, дикого и ужасного? – Лусия засмеялась своей шутке, а Бенун посмотрела на нее и подумала, что среди ее народа такого глупого поведения не стоило ожидать даже от маленьких и неразумных детей.
Глава 8.
Немыслимым для Бенун было не только бестактные замечания Лусии, которая наверняка не хотела ее обидеть и говорила то, что думает. Нападение на деревню и ее пленение казались дурным сном, который не хотел заканчиваться и продолжался наяву.
Может быть духи на нее разгневались потому, что она была слишком любопытной, выспрашивая у бабушки их секреты? Бенун подозревала, что бабушка не хотела с ней делиться своим знанием потому, что духи запретили ей это делать. Если ее рабство – это наказание, то почему духи оборвали жизнь бабушки? Она ничего или почти ничего не рассказала.
Бенун все чаще ловила себя на мысли, что осуждает духов, которые не защитили ни ее, ни бабушку, ни их племя. Как они могли допустить, чтобы деревня осталась один на один с «охотниками за рабами»?
В горле снова образовался комок, вслед за которым водная стихия внутри Бенун была готова пролиться слезами. Когда пришла беда, в племени оставалось совсем немного мужчин, которые могли оказать сопротивление. Обычно их хватало, чтобы дать отпор, но в этот раз «охотников» было слишком много. За оружие взялись женщины, старики и дети. Но силы были не равны. К тому же на этот раз у бандитов были ружья, которыми их снабдили «белые» заказчики, знавшие о непокорной деревне, откуда до этого не удавалось увести ни одного пленника.
«Стоя на коленях с опущенной головой», Бенун прислушивалась к себе. Однажды замеченное нечто, которое еще никак себя не проявило, продолжало зреть, как волшебный плод того самого знания, которым владела ее бабушка.
– Слушай меня, красотка, кое-что расскажу. Пригодится, – Лусии торопилась подготовить девушку, как можно скорее к тому, что ей предстояло. Голос Лусии вернул Бенун в настоящее, «наказание духов» продолжилось. Когда и чем все это закончится, Бенун не знала и ждала особого знака, с надеждой прислушивалась ко всему необычному, что видела, слышала или ощущала в себе. Благодаря этому ожиданию она жила.
Хозяин держал Лусию при себе не за прошлые заслуги. Возиться с новенькими рабынями – работа, которую она должна была сделать хорошо, если не хотела оказаться среди нищего сброда, чьи тела, обглоданные койотами, находили в прерии.
Бенун кивнула на всякий случай, пытаясь представить, как именно хозяин будет заботиться о своих рабах и что такое «раз-два». Правильно ли она все поняла – хозяин хочет быть отцом детей рабынь? Все эти дети, которые возятся в пыли с животами раздутыми от голода, наверняка родились здесь. Если он отец, то почему так жесток к своим детям? Или маленький раб не может считаться его сыном – он просто раб? Если речь о ней, значит ли это, что ей тоже предстоит стать матерью раба? Бенун внимательно слушала, старалась уловить суть, чтобы самой подготовиться к тому, что ее ждет. – Сейчас рабов покупают меньше. Дорого. По пути мрут, как мухи. Хозяин несет убытки. Он же рискует своими деньгами, так как вносит за вас залог! Наше правительство – благослови Господь всех, кто там сидит и присматривает за нами – выпустило полезную книжецу. Знаешь, что это? Ты ж неграмотная, зачем оно тебе в твоей дикарской жизни. В той книжеце мудрость наших старейших. Так понятно? Наш «вождь» говорит нам, что и как надо делать. Так вот, там написано, что хозяин может позаботиться и обеспечить себя рабами сам. Догадываешься как? Ох, ты глупая! Что хлопаешь своими ясными, как вода в ручье, глазами? Ему их понаделают такие как ты! Раз-два, раз-два приятного дельца, девять месяцев и новый раб готов! Поняла?
Про плети Бенун уже знала. А вот про особенности ее здоровья рассказал кто-то из своих. Среди рабов всегда находились те, кто всегда был готов выслужиться. Рожать рабов Бенун не хотела, раз так, то ей лучше умереть. Она успокаивала себя мыслью, что до борделя живой ее не довезут. Что бы «голос» не нашептывал, Бенун вернулась к идее о том, что ей придется себя убить. Бенун ощутила приближение чего-то неотвратимого и гадкого. Образ Мердока Мерча возник перед глазами, как отвратительный призрак, который снова тянул к ней свои лапы. – Хозяин приказал отобрать самых красивых. Принарядить. Кого-то оставит. Остальных продадут. В бордель. Тебя, думаю, продадут. Надежда на то, что ты родишь здорового крепыша, на который проработает в цепях не один год, слишком мала. Я за тебя не поручусь. Не обижайся, но мне моя жизнь дороже. У тебя кровит. По своему опыту знаю, что дети будут хилыми. А нашим «голодным» мужичкам, падким на таких необычных красоток, сгодишься. Еще и деньжат принесешь своему хозяину. Будешь смирной, послушной, обижать не будут. А то плети.
День, которого она ждала со страхом, настал. Когда Бенун вместе с другими новыми рабами выставили для знакомства с хозяином, она молилась, чтобы он на них посмотрел, обозвал обезьянами, бездельниками и прогнал прочь, на плантации, работать
– Эй, ты! – Бенун не сразу поняла, что это относилось к ней.
Дик Трейси, расставив ноги, постукивал себя по голени хлыстом, ткнул им в сторону Бенун. Она замешкалась. Лусия, которая знала нрав хозяина, не хотела, чтобы ее подопечная познакомилась с этим «атрибутом власти» так скоро, окликнула ее. Все это время она стояла в стороне, ревниво осматривала рабынь, оценивая свою работу и не удивилась, что хозяин заметил именно эту девушку.
– Придумаю ей другое, эээ.., пусть будет Жозефиной! Отведите ее ко мне.– «Вот уж «повезло», так «повезло»…», – подумала она и снова окликнула Бенун по имени, заметив с досадой, что девушка пытается спрятаться, забиться в угол. – Бенун? Ее зовут Бенун? – переспросил Дик Трейси, всматриваясь в лицо чернокожей рабыни, которая стояла перед ним в небесно-голубом платье и была очень хороша собой. – Да, господин, ее имя Бенун.
– Троих пока хватит, а там посмотрим, насколько меня самого хватит, – он похлопал себя по причинному месту, которое уже выпирало и недвусмысленно качнул туда-сюда бедрами. – Пошли все вон отсюда! Все, и эти черномазые обезьяны тоже. Бездельники! Ленивцы! И ты, старая моль, осмелела или отупела? Не говори лишнего и не смей перечить мне! Помни, кто я, а кто ты. Пошла вон. Уилкинсона, этого жалкого прыща, ко мне!Дик Трейси повернулся, чтобы уйти к себе. Судя по улыбке, он был доволен тем, что ему показали и не хотел тянуть с тем, чтобы познакомиться с «Жозефиной» поближе. – Господин…, – проговорили Лусия, пытаясь привлечь внимание хозяина и напомнить о том, что управляющий Уилкинсон собирался девушку перепродать и таким образом пополнить хозяйскую казну, опустевшую после последней эпидемии. Продажа чернокожей красотки, по ее мнению, была выгодна всем. «Неужели ему мало тех, что есть?» Однако вслух Лусия собиралась сказать совсем другое. Ее вмешательство рассердило хозяина сверх меры, впредь нужно быть осторожнее. Лусия не решалась продолжить, собиралась с мыслями, подбирая слова. – Что тебе? Говори, – Трейси начал притоптывать на месте от нетерпения. – Господин, простите меня, старую, глупую и неразумную, но я уже осмотрела эту девушку и думаю, что она вам не подойдет… Плантатор вскинул брови, с изумлением посмотрел на женщину, больше ни о чем не спрашивал, молча ждал продолжения, чтобы было самым плохим признаком и предвестником скорого приступа ярости. Постукивания хлыста стали ритмичнее и сильнее. Лусия покосилась на хлыст и пролепетала. – …она не годится для родов. – Да? У нее там этого нет? – сказал Трейси и засмеялся своей скабрезной шутке. – Все при ней, господин. Но она кровит. – Они все кровят. Оставляю её себе. И этих двоих, – плантатор указал на одну девушку лет 12, совсем еще ребенок и на другую, примерно такого же возраста, что и Бенун.
Глава 9.
Итак, будущее Бенун начало понемногу проясняться. Скорее всего, она не будет гнуть спину на плантациях – ее будут использовать в качестве «производительницы рабов» или для борделя. Других вариантов, казалось, и не предполагалось.
В свободной Америке нашли способ снизить издержки рабовладения за счет высокой смертности невольников при транспортировке: плантаторы помимо принудительного спаривания рабов, подключились к процессу воспроизводства сами. Нововведение было одобрено властями. Плантаторы немедленно приступили к реализации предложенного плана. Спрос на рабов начал понемногу снижаться. Но о том, чтобы невольничий рынок прекратил свое существование не могло быть и речи. Иначе Бенун здесь бы не оказалась.
Бенун снова оказалась в своей комнате-клетке и даже была рада этому – не могла дождаться, когда ей помогут снять с себя всю эту нелепость. Она и не представляла, что ей перед этим придется пережить едва ли не самые ужасные минуты после того, что она испытала на корабле в каюте капитала Мерча.
Она так и не успела переодеться в свое привычное, за ней пришли.
***
Пальцы Бенун судорожно сжимались, предвкушая, как она берется за рукоять и ждет подходящего момента, который, судя по наглой ухмылке Дика Трейси, неумолимо приближался. Он видел волнение девушки и получал удовольствие от ее растерянности, страха и ненависти к нему – Дик отлично понимал, что творится в душе девушки, у него уже был опыт общения с такими строптивыми рабынями из вновьприбывших. Этот независимый взгляд, достоинство, с каким она держалась, несмотря ни на что, заводило его сверх меры. Плоть уже рвалась наружу и он предвкушал, как будет втаптывать в грязь, превращая в ничто гордость этой невероятной чернокожей красавицы. Через пол часа она уже стояла посреди спальни хозяина и не знала куда деть свои руки, перебирала оборки платья, касалась шеи, потом снова что-то искала в кружевах и не находила.
– «Если бы у меня был мой нож!»
Садистские наклонности в себе Дик Трейси заметил с тех пор, как понял, что ему нравится наказывать рабов. Еще лучше если ему доводилось видеть, как они умирают.
Дик не мог отвести восхищенного и сладострастного взгляда от Бенун, которую назвал Жозефиной в честь одной проститутки, обучившей его всяким забористым штучкам и шалостям. Теперь он будет делиться своим опытом и научит эту обсидиановую королеву всему, что знал сам. Трейси ловил себя на мысли, что он даже немного оробел в присутствии этой невольницы. Чтобы избавиться от этого наваждения, которое унижало и пугало, решил прибегнуть к испытанному способу – жестокости.
Изначально он вовсе не собирался убивать своюновую "игрушку", «Жозефину». Уилкинсон все уши прожужжал, что одна эта рабыня стоит двух десятков рабов, а то и больше. Трейси разрывался между желанием подзаработать на ней и оставить девушку себе. Его тянуло к ней неведомой силой, которая брала свои истоки из ада, не иначе.
– «Продать всегда успею, – успокоил себя Трейси. – Сначала надо поучить и стереть с ее прекрасного лица эту гордость. Иначе я не Дик Трейси, а дерьмо койота».
«Учение» в понимании Дика Трейси включало в себя два обязательных мероприятия. Первое – его ложе. Второе – «исправительный» столб, к которому привязывали таких же, с характером, рабов, как «эта смазливая обезьяна». Первую часть он оставлял за собой. Вторую перепоручал своим помощникам.
У большинства плантаторов для этого имелись подручные, набираемые из числа все тех же рабов, которые таким образом надеялись попасть в число приближенных. Лучше бить самому, чем их. На такую работу соглашались не все. Были случаи, когда приходилось подыскивать исполнителя неделю. За это время привязанный к столбу раб умирал от обезвоживания и солнечных ожогов. Трейси в таких случаях сокрушался, что «каналья, сбежал, не получив сполна».
Дик Трейси угадывал нужного раба сразу – в глазах такого было что-то особенное, мрачное и липкое, как у него самого, когда он рассматривал себя в зеркале, пытаясь понять, почему в обществе его все сторонятся, как прокаженного.
Рабы не имели права на сострадание. Они стояли во время пыток "провинившихся" с подчеркнуто тупыми выражениями лиц – знали, что за ними следят и вычисляют потенциальных бунтовщиков.
Рабы становились рабами не сразу. На это требовалось время, мучения и боль.Некоторые со временем сами охотно хватались за палку и с остервенением накидывались на соплеменников, вымещая на них свою собственную боль. В "палачи" годились далеко не все. Требовался талант особого рода – знать особенности физиологии человека вообще и своих соплеменников в частности. Болевой порог, как и понятие красоты, существенно отличался и сакральными считались другие, чем у белых, части тела.
Например, для привезенных из Африки рабов или местных индейцев было важно не то, как из убьют, а то, как их похоронят. К физическим страданиям и те и другие относились почти равнодушно. Но похоронить не по правилам, без нужного ритуала, значило обречь душу на скитания. Этого на плантациях боялись больше всего, и плантаторы часто оставляли тела замученных не захороненными вовсе.
Словом, в Новом Свете, созданном и обустроенном белыми, рабы-палачи были незаменимыми помощниками. Плантаторы их ценили, и, если перепродавали, то в редких случаях и за хорошие деньги. Выявить или "взрастить" своего палача считалось делом первостепенной важности, не меньше, чем собрать хороший урожай.
Другие рабы их сторонились, но ненависти к ним не испытывали. В прошлом о многих можно было сказать, что они хорошие люди, во всяком случае, не хуже других. Рабство выдавливало из каждого не только достоинство и самоуважение – память о своем прошлом, о заветах предков становились ненужной, непозволительной роскошью. Воля белого человека, если у него в руках плеть или ружье, становилась единственным законом, обязательным к исполнению. Взывать к состраданию было бесполезно, рабы не знали, что это такое – забыли.
Бенун стоила больших, очень больших денег, которых всегда недоставало. В другой раз Трейси поступился бы своими дурными наклонностями и поручил бы Уилкинсону «избавить его от никчемной рабыни». Сейчас предвкушал, как накажет рабыню сам.
Ее стоимость в настоящем и в будущем, если продаст, пробуждала в нем демона. Будь его воля, он бы запер ее в своей спальне и сжег вместе с домом, слушая вопли отчаяния, когда она будет гореть там заживо. По сути это уже была вполне определенная форма безумия, но в его кругу и в его стране такое отношение к рабам считалось нормой. К тому же сжигать свой дом Дик Трейси не собирался – хватит с нее и столба.
Никогда раньше на плантациях никого не сжигали, наказание «Жозефины» должно было стать первым. Демон сводил его с ума, распаляя в нем вожделение, закрепляя в сознании Трейси мысль – отдать Бенун на растерзание ее соплеменникам.
– Чувствую, что ты меня порадуешь, – произнес он с улыбкой, от которой Бенун сжалась, а сердце забилось, как у пойманной в силки птицы, обреченной, как и она, на смерть или рабство в клетке, тоже – человеческом изобретении.
Глава 10.
Прежде чем мы узнаем, как Дик Трейси укрощал свою новую рабыню, уместно заглянуть в его прошлое.
Основы натуры, как известно, закладываются именно тогда и Дик не был исключением, несмотря на то, что его матерью была весьма достойна особа, о которой на плантациях после ее смерти вспоминали добрым словом. При этом все удивлялись, как такая чудесная женщина могла породить сущего демона? Оказывается, могла. Для этого надо было стать заложницей роковых решений, которые ложатся тенью на судьбы еще не родившихся детей.
Дик с самого рождения нес на себе отметину, которая надежно ограждала его от попыток посеять в его неокрепшей душе что-то доброе и светлое. Обстоятельства сложились так, что мужчина, которого все считали его отцом, Генри Трейси, был одержим ненавистью к своей судьбе.
Ребенка своей жены, Элизабет, он также считал виновным в своих бедах, потому старался изо всех сил, чтобы вырастить из него исчадие ада. Элизабет, которая на тот момент сама пребывала в расстроенных чувствах, не могла оказать достойного сопротивления. сопротивления. Главой семьи, как водится в подобных патриархальных семьях, была не она, а ее супруг. Все вопросыпо поводу отвратительного воспитания Дика следовало адресовать ему.
Генри Трейси-старший был плантатором и сострадание к рабам в его среде считалось слабостью и неумением вести дела. Хочешь-не хочешь, а научишься жить по законам общества, которое диктовало свои правила – как надо присматривать за рабами и воспитывать своих отпрысков. Тем более, что Трейси выбился в люди при весьма интересных обстоятельствах, которые во многом стали причиной разыгравшейся драмы спустя десятилетия.
Генри Трейси разбогател не сразу – помогла жестокость по отношению к рабам, которой он научился сам у других таких же плантаторов и преуспел, когда почувствовал, что входит во вкус и вид страданий жертвы доставлял ему удовольствие.
Элизабет Трейси, его жена, подобного отношения к рабам не одобряла и старалась первое время сдерживать мужа, а сына – ограждать от жестоких зрелищ, особенно, когда несчастных наказывали. – Хочешь, чтобы твой сын вырос тряпкой? Может быть сама хочешь поработать в поле вместе с рабами, чтобы облегчить их мучения? Их лень – это наше разорение! Кстати, дорогая, твоя доброта им непонятна, уверяю тебя, случись что, они бы тебя не пожалели. Ты для них кто? Жена плантатора и мать наследника, который, я надеюсь, будет управлять плантациями еще более твердой рукой, чем его отец. Это было бы правильно. А ты хочешь все испортить. – Не говори так со мной! Я твоя жена, а не раба! Мне кажется, ты иногда путаешь эти понятия. Я не требую от тебя любви, это бессмысленно в нашей ситуации и невозможно при тех обстоятельствах, которые нас с тобой свели вместе. Прошу не забывать об этом. Как и о том, что эти люди, которых ты называешь рабами, они тут не по своей воле. Большинство из них родилось свободными, как мы с тобой. – Не стоит напоминать о том, что во мне живет во мраке моей души с легкой руки твоего отца. Это первое, дорогая Элизабет. Насчет рабов – тут все просто. Они тут и не по моей воле. Их отловили и доставили сюда. Я их только купил. Советую не забывать, что не будь их, у нас ничего бы из этого не было! – муж раздраженно ткнул рукой в сторону обширных плантаций хлопка. – И этого тоже! – он дернул за кружевной рукав нарядного платья Элизабет. Он специально сказал про платье потому, что Элизабет всегда была склонна носить скромную, неброскую одежду. Генри заставлял жену наряжаться и выписывал модные туалеты из Европы сам. Нежная ткань не выдержала напора эмоция и оборвалась, повиснув на бледной и тонкой руке женщины.
– Или ты хочешь ходить в тряпье, как те, у кого нет рабов, нет такого «плохого мужа»? Ты разучилась ценить главное в жизни – то, что мы сидим на ветке выше остальных. Пусть не на самой высокой, но мне и этого достаточно, чтобы чувствовать себя состоявшимся и счастливым. Если бы не ты!
Элизабет опустила голову. В словах мужа было много правды, но справедливости в них не было ни капли. Она не возражала, когда он высказал идею начать все с начала за океаном на новых землях, где о них никто ничего не будет знать, кроме того, что они сами о себе расскажут. Это было рискованное предприятие, но она согласилась, надеясь, что сможет за океаном укрыться от прошлого.
Трудности и даже лишения, особенно в первое время, заглушили воспоминания. Возможно, муж прав, что отчитывает ее сейчас. Если бы не его предприимчивость, ее платья и правда были бы намного скромнее, если не сказать хуже – она бы ходила в обносках, подобно тем дамам, чьи мужья оказались не столь везучими, а еще и мягкотелыми, чего не скажешь о Трейси. Его жестокосердие – залог ее благополучия, которым она совершенно не дорожила и это оскорбляло Генри больше всего. Она понимала, что отдаляется от мужа вседальше, но правда, которая стояла между ними, мучила Луизу не меньше, чем страдания рабов, которые она переносила тяжело, не умея помочь, оградить.
Полученного от родителей приданного хватило на первое время. К тому же Генри сделал неудачное вложение. Окупились только акции одной хлопковой компании, которая была мало кому известна, но оказалась невероятно прибыльной. Вложить деньги туда – была ее идея. Растерянный и придавленный неудачами муж ее послушался и дела пошли в гору, а когда начали завозить все больше новых рабов, их барыши взлетели еще выше. Больше к жене за советами муж не обращался. Ее дело – их сын, Дик.
Мальчик быстро понял, что последнее слово в их семье всегда за отцом, а забота отца о его матери выражалась, как правило, в покупке красивой одежды. И все потому, что отцу нравилось, когда на них показывали и говорили, что они красивая пара. В Лондоне, откуда они приехали, вскоре после свадьбы, чета Трейси предпочитала лишний раз в обществе не появляться, чтобы не стать предметом обсуждения тех, кто был в курсе того, что с ними случилось. Сплетни просачивались, несмотря на строгий запрет прислуге – держать языки за зубами.
Владение рабами изменило Генри Трейси, ожесточило. Так считала его жена. Но он-то сам знал, что в нем жила темная сила, которая разъедала душу, требуя выхода обиды и унижения, которым его подвергли во многом по вине жены. То, что вина Элизабет была ее бедой, Генри уже не волновало. О том, что его женитьба позволила ему войти в круг тех, кого он считал хозяевами жизни, со временем также утратило свою силу, как и повод быть с женой поласковее.
Генри не сразу решился на телесные наказания рабов, но увидев, уже не мог остановиться. Он вдруг ощутил в себе странное и приятное чувство, похожее на оргазм после владения Элизабет в моменты, когда ему удавалось настоять на ее супружеском долге. Близость больше напоминала насилие и Генри невольно связал воедино негативные ощущения, которое испытывал, видя брезгливую покорность жены и бессильный гнев скованных цепями рабов.
Сначала его это испугало, уж больно необычные ощущения. Потом все повторилось и он уже стал искать повод, чтобы придраться и найти новую жертву. Генри осознавал, что растит в себе демона и не гордился этим, а просто сдался на милость, признав его победителем. В поражении он видел своего рода месть «благородной святоше» Элизабет, которая и в грязи не забудет про свою «голубую кровь» и знатное происхождение.
Генри не афишировал своих наклонностей, считая, что его демоны – это его личное дело. Начинающий плантатор наблюдал за экзекуциями, стоя за занавеской в своем доме у окна, откуда было видно, что происходило у столба для наказаний.
– Что там? – спросил однажды Дик, теребя отца за штанину, в надежде, что его возьмут на руки и покажут, кто кричит.
– Ничего. Иди к матери, – Генри даже испугался, что сын поймет, что он тут делает, хотел отослать его, но потом передумал. Рано или поздно, ему придется продолжить начатое. Чем раньше он познакомится с этой стороной жизни на плантациях и привыкнет, тем лучше.
Он подозвал сына к себе. Дик приблизился, все еще обиженный, что отец отмахнулся от него. Потом они стояли вместе до тех пор, пока Генри с ужасом не заметил, что сын держится ручкой за штанишки.
– Что ты делаешь, негодный мальчишка! Убери немедленно руки и никогда так больше не делай!
Маленький Дик смутился и повиновался, спрятав руки за спину.
– «Боже, неужели он в меня? А в кого же еще? Отлично. Раз ребенок, ангел безгрешный, испытывает то же, значит и я не исчадие ада», – внутренний монолог стал определенной вехой в судьбе семьи Генри Трейси. В созданной им атмосфере рос не обычный ребенок, а то самое исчадие ада, которое сначала разъело душу отца и теперь взялось за ребенка, изгоняя из него ангела раз и навсегда, не дав ни одного примера сострадания и любви или хотя бы заботы о ближнем.
С тех пор миновало много лет. Но Дик вспомнил об этом именно сейчас, когда смотрел на несчастную, перепуганную рабыню. Он вырос и стал богатым плантатором, но на всю жизнь запомнил свои ощущения, которые испытал в тот самый, первый раз, стоя с отцом у окна. Сердце Дика Трейси забилось сильнее, губы задрожали и рука сама потянулась вниз.
Глава 11.
Воспоминания погрузили Дика Трейси в транс, он не осознавал, что делал. Бенун, которая в тот момент была, как натянутая струна, наблюдала за ним, готовясь принять неизбежное. Движение руки хозяина не ускользнуло от ее внимания. Бенун поняла, что близится то, чего она всегда с ужасом ждала и посмотрела своему мучителю в глаза. Ей стало холодно, бил озноб от мысли, что сейчас произойдет – все это она прочитала в глазах мужчины, который стоял перед ней. – Все понимаешь, так даже лучше, – произнес Дик, облизнув пересохшие губы, – не придется уговаривать. Подойди! Бенун не шелохнулась. – Оглохла? Я сказал – подойди. Ну, же, входи в свою роль, Жозефина и мы позабавимся. Ты же не хочешь, чтобы я приказал тебя высечь? Это ничего не изменит. После этого будет все тоже самое, только еще больнее, это я тебе обещаю. Ноги Бенун подкосились и она упала на колени. Эта униженное положение пробудило в ней гордость и придало сил. Девушка попыталась встать, но запуталась в платье. – Хорошо, я сам подойду к тебе, раз ты так хочешь, – Дик, не сводя с нее глаз, в которых была только похоть, медленно встал и подошел.
Перед лицом Бенун медленно высвободил то, что уже доставляло ему неудобство, находясь в стесненном состоянии и срывающимся от захлестнувших эмоций и предвкушения, голосом приказал: – Ну, черномазая обезьяна, ты знаешь, что делать…
В этот момент случилось неизбежное: то ли от долгого ожидания, то ли от переизбытка желания, тело среагировало должным образом и «плотина прорвалась».
Бенун ощутила на лице «горячее тепло» и волна жгучего отвращения захлестнула ее сознание. Ее стошнило на ковер прямо под ноги Дику Трейси.
Она почти ничего не ела и ковер не пострадал, при том, что Дик «испортил» его намного больше и не только его – девушка в оцепенении смотрела на пятна, которые изуродовали ее красивое платье. Она ощутила омерзение и стыд. Мысль, что скажет по этому поводу Лусия, была неуместной, но Бенун зацепилась за нее, чтобы не дать ярости овладеть собой и не накинуться на этого отвратительного человека прямо сейчас и вцепиться ему в горло.
Она стояла на коленях, не поднимая глаз и ждала, что будет дальше, готовая ко всему. Если бы она сделала это, то увидела бы лицо сатаны. Внешне напоминающее человека, существо, смотрело на нее сверху вниз, скривив губы в оскале, который мог испугать любого.
***
Она не помнила, как ее выволокли в коридор, сорвали с нее платье и потащили на улицу.
Бенун швырнули на землю, затем связали ей руки и ноги так, что столб, возле которого она лежала, торчал по середине. Освободиться из такого положения было невозможно, как и поменять положение. Разложенные специально острые камни больно впивались в тело, причиняли боль при малейшем движении. Бенун была совершенно раздета, но не чувствовала ничего, ни жары, пока солнце не исчезло за горизонтом, ни холод, превративший ее в застывшую мумию.
Она не чувствовала себя живой и ее мало заботило, доживет ли она до утра, главное, что ее наконец оставили в покое. Однако через пару часов тело Бенун уже «кричало и молило» о пощаде. Судьба Бенун была решена.
Бесконечные судороги причиняли дикую боль. Она пыталась изменить положение, но веревки впивались в кожу, натирали ее до крови и через некоторое время на этих местах уже были кровоточащие раны, куда набивались полчища мух.
Она продержалась еще несколько часов и наступил спасительный обморок. Но и там, в глубине боль не оставляла ее. Мучительная жажда оживила воспоминания о родном доме. Потом пришла жажда…
***
Она стояла на берегу небольшого рукотворного пруда с кристально чистой водой, которая поступала из подземных источников, наполняя его даже в самый знойный период.
Этот пруд был подарком ее бабушки родному племени. Она уговорила совет старейших, что такой водоем племени не помешает.
– Тебе реки мало? – спрашивали они с недоумением.
– Река – хорошо. Но она, если вы помните, мелеет каждый год. Воды племени не хватает. К тому же у наших соседей воды нет совсем, они страдают еще больше в своих горах. Вам не надоело ссориться с ними каждый год из-за каждого глотка?
– На все воля духов!
– Разве? А что, если духи позаботились не о нас, а о животных и эта вода для них? А мы захватили этот источник жизни только потому, что готовы убивать за воду тогда, как они в засуху не прольют и капли крови у водопоя?
Аргумент показался убедительным, хотя и необычным. Но и бабушка Бенун была на особом положении благодаря своим способностям и, еще больше, своим знаменитым на всю Африку предкам по женской линии – колдуньям, которые были на короткой ноге со всеми духами, великий и всемогущий клан абоса, многоликих и единых в облике Матери Теней.
Тревожить Мать Теней из-за плохой погоды было глупо и опасно, никто не рисковал, обходя дом бабушки Бенун стороной.
Старейшины подумали над ее предложением и согласились.
– Хорошо. Говори, где надо копать. Надеюсь, потом нам не придется наполнять это озеро своими слезами за то, что послушались тебя – ни воды не найдем, и подземных духов разгневаем тем, что полезли к ним.
– С духами я договорюсь, – успокоила их бабушка, понимая, что старейшины всю ответственность хотят переложить на нее на случай неудачи, чтобы не стать посмешищем.
В итоге все закончилось хорошо. Бабушка распорядилась, где надо копать и на какую глубину, чтобы добраться до родников и не разрушить их протоки, которые каждый по отдельности был слабеньким, но все вместе быстро заполнили земляную чашу до краев. Так племя обзавелось собственным непересыхаемым озером, а авторитет старейшин укрепился еще больше.
***
– Плесни водой на лицо, жива ли она… А то может уже отмучалась, – женский голос, который показался знакомым ("Лусия..?") звучал приглушенно, но для Бенун он стал нитью, за которую она ухватилась, чтобы не сгинуть в бездне, которая ее манила обещанием утолить жажду и обрести покой. Она боролась с собой. Ей не хотелось возвращаться, она уже приготовилась умереть здесь и сейчас, в этом месте из ее грез, конечно ненастоящих, но все это так напоминало дом, потерянный навсегда. Но неведомая сила мешала ей сделать последний рывок воли к свободе, тащила назад.
Рукотворный оазис, который давал жизнь, сейчас медленно убивал сознание Бенун невозможностью дотянуться и сделать хотя бы глоток. Блуждая в своих мучительных грезах о несбыточном, она не чувствовала, как чьи-то руки стали ее развязывать, ослабив для начала узлы на ее запястьях и лодыжках. Шепот, который доносился издалека, казался ей шелестом прибрежного тростника.
Бенун увидела себя со стороны. От ее красоты не осталось следа. Тело напоминало один сплошной волдырь, который прорвался и сочился сукровицей, превращая землю, на которой она лежала, в темное, липкое месиво.
– Сама виновата, – слова ворвались в сознание Бенун, как злой ветер, напомнив ей о том, кто она по сравнению со стихией, которую он собой представлял.
– «В чем моя вина?»
Вопрос остался без ответа потому, что она ни слова не произнесла вслух. Потрескавшиеся губы шевелились беззвучно.
Видя, что глаза Бенун открыты, Лусия стала развязывать веревки быстрее и тарахтела без умолку, адресуя половину Бенун, остальное своему помощнику, чернокожему мальчику, который был у нее на посылках.
Именно он понял, что Бенун умирает и предупредил свою хозяйку на случай, если она захочет ее спасти. Лусия так и не решилась побеспокоить Дика Трейси, чтобы спросить – как быть с рабыней – двери его спальни распахнулись, больно ударив ее по лбу. Лусия откатилась назад и осталась сидеть, глядя на него снизу вверх круглыми от испуга глазами.
– Шпионишь?
Лусия помотала головой и показала пальцем в сторону, где находился столб для наказаний.
– Сдохла? – спросил Трейси, сдвинув брови.
– Еще нет, но скоро. Я за ней наблюдала, она уже час не шевелится и даже не стонет.
Трейси скривился при воспоминаниях о том, как закончилась его с этой рабыней встреча и решил, что стоит попробовать еще.
– Отвяжи. Потом посмотрим, что с ней делать.
– Хозяин добрый. Приказал тебя отвязать и привести к нему. Да не трясись ты! Пойдешь к нему снова, но не сейчас, а когда сможешь. Полюбуйся на себя, ты же почти покойница. Удивляюсь, что он в тебе нашел, почему потащил к себе, а не отправил в бордель. Там тебя хотя бы не били, разве что, совсем немного, поучили бы клиенты. Чем ты обидела хозяина, что он так тебя наказал? Хотя лучше мне этого не знать. Хозяину не понравится, если его секреты будут обсуждать между собой прислуга.
