Владимир Жестков
Двенадцать месяцев. Том 1
© Владимир Жестков, текст, 2023
© Издательство «Четыре», 2023
Часть первая
До круиза
Глава первая
26 февраля – 5 марта 1973 года
Еженедельное директорское совещание заканчивалось. Проходило оно, как и большинство подобных мероприятий, вяло и спокойно. Решали вопросы текущего ремонта в клиниках да закупки туда новых коек. Один лишь Дмитрий Михайлович Грозов, заведующий хирургическим отделением, со своим непременным «Мы, хирурги, считаем…» почти на каждое предложение директора выдвигал своё контрпредложение. Но к этому все члены директорского совещания уже привыкли и внимания не обращали. Мне, сказать по правде, было скучно.
Совещание это было полуобщественным органом, созданным для обсуждения наиболее важных проблем, возникающих в институте, но при этом никакими правами и полномочиями не обладавшим – так, что-то вроде диспут-клуба при дирекции. Тем не менее членство в нём было достаточно почётным. Помимо директора и его заместителей, в него входили секретари партийной и комсомольской организаций, а также председатель месткома и некоторые заведующие лабораториями, отделами и отделениями, причём только действительно пользующиеся уважением в институте. Я попал туда, поскольку в течение последней пары лет возглавлял институтскую комсомольскую организацию. Был я самым молодым, сидел всегда тихо, за исключением тех случаев, когда обсуждались вопросы, задевающие интересы молодёжи.
В тот день, по чести говоря, мне там делать было совсем нечего, но есть такие слова: «долг», «обязанность», «ответственность», – вот я со всей ответственностью и относился к возложенным на меня обязанностям, выполняя при этом свой гражданский долг. Чувствуете, какие мысли в голову лезут, когда сидишь в качестве «болвана» на совещании, где ты абсолютно не нужен и от тебя ничего не зависит?
Повестку дня исчерпали, все уже стульями задвигали, чтобы удобней было от насиженного места свои натруженные задницы оторвать, но тут у директора в руках какая-то бумага появилась, и он очки на нос сдвинул, чтобы её содержание до нас донести. Шум от скребущих пол стульев стих, и вновь раздался голос директора:
– Тут из райкома партии интересное предложение поступило. Выделили нашему институту два места в морском круизе по Средиземному морю. Состоится он осенью этого года. Начало и конец в Одессе. Запланировано посещение восьми стран, перечислять их не буду, желающие сами могут ознакомиться, письмо я секретарю передам, а портов захода целых девять, и всё это за тридцать дней. Вот и цена тут обозначена – 650 рублей. Прошу всех членов директорского совещания эту информацию принять к сведению и, хорошенько обдумав, подать заявление на имя председателя месткома. Доводить эту информацию до сведения всего коллектива мы с парткомом посчитали нецелесообразным, а решили распределить путёвки среди актива, коим вы и являетесь. Считайте, что тем, кто поедет в это увлекательное путешествие, будет оказано доверие и высокая честь стать представителями нашего института сразу в нескольких зарубежных странах. Естественно, что каждую кандидатуру будем обсуждать здесь. Вопросы есть? Вижу, вопросов нет. Совещание окончено.
Вышли мы из кабинета – ну, думаю, сейчас спор начнётся, кто из нас всех достойней. Но ничего подобного, молча разошлись – и всё. Я, пока до своей лаборатории добирался, мечтал, как было бы здорово в такую поездку попасть, но где там. Я только рот открою да говорить начну, что «я, мол, тоже…», как на меня со всех сторон набросятся, на куски порвут да проглотят, не разжёвывая, даже слово «хочу» договорить не дадут. Я же в стаю свирепых хищников попал, поэтому надо все свои мысли об этом круизе в одно место засунуть и забыть, как об очередной несбыточной мечте.
Дома я жене обо всём рассказал, а она мне представляете что заявила:
– Вот, Ваня, как хорошо будет, если тебе такая путёвка достанется.
Я у неё даже лоб потрогал, не горячий ли, да спросил:
– И на какие такие шиши я в этот круиз отправлюсь? Хорошо, ты на работу вот-вот выйти должна, полегче нам чуток станет жить, а тут 650 рублей. Это ж надо всю мою зарплату за полгода туда зафигачить – и всё равно чуть-чуть не хватит. Мне что прикажешь, шесть месяцев ни есть, ни пить, на метро на работу тоже не ездить, пешком ходить?
А она мне в ответ:
– Ты кандидатскую защитил четыре месяца назад, так? По закону ВАКу даётся не более полугода для выдачи диплома. Ты теперь мэнээс со степенью, и зарплату тебе должны пересчитать со дня защиты, так что компенсацию почти в размере стоимости этой путёвки получишь. Ну, если вдруг чуток не хватит, ничего, перебьёмся, ты же дома целый месяц есть-пить не будешь. А нам хватит.
Обдумал я её слова и понял, что в чём-то она права, должен же я хоть какую-никакую выгоду получить за тот адский труд, которым занимался, пока чёртову диссертацию готовил. Но тут же эту мысль к тем, что раньше в моей голове возникли, добавил да ещё глубже засунул сами знаете куда.
Через неделю снова директорское. Я сидел в своём уголке, ждал, когда вопрос о ленинском коммунистическом субботнике обсуждаться будет. Меня заместителем председателя комиссии по проведению этого мероприятия назначили, значит, на мне вся организаторская работа и висит. Ведь председателем заместитель директора является, а он у нас очень занятой человек. Дошла очередь до нашей комиссии, её председатель очень много красивых слов наговорил, а потом добавил:
– Ну а конкретный план вам доложит наш комсомольский босс. Он его подготовил, так что ему и озвучивать.
Рассказал я всё, что мы в комитете комсомола надумали, все замечания выслушал, записал, чтобы не забыть, и посчитал, что совещание закончилось, ведь этот вопрос был последним в повестке дня, поскольку до субботника ещё без малого два месяца оставалось. Поближе к дате, когда он на первое место выдвинется, и обсуждение поживее пойдёт, да и докладывать уже не мне придётся – председатель на себя эту обязанность возложит. Я уж встать собрался, но не тут-то было. Директор мой порыв заметил и рукой на место показал – значит, ещё что-то намечается.
– Что же это вы, товарищи дорогие, делаете? – спросил он, на всех свои глаза маленькие, но очень пронзительные направив. – Почему никто заявление на круиз не подал? Что, никто не хочет по морям, по волнам поплавать? Мы уже в райком доложили, что самых лучших отправим, а кто лучше вас?
Вопросы сыпались один чище другого. Чувствовалось, что надвигается буря. Но тут слово попросил Грозов и начал, как всегда, с любимого своего выражения:
– Мы, хирурги, считаем, что в такую поездку молодёжь нужно отправить. Ну что я, всемирно известный учёный, там делать буду? По сторонам смотреть да на тамошние достопримечательности любоваться? Я в этих Италиях с Франциями сколько раз от имени нашей великой страны выступал, что меня там каждая собака, наверное, уже знает. Это я их спецслужбы имею в виду, не смотрите на меня как на с ума сошедшего – не дождётесь! Так что мы, хирурги, Ивану бы рекомендовали путёвку дать, – и на меня свой палец кривой, которым очень гордился, нацелил.
Все сразу же оживились и хором заговорили. И, что самое удивительное, с предложением Дмитрия Михайловича согласились. Мол, лучше кандидатуры, чем кандидат наук Елисеев, то есть я, у нас в институте не найдёшь. Я уже чувствовал себя как поросёнок, которого на раскалённую сковородку голым задом собираются посадить. С испуга хотел встать да самоотвод взять, но тут заведующая рентгенологическим отделением, профессор Умова Мария Александровна, руку подняла:
– Я с товарищем Грозовым согласна, дорогу надо молодым перспективным дать. Хоть мне по количеству зарубежных командировок до Дмитрия Михайловича далеко, но я тоже на мир посмотреть успела. Да и здоровье лично у меня стало пошаливать, ведь уже не девочка, скоро семидесятилетие отмечать будем. Поэтому вы уж извините меня, но я одной своей сотруднице секрет открыла. Она докторскую только что защитила, детей у неё нет, свободна как ветер, пусть капельку поразвеется. Я Людмилу Федоровскую имею в виду – вы все, конечно, это поняли.
– А что? Людмила с Иваном прекрасной парой там будут, – тут же встрял Грозов, а когда все засмеялись, даже вспылил: – Я не то имел в виду, о чём вы подумали. Двое молодых перспективных советских учёных – чего ещё нам желать лучшего?
– Так, – вернул руководство в свои руки директор, – рекомендуем, рекомендуем, а мнение у рекомендуемых кто-нибудь спросил? С Иваном проще, он свой человек, вот сейчас и попросим его ответить, – и на меня внимательно посмотрел.
Когда на меня так смотрят, мне всегда кажется, что у меня вся спина белая или нос сажей измазан, поэтому мне хочется к зеркалу подойти да убедиться, что ничего такого со мной не произошло и всё в полном порядке. Но тогда я был уверен, что от меня, кроме положительного ответа, никто ничего другого не ждёт, поэтому, слегка откашлявшись – удивительно, но в горле всё пересохло, а голос ни с того ни с сего сел, – я скорее прошептал, нежели произнёс, две фразы, после которых по кабинету прокатился добрый смех. Одна была очень короткой:
– Я согласен.
А вот вторая оказалась чуть подлиннее, но именно она смех и вызвала:
– Когда деньги платить придётся?
– Ну, прежде чем деньги платить, – начал объяснять директор, – надо, чтобы твою кандидатуру в райкоме партии поддержали, хотя лично у меня никаких сомнений в этом нет. Затем общий список в горкоме рассмотрят, и только там может быть принято окончательное решение о включении тебя в состав московской группы. После этого начнут оформлять документы, и лишь затем встанет вопрос об оплате. Думаю, что где-то за месяц до поездки деньги понадобятся.
– А ехать-то когда? – невольно вырвалось у меня, и опять все вокруг заулыбались.
– Выделили нам два места: одно с пятого октября, а другое с восьмого ноября этого года. Так что сами решайте, кто когда поедет. А пока, Лариса Ивановна, – это он к секретарю парткома обратился, – начинайте документы готовить для «старых большевиков». Правда, мы пока заявлений не видели, так что дождитесь, когда желающие ехать все формальности выполнят, а уж потом документами займитесь.
Совещание закончилось, мы вышли в приёмную, и там Лариса Ивановна меня сразу же в сторонку отвела:
– Ваня, а ты хорошо подумал насчёт поездки? Где ты такие деньжищи возьмёшь? Но если всё-таки решишь, а денег хватать не будет, то я смогу тебе немного одолжить. Хорошо?
Я машинально кивнул головой и пошёл в местком – надо ведь узнать, по какой форме следует писать заявление, чтобы отправиться в круиз по Средиземному морю.
Глава вторая
28 июня 1973 года
Время текло неспешно, но вот уже и июнь заканчивается, а никаких известий о круизе нет. Мы, когда где-нибудь в коридоре или столовой с Людмилой Федоровской сталкивались, спрашивали друг друга – иногда вслух, когда вокруг никого не было, а чаще глазами, – не узнал ли кто какую-нибудь информацию, но всё было глухо. Лариса Ивановна тоже, как документы в райком сдала, ничего нового нам сказать не могла. Не будешь же в райком по такому пустяку звонить, а потом, что толку, туда ведь стучи не стучи – не достучишься.
Пришёл из ВАКа кандидатский диплом, выплатили мне кучу денег, действительно почти на путёвку хватало, права была моя жена. Она же предложила эти деньги своим родителям на сохранение отдать – у нас бы они надолго не задержались. Я, конечно, не возражал. Глупо возражать против разумных предложений.
Но вот, чуть ли не в последний июньский день, звонок по внутреннему. Лариса Ивановна предупредила, что завтра к двум часам дня нам следует быть в райкоме – на этой самой комиссии «старых большевиков». Никто уже не помнит ту историю, почему все так называли комиссию, которая имела право решение принимать – неизвестно, правда, по каким критериям, – достоин человек на курорт или в командировку за кордон поехать или пусть лучше на родине сидит, нечего ему по заграницам шастать.
– Лариса Ивановна, – почти закричал я, – подождите, трубку не бросайте. Я ведь завтра и так туда еду, как раз в это время бюро райкома комсомола заседает, у меня там приём будет, мне докладывать.
– Ничего страшного. Сам предупредишь Маркову, что у тебя накладка может получиться, или мне это сделать?
– Конечно, сам. Не маленький.
– Вот и хорошо. – И у меня гудки короткие зазвучали, это она трубку на телефонный аппарат положила.
28 июня был последний день работы выездной комиссии перед летними каникулами, поэтому народу там накопилось очень много. Бюро райкома комсомола тоже собралось в последний раз, следующее заседание только на сентябрь было назначено, поэтому мне, как я ни просил, пришлось на два фронта работать. Правда, Наташа Маркова, первый секретарь райкома комсомола, мне навстречу пошла и нас в первую очередь пропустила. Девочка, которую я представлял, хорошо к заседанию райкома подготовилась, на все вопросы без запинки ответила, поэтому наше решение о приёме её в комсомол бюро райкома утвердило без проблем.
Тут сказать хочу, что девочка эта, или, точнее, конечно, девушка, ведь уже в медицинском училище успела пару лет проучиться, умницей-разумницей была. В комсомол раньше не вступила, поскольку её папу, офицера, всё время куда-то на прорыв кидали, поэтому они по всей стране и колесили бесконечно из одной воинской части в другую. Она, пока в школе до восьмого класса доучилась, больше десятка этих школ поменяла, да и когда решила в медицину податься и в медучилище поступила, тоже из одного в другое успела перевестись. А теперь её папу направили в академию Жуковского учиться, вот она к нам лаборанткой и устроилась, пока новый учебный год не начался и она в третье по счёту медицинское училище не начнёт ходить, чтобы обучение своё продолжить. Ну а у нас с несоюзной молодёжью строго, ей сразу предложили в комсомол вступить, что она, к нашему удовлетворению, а к своей радости, и сделала.
– Лена, – спросил я её, после того как мы вышли из зала заседаний, где бюро свои решения выносило, – ты на работу самостоятельно поедешь или нас подождёшь? Директор обещал за Ларисой Ивановной машину прислать.
– Если можно, я бы подождала. Посидела бы где-нибудь в сторонке, учебник по анатомии почитала.
На том и порешили, и я отправился в другой зал, который уже в райкоме партии находился. Пришёл – нашей очереди ещё ждать и ждать. Мы сели все втроём рядышком в уголке, и каждый своим делом занялся. Я в заявке сложной пытался разобраться, которую мне в институте патентной экспертизы подкинули, где я внештатным экспертом подрабатывал. Не первый раз уже читал, но всё никак в идею автора вникнуть не мог. Лариса Ивановна из портфеля какую-то рукопись достала и красными чернилами принялась её править. «Наверное, статья новая», – подумал я. Слухи о том, что Лариса Ивановна Герасимович в учёный совет обратилась, чтобы ей тему докторской утвердили, давно уже по институту ходили. Да и пора бы, а то так в девках, то есть в кандидатах, и засидеться можно. А Людмила Федоровская из сумки вязание достала и спицами махать принялась, да с такой скоростью, что они у неё как серебряные стрелы мелькали. Правду говорят: сделал дело – гуляй смело. Это я о том, что теперь, после защиты докторской, она может немного и передохнуть.
Вспомнил я тут про девочку Лену, молодую комсомолку, которая на другой территории в этом же здании сидеть осталась с книжкой в руках, и подумал: как она там? Небось, уже тысячу раз пожалела, что решила нас подождать. А затем рукой махнул, не маленькая уже, приспичит – сама нас найдёт.
Тут наша очередь подошла. Отстрелялись мы на удивление быстро, наверное, члены комиссии устали уже одни и те же вопросы задавать, а может, видели, сколько ещё в очереди народа сидит, вот себя, да и народ, пожалели.
В сентябре в институт телефонограмма пришла: Федоровскую на собеседование в горком партии вызывали. Вернувшись, Людмила мне рассказала: никакое это не собеседование, а простая кагэбэшная накачка, что можно там, за кордоном, а чего ни-ни. Я спрашиваю:
– Людмила Ивановна, а что про деньги сказали? Когда платить и сколько назначили?
– Как директор сказал шестьсот пятьдесят, так и есть. Деньги мы должны в течение двух недель со счета в сберкассе перевести в «Интурист», а кроме этой суммы, нам ещё пятьдесят рублей на доллары поменяют, но это уже во время инструктажа, накануне отъезда.
Людмила в круиз уехала, а я начал ждать, когда и меня в горком партии призовут на собеседование. Жду, жду, время идёт, а вызова всё нет и нет. Думаю, неужели такое дело мимо меня пролетело? Ноябрь уже вот-вот начнётся, а насчёт круиза молчок. Я уж и сберкнижку завёл, и счёт на ней открыл, и 650 рублей туда положил, а ещё один полтинник зелёненькой бумажкой в секретере пылился.
Наконец пришла телефонограмма, что четвёртого ноября надлежит мне прибыть в бюро молодёжного туризма «Спутник» с паспортом и семьюстами рублями в наличном виде. Пришлось срочно все деньги со сберкнижки опять в наличность переводить да так и идти на инструктаж.
Глава третья
4 ноября 1973 года
Я думал, народа будет невпроворот, а там в небольшом зале собрали человек пятьдесят, ну от силы шестьдесят, может даже, семьдесят, но уж никак не больше. Я вначале считать пытался, но потом бросил. Люди и после звонка, то есть когда всё уже началось, по одному или по двое подходить продолжали. Оказалось, что всё судно медицине отдано, будет девять групп, две из них московские. Вот нас, москвичей, тут и собрали, а с остальными мы в Одессе встретимся.
Присмотрел я себе в собеседницы девицу одну молоденькую, Натальей зовут, и начал круги словесные вокруг неё описывать, не так, чтобы соблазнить, а скорее чтобы в доверие к ней втереться. Девочка смазливенькой была, с глазками такими голубыми-голубыми, что сразу показалась мне очень наивной. Фигуркой её природа весьма приличной наградила. Одета она была неброско, но во всё импортное, как влитое на ней сидевшее. Не успели мы с ней парой слов обменяться, как к нам ещё двое молодых подошли – постарше меня, но всё же на фоне остальной публики профессорского вида и соответствующего возраста на молодых они пусть и с натяжкой, но тянули. Их Вадим и Виктор звали. Ребята оказались дантистами, причём первый из них протезистом был, а другой – в паре с ним работающим техником. Представились оригинально:
– Нас ВиВы зовут. Нет, мы не шутим, – это они на наши удивлённые лица отреагировали, – нас так больные прозвали. Приходят в регистратуру и спрашивают: а что, ВиВы сегодня работают? Мы вначале привыкнуть никак не могли, а затем так и повелось.
Ребята, конечно, по сравнению со мной, голодранцем, денежные, одеты в сплошную «фирмý», на ногах туфли такие фасонные, что закачаешься просто. Оба как на подбор высокие, стройные, пожалуй, даже повыше меня, хотя я себя к низкорослым никогда не причислял – 180 сантиметров в царской армии считались гвардейским ростом, туда ни ниже, ни выше не брали. Физиономии мне у них тоже симпатичными показались, хотя мне почти все мужчины нравятся, это женщины нас по каким-то одним им известным принципам на красивых и некрасивых делят. Ладно, денежные так денежные – пусть. Здесь, наверное, такой, как я, нищеты раз-два и обчёлся. Ну, с этим ничего уж не поделаешь. Подлаживаться под них я не собирался, а там жизнь покажет.
Любопытным мне показалось то, что оба они к медицине прямое отношение имеют. «Интересно, – успел подумать я, – неужели и все остальные, здесь собравшиеся, тоже медики? Или как в моей поездке в Финляндию: группа медицинской считалась, но в неё одни лишь комсомольские работники немалого уровня пробились, за исключением, впрочем, нас, москвичей».
ВиВы тут же откровенно к Наталье клеиться начали, но прежде всего выяснили, где она работает да как сюда попала. Тут-то мои иллюзии, что в этом мире хоть какая-то справедливость существует, поуменьшились. Оказалось, что работает она секретаршей в каком-то ведомстве, внешнеэкономической деятельностью занимавшемся, а значит, к медицине никаким боком не относится. А как сюда попала, она нам сама рассказала, да так, что я только диву дался – вот тебе и наивная!
– Начальник нашего объединения, мой любовник, решил, наверное, от меня отделаться. Вот и путёвку оплатил, чтобы с глаз долой – из сердца вон, как говорится.
– Ну а ты что? – спросил один из ВиВов, тот, которого Вадимом звать.
От Натальиного ответа я бы точно покраснел, если бы имел такую способность.
– Я что? Да давно уж надоел мне этот старый хрыч, сама сколько раз хотела его на фиг послать, но не решалась, всё замена никак не подворачивалась. А тут он меня сам подталкивать стал, я и подумала: мир большой, может, кто на корабле подвернётся. – И она с такой надеждой на этих ВиВов посмотрела, что я сразу понял, ничего мне там светить не может.
Только она свой рассказ завершила, как к нашей компании ещё один условно молодой прибиться решил. Ему, скорее всего, уже к сорока поближе было, чем к тридцати. Подтянутый, худощавый, блондинистый. Ростом ничего так, на глаз где-то сантиметров на 175 тянет. Да и на морду тоже нормальный, вот только ресницы всё дело портили: длинные очень, да ещё и вверх загнутые, как у девицы какой. Ну, это моё мнение, кому-то, может, наоборот, такие очень даже нравятся.
– Дима, – представился он и сразу же всем руки пожал, – переводчик с английского языка, сейчас временно работаю в библиотеке иностранной литературы.
«Компанейский, видать, но тоже отнюдь не медик», – решил я, но мнением своим ни с кем делиться не стал.
Вот такая у нас компания из пяти человек – одной девушки и четырёх мужчин – образовалась. А тут как раз за стол какие-то чины усаживаться начали, пришлось и нам себе местечко присмотреть, чтобы не на самом виду оказаться, а желательно, как говорится, подальше от шума городского.
Инструктаж начался с выступления немолодого мужчины в обычном гражданском костюме. Он сам представился:
– Полковник Комитета государственной безопасности такой-то, – а дальше сказал несколько фраз, которых мы от него никак не ожидали.
– Люди вы все серьёзные, за рубежом большинство из вас уже побывали, а многие и не по одному разу, поэтому объяснять, что там можно делать и как себя вести, я не буду. Ну а тем, кто в первый раз едет, я надеюсь, вы сами всё расскажете, чего мне вас учить, – вот таким образом он к своему выступлению приступил.
А дальше началась грамотная и аргументированная политинформация о ситуации в странах, где у нас экскурсии намечены. В основном речь шла о криминальной обстановке, ну и немного о политической нестабильности в отдельно взятых государствах.
– Опять пугает, – тихонько сказал кто-то из ВиВов, но Дима неожиданно возразил:
– Да нет, тут он всё как есть описывает, я сам недавно из длительной командировки оттуда вернулся.
Мы все деятеля из конторы даже слушать перестали и на этого парня уставились. Лично я первый раз видел человека, который в длительной зарубежной командировке побывал.
После полковника выступил представитель «Интуриста», рассказавший подробности нашей экскурсионной программы. Интересно так информацию представил. Хорошо, если всё состоится. Ну а когда он заявил, что советский круизный флот, в особенности черноморский, один из крупнейших в мире, я ещё внимательней стал его слушать. Он даже цифру назвал, которая меня поразила: сколько же наших пассажирских судов бороздит просторы мирового океана! Я раньше об этом вообще ничего не знал, а оказывается, мы и в этом направлении если не впереди планеты всей, то в отстающих уж точно не числимся. Подробнейшим образом он познакомил нас, пусть и заочно, с судном, на котором нам предстояло жить почти месяц. Теплоход «Армения» – вот как оно называлось.
Очень я удивился тогда, узнав, что этот круизный теплоход – уже послевоенной постройки, в конце 50-х его на одной из зарубежных судоверфей создали. Я был почему-то уверен, что все более или менее приличные пассажирские суда, которые у нас в то время по рекам ходили, а о морях я и вовсе ничего не слышал, были получены из Германии по репарации. Оказалось, ошибался. Так вот, пару лет назад, в 1971 году, «Армения» была существенно модернизирована. На двух палубах все шестиместные каюты были переоборудованы в четырёхместные, а на высвободившейся площади появились современные туалеты. Так что плавать, или, правильнее сказать, ходить, придётся на практически новом теплоходе. Очень он нас этим порадовал.
А в заключение нам были представлены две очаровательные девушки – Людмила и Надежда, наши ангелы-хранители, как выразился представитель «Интуриста». Они станут сопровождать нас по всему маршруту, они же будут переводить то, о чём нам расскажут иностранные гиды, только к ним мы можем и должны обращаться со всеми вопросами, а они на все постараются ответить. В общем, какими-то суперуниверсалами они по его словам выходили. Людмила зачитала список фамилий туристов, которые зачислены в её группу, и попросила их выйти с ней в фойе – к кассирам, которые примут у них деньги.
Из зала вышла ровно половина народа, а мы все оказались в той группе, где руководителем будет Надежда. Очаровашка с курносым носиком – так я её себе до сих пор и представляю, – с приятным таким, знаете, ненадоедливым тембром голоса – самое то для экскурсовода. Начала она с самых необходимых сведений, связанных с поездкой:
– Мы уезжаем шестого ноября. Не пятого или седьмого, а именно шестого. Все меня услышали? Дама в синем костюме, простите, что я вынуждена прервать вашу, по-видимому, очень интересную беседу с этим товарищем, но если вы опоздаете, то начнёте винить меня. Будете всем говорить: «Она нас не предупредила как следует, во всём она виновата», – и всё такое прочее. Вот чтобы подобное не произошло, я и прервала вас на самом интересном месте, ещё раз прошу прощения. Итак, мы уезжаем шестого ноября, в пятницу, с Киевского вокзала, скорый поезд № 23 Москва – Одесса. Он отправляется в 22 часа 20 минут и почти через сутки прибывает в Одессу. Там нас будет ждать автобус, который и доставит всю группу на морвокзал, где мы пройдём все таможенные и пограничные процедуры. Все всё уяснили? Нет, билеты мы раздать не можем, он у нас один, групповой, так что постарайтесь запомнить эту информацию, а ещё лучше запишите. Все мы едем в восьмом вагоне. Встречаемся около него за полчаса до отправления. Поскольку на теплоходе все москвичи размещаются в четырёхместных каютах, было принято решение точно так же поселить вас и в поезде. Это позволит вам заранее познакомиться друг с другом. При посадке я скажу, в каком купе каждый из вас едет.
Затем она поведала нам ещё о некоторых тонкостях нашей поездки. Причём о таких, которые всех заинтересовали, даже старых, всё в жизни повидавших профессоров. Речь, как вы сами поняли, шла о том, где и что лучше купить. А самое главное – дешевле.
Пока она рассказывала, да потом мы ей почти хором интересовавшие нас вопросы задавали, да она от них исчерпывающими ответами отбивалась, времени прошло немало. Причём интересно так получилось, что, когда она на самый последний вопрос ответила и на нас с надеждой во взгляде посмотрела – мол, ну сколько можно, замотали совсем, – дверь приоткрылась и заглянувшая в образовавшуюся щёлку немолодая женщина позвала:
– Надежда Аполлоновна, мы закончили, давайте ваших, – да дверь за собой закрыть не забыла.
«Аполлоновна, – подумал я. – Это вам ну хухры-мухры». Но все вокруг тут же вскочили и почти бегом к двери устремились. Я решил даже, что всё, двери конец, сейчас её прямо вместе с петлями вынесут, но нет, обошлось, у двери сами немного потолкались, а та ничего, уцелела.
Наша пятёрка спешить не стала, мы уже давно решили, ещё когда представитель «Интуриста» речь держал, что по окончании этой болтологии завалимся куда-нибудь пивком горло промочить, поскольку ничто так малознакомых людей не сплачивает, как пара, а то и тройка кружек холодного пенного с закусью в виде рыбьих копчёностей.
Два кассира в четыре руки пересчитывали деньги, как будто это были пустые бутылки, разве что горлышко им не приходилось проверять, отбитое или нет. Быстро эту операцию провели. Деньги в ящик железный убирали и тут же в уже заранее заготовленные две квитанции, одну на 650, а другую на 50 рублей, наши ФИО вписывали да нам на подпись возвращали. Надежда, дабы мы не беспокоились, пояснила, что никто наши полтинники присваивать не собирается. Валюту по курсу Государственного банка СССР нам выдадут уже на судне, когда мы таможню с границей пройдём.
За отдельным столиком сидел ну очень серьёзного вида мужчина. Он у каждого из нас привычный зелёный паспорт забирал и прятал в сейф, а оттуда доставал соответствующий заграничный, коричневого цвета, который нам вначале на ознакомление давал, затем опять забирал, а вручал после того, как мы распишемся в нескольких ведомостях. На каждого из нас кучу времени тратил. К тому же у него странная особенность была: он каждый раз, когда паспорт заграничный из сейфа доставал, его, сейф то есть, тщательно ключом запирал, да потом ещё несколько раз за ручку дёргал, проверяя, запер или нет. И всё это для того, чтобы через несколько секунд данную процедуру в обратном порядке повторить. Очередь он собрал страшенную, народ даже потихоньку роптать начал, что бездарно время теряет, но так, чтобы повышенного внимания к себе не привлекать. Хорошо, что Надежда подошла и раздала всем по листочку с информацией о поезде, на котором мы в Одессу должны были ехать. Всё какое-то развлечение.
Нам было полегче, нежели всем. Мы очередь на обмен паспортов заняли да к окошку отошли – языки поразмять, а то они от безделья уставать стали. Наконец всё свершилось, паспорта заняли своё место во внутренних, застёгнутых на пуговичку карманах, напутствие, что на обратный обмен у нас один день имеется, выслушано, и мы из «Спутника» этого на свободу, как говорится, с чистой совестью выбрались. ВиВы, оказывается, на новеньких, с иголочки «Жигулях» приехали. Мы в машину стали забираться. Вадим за рулём устроился, даму, естественно, рядом с ним усадили, а остальные втроём на заднее сиденье втиснулись, ну и покатили. Вопрос куда даже возникнуть не успел. Вадим сразу объявил, что для тех, кто московские просторы на «Жигулях» рассекает, пивко пристойно употреблять только в «Жигулях» – так знаменитый пивбар на Новом Арбате назывался.
Каламбур мы оценили и со своим рулевым согласились. Времени этот переезд много не занял, там езды всего ничего, поэтому через какой-то десяток минут Вадим, покручивая ключи от машины на указательном пальце, уже вёл всю нашу компанию по ступенькам железной лестницы к входу, который предусмотрительный швейцар с полупоклоном перед нами открыл со словами:
– Добро пожаловать.
Очередь страждущих стояла молча, не выступала, понимала, что если уж швейцар в поясе прогнулся, то выступать смысла нет. А я дивился тому, что деется. Зашли – там нас мэтр с приветливой улыбкой, как дорогих гостей, встретил, уважаемых Вадим Никитича да Виктор Павловича отдельно от всех сердечно поприветствовал и к свободному столику, у окна стоящему с табличкой «Занято», подвёл да табличку эту на стол положил надписью вниз.
Всё мне было здесь удивительно, поскольку я первый раз в этом зале оказался. Вроде для меня он самым привычным местом времяпровождения должен был быть, ведь ещё год назад я мимо него дважды в день проходил, а в соседнем гастрономе «Новоарбатском» продукты регулярно покупал. А всё потому, что дом, в котором я тогда проживал и где до сих пор дорогие мне родители жены обитают, виднелся наискосок на том берегу проспекта Калинина, или, как его в народе называли, Нового Арбата.
Конечно, я его со своего места видеть не мог, угол обзора не позволял, но воображение у меня хорошее, вот я себе всё в цвете и представил. А не посещал я этот пивбар вовсе не потому, что пиво не люблю или компании подходящей не находилось. С этим как раз всё в порядке было: и люблю, в меру конечно, да и звали меня неоднократно, но я всегда отказывался, а причина тут самая прозаическая. Смертельно не люблю… Нет, скорее даже не так. Ненавижу – это слово лучше характеризует моё отношение к такой форме бездействия человеческого, как стояние в очередях.
Ведь как получалось. Вечером с работы я от метро «Арбатская» всегда мимо этого заведения шёл и всегда по своей, может, и дурацкой, но присущей мне с детства привычке всё считать отмечал, сколько народа в очереди на семи ступеньках стоит, а сколько ещё туда даже встать не сумело. В «Новоарбатском» я, по порядку в нескольких очередях потолкавшись, приобретал что-нибудь съестное для дома, для семьи, а когда свой путь по проспекту продолжать собирался, всегда повторял процедуру подсчёта индивидов, желающих отведать пива именно в этом месте.
Так вот, со стопроцентной гарантией утверждаю, что в лучшем случае народ, внизу на тротуаре до того толпившийся, на первую, максимум на вторую ступеньку – а их, напоминаю, семь было – поднимался. Ну и зачем мне такое удовольствие, даже с учётом того, что там меня раки горячие с гарантией ожидают? Как правило, я в гастрономе приобретал пару бутылочек того же самого «Жигулёвского» да в свой дипломат аккуратненько укладывал, а дома в холодильник на пару часиков определял. Вечером же, в спокойной обстановке, мы с моим любимым и глубоко уважаемым тестем садились перед телевизором и, пока новости прослушивали, это пивко, из кружек старающееся пеной вылезти, внутрь себя – как принято говорить, в самое надёжное на свете место – определяли.
И как вы сами полагаете, где я бóльшее удовольствие, если не сказать более изысканно – наслаждение, испытывал? Вот то-то и оно. А всё говорят: «Жигули», «Жигули»…
И самое интересное, я, проходя мимо, всегда особо отмечал, что очередь ожидающих, когда их внутрь запустят, всегда сбоку проход оставляла. И скорее не для усы вытирающих и смачно отрыгивающих бывших теперь посетителей, которые вниз спускаются, а для таких вот, как мы, лихо мимо них поднимающихся, ключиками от легковой – собственной, значит – машины на указательном пальце покручивающих да недовольно на очередь посматривающих: что, мол, так мало места оставили, боком пробираться приходится.
Мы на стулья, стоящие вокруг стола, ещё как следует усесться не успели, а к нам уже официант торопился с пятью высокими кружками пива на подносе. Кружки не обычные, пузатые, а какие-то фигурные, с выпуклостями и впадинками, за которые их держать удобно, обхватив всей пятернёй. А другой официант блюдо с раками усатыми, дымком исходящими, тащил. Раки были красными до невозможности, и, наверное, не столько оттого, что их сварили, а больше со стыда, что их, кому-то уже предназначенных, нам вне всякой очереди перебросили. Мне было очень не по себе, Диме, как мне показалось, тоже. Наталье же было всё равно, а ВиВы – те уже к этому, по-видимому, привыкли, и им было безразлично, что о них думают окружающие.
Мы люди культурные и вежливые, вопросов лишних задавать не стали, нужно – Вадим их сам разъяснит, без напоминаний, а нет – что ж, на нет ведь и суда нет. Значит, информация для нас ненужная, а раз так, делиться-то ей с нами зачем?
Я взял одного усача и начал от него в первую очередь клешни отрывать, разгрызать их да всякую вкуснятину, которая только там и имеется, высасывать, запивая холодным пивом. Потом смотрю, пока я с одним членистоногим возился, тарелка, стоящая в центре, почти опустела, а перед каждым из моих спутников приличная такая горка из панцирей, голов и клешней с ногами выросла.
Вадим, сидевший рядом, на меня посмотрел-посмотрел, да тихонько так, чтобы никто не услышал, спросил:
– Первый раз, что ли, ешь? – и на раковую шейку, мной не тронутую, кивнул.
– Нет, Вадим, далеко не первый. Был в моей жизни такой период, не очень долгий к сожалению, недели две приблизительно, когда я каждый день по ведру раков из воды доставал, на кухню приносил и вываливал в огромный чан с сильно подсоленной кипящей водой. А затем брал в руку такой специально изготовленный одним умельцем деревянный черпачок с прорезями и дырочками на дне и стенках, раков оттуда с пяток вылавливал, давал водичке чуть-чуть слиться и выкладывал их на салатные листья, чтобы натюрморт получился. А вот когда все раки оказывались на блюде в виде застывшей в неподвижности красной горы, тогда и к трапезе можно было приступать.
Вадим смотрел на меня чуть ли не открыв рот от неожиданности – наверное, не предполагал, что я вот так могу свои мысли в слова облечь. А я совсем раздухарился и продолжал говорить. Ко мне уже и остальные наши партнёры по пиву с раками прислушиваться начали, а я всё рассказывал:
– Раков речных я ловил разных. Наверное, у них пород много, но я только три знаю. Норные – это те, которые, как ласточки-береговушки, живут в норах, выкопанных ими в отвесной песчаной стене, обрушивающейся в реку. Только ласточки над водой, а раки под ней. Затем те, которые свои жилища обустраивают на дне речек, под находящимися там камнями, и, наконец, те, которые в заиленной проточной воде обитают. Ловить легче всего последних. Надо только плыть против течения и вперёд смотреть. Если раки в этом месте есть, то они перед тобой побегут примерно с твоей скоростью. Так что только успевай пару-тройку ближайших ухватить да на берег выбросить. А трудней всего – тех, что меж камней прячутся. Вот там потрудиться приходится ой-ой-ой как. Но, на мой вкус, они все одинаковые. А почему я их ем так странно? Дело в том, что так меня моя бабушка учила. Я то, что называется «раковой шейкой», люблю, но не очень. Больше всего мне нравится тот сок, который у грамотно сваренного рака в клешнях находится. Тут раков варить умеют, так что я вполне удовлетворён.
Мы ещё раз повторили по пиву, затем ещё раз, а потом решили, что хорошего понемножку должно быть – от излишества вкус к жизни пропадает. Ну а пока я клешни грыз да пивко не спеша потягивал, Вадим мне поведал одну душещипательную историю, к тому же многое объясняющую.
– Мы, я имею в виду нас с Виктором, в мире зубного протезирования люди известные и авторитетные, поэтому к нам нередко по рекомендациям разные пациенты со своими проблемами обращаются. К тому же, как говорят, я неплохой дантист, то есть лечением зубных болезней могу заниматься, да ещё немного основам пластической хирургии обучен. В общем, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Поэтому чаще всего к нам приходят больные, которым необходим целый комплекс услуг. Вначале болячки залечить, а затем уж протезированием заняться. Однажды пригласили нас приехать к одной даме. То, что с ней произошло, трудно обозвать одним словом, это не несчастье даже, а форменная катастрофа.
Представьте себе молодую привлекательную женщину, которой выбили десять передних зубов, шесть верхних и четыре нижних. Причём не просто выбили, а разломали так, что они осколками своими все мягкие ткани изуродовали. Нам сказали, что она шла по улице, споткнулась да о бордюрный камень хорошенько приложилась. Но, по моему мнению, кто-то её со всей мочи кастетом тяжёлым угостил, попадались мне с подобными травмами пациенты. Нужна была пластика губ, щёк, нёба, а уж затем о восстановлении зубов можно было подумать. По какой-то причине лечение пришлось проводить в домашних условиях, но поскольку страдалица проживала в частном двухэтажном доме, условия были не совсем безнадёжными. В общем, провозились мы с мадам очень долго. Больше года в сумме получилось. Ну а затем нам коронный вопрос задали: «Сколько мы вам должны?»
Я по совету рекомендовавшего нас человека взял деньги лишь за материалы да услуги, оказанные приглашёнными специалистами, а от оплаты за нашу с Виктором работу отказался. В благодарность за такое бескорыстие мы и были введены как почётные члены в некоторые любопытные заведения типа этого. Сюда, например, мы можем приходить в любое время по одиночке, или вдвоём, или с группой товарищей, но не более чем на один столик. Знают нас швейцары да метрдотели как Вадима Никитовича и Виктора Павловича, а кто мы да зачем, никого не интересует. Приказано им нас пропускать да обслуживать, вот они этим и занимаются. Причём обслуживают по высшему разряду и абсолютно бесплатно. Ну, мы и решили вам пыль в глаза пустить. – И он смущённо улыбнулся.
«Вроде нормальный мужик», – подумал я.
Ну а вслух несколько иное ему на ушко прошептал:
– Не бери в голову – всё путём получилось.
В общем, хорошо посидели. Это мнение общим оказалось: и поели вкусно, и пивка попили, да и поболтали тоже неплохо. Пора и по домам разбегаться.
Глава четвертая
4 ноября 1973 года (продолжение)
Ну, это только так говорится – по домам, а уж кто куда направился, его личное дело. Я, например, на работу помчался: через два дня на месяц уезжаю, а дел выше крыши. Прежде всего, конечно, общественные надо перераспределить, их у меня немало набралось. С комсомолом проще всего. Два года назад в лаборатории профессора Чертова Иосифа Абрамовича новая сотрудница появилась, что в институте многие неким казусом посчитали.
Я совсем ещё «зелёным» был, меньше месяца, как в институт пришёл – как говорится, без году неделя, – когда знаменитая Шестидневная война на Ближнем Востоке случилась. Вошёл я утром в главный корпус, передо мной секретарь парткома, Лариса Ивановна, идёт – ну, её я уже в лицо распознавать научился. А у гардероба мужик стоит с такой характерной внешностью, что прямо мама не горюй. При виде нас он на даму чуть ли не набросился и прямо-таки прокричал, да при этом ещё и с непередаваемым одесским акцентом:
– Ларочка! Ну и как вчера наши вашим дали?
А она не растерялась и на такой вызывающий демарш с тем же говором ответила:
– Йёся, да што ж ты такое говоришь! Какие такие наши, да каким таким вашим? Я не совсем поняла, что это ты там в виду поимел? Да за такие слова ещё совсем недавно ты бы уже на Соловки в столыпинском вагоне медленной скоростью ехал, и никто бы даже внимания не обратил, что ты там лауреат какой-то да в академики метишь.
Мужик сразу серьёзным стал и печально так проговорил:
– Нет, Ларочка, последнее мне не грозит. Говорят, мол, ты, конечно, еврей, но вот жидовства в тебе маловато. Поднакопи этого говнеца побольше, вот тогда в наш гадюшник и стучись.
Обнял он её за плечи, и пошли они к лестнице, что на второй этаж ведёт, а я мимо них по коридору первого этажа промчался. Спешил куда-то, сейчас уже не вспомню куда, да, значит, это и не важно.
Вот таким оригинальным способом я с Иосифом Абрамовичем познакомился. Правда, в одностороннем порядке, но всё же.
Попасть в коллектив, возглавляемый этим выдающимся учёным, было мечтой многих, но у него какой-то свой, неясный для остальных принцип отбора будущих сотрудников имелся. По блату или по настойчивой просьбе сверху, которая синонимом приказа считалась, это было невозможно. Не тем человеком Иосиф Абрамович был, чтобы супротив своего желания что-нибудь делать да подобострастно ручки вверх поднимать. Он, и только он один, мог решить, когда такая потребность вдруг возникала, кого к себе на освободившееся место пригласить. А тут вдруг гром, наверное, среди ясного неба грянул. Он сам к директору пришёл и заявление принёс – мол, просит ему в штатное расписаниеещё одну ставку стажёра-исследователя ввести, присовокупив при этом устно:
– Не пожалеете, – и всё, больше ничего не добавил.
Удивительно, но просьбу его удовлетворили, и директор откуда-то, по-видимому из своих тайников, эту ставку достал. Вот так и появилась в лаборатории Чертова девушка, совсем молоденькая, глазастенькая, остроносенькая, росточка небольшого, беляночка такая, с характерным признаком: как смутится – а это у неё, особенно спервоначалу, часто случалось, – тут же вся румянцем обливается. И не только щёки, а и руки, и ноги, ну там, где это видно было, так что некоторые молодцы горячие чуть ли не спорить начали, кто же тем первым будет, кому доведётся проверить, а как скрытый от глаз кожный покров себя при этом ведёт.
Лена Ларцева, так эту стеснительную девушки звали, быстро в наш достаточно дружный – в его активной части – коллектив влилась, и мы даже не заметили, как она ШП, то есть своим парнем, в нём стала. Полгода не прошло, а её уже заместителем секретаря комсомольской организации избрали, причём единогласно, всем по душе девушка пришлась. Почти безотказным и чрезвычайно исполнительным и полезным для общества человеком она оказалась, однако всё так же стремительно продолжала краснеть, хотя непонятно было зачастую, по какой такой причине это происходит.
Да и в число учёных она неожиданно для всех ворвалась. Лаборатория Чертова занималась одним увлекательным делом – пыталась найти избавление от такой напасти, как лейкемия, или, попросту говоря, лейкоз. Ну а для начала надо было понять, откуда он в здоровом организме берётся. Поэтому ежедневно десятки белых мышек, альбиносов значит, вполне определенной линии, то есть таких, которые к одному и тому же генотипу относятся, отдавали свои жизни во славу науки. Как только их не изучали. Всё новое и для дела пригодное, до чего только в мире додуматься успели, Иосиф Абрамович моментально в своей лаборатории в жизнь внедрял и сотрудников своих к тому же приучил.
Лена достойной ученицей оказалась и, что немаловажно, чрезвычайно трудолюбивой, очень последовательной, фантастически наблюдательной и способной свои наблюдения в систему превратить. Так вот, в сентябре она была в очную аспирантуру зачислена, а одновременно с этим в нашем отраслевом журнале её первая статья появилась, и, что вполне в стиле профессора Чертова, была она там единственным автором. Смысла статьи её я не понял, для меня всё то, чем они занимались, а потом описывали, было сплошной абракадаброй, как для первоклассника тригонометрия с её синусами и косинусами, тангенсами да котангенсами. Но в научном мире она произвела эффект разорвавшейся бомбы, непонятно из чего сотворённой. На неё начали ссылаться, а один весьма уважаемый в том мире итальянский профессор даже назвал принцип, который Лена выявила, симптомом Лены Ларцевой, ни больше и ни меньше.
Грозов после этого на учёном совете, Чертову прямо в глаза глядя, заявил, что они, хирурги, считают, что Лене Ларцевой в аспирантуре делать нечего, чужое место она там занимать будет, а пора утвердить тему её докторской диссертации, поскольку меньшее её недостойно. Вот пусть профессор Чертов ей часть своего кабинета уступит, а в аспирантуру надо его, Грозовского, парня, очень даже способного, определить. Все, как всегда, засмеялись, а Грозов привычно сделал вид, что обиделся – мол, не понимают его.
Такую вот девочку мне удалось себе в заместители привлечь. За ней я был как за каменной стеной, всё она и знала, и понимала, и сделать могла. Но кое-что ей всё равно объяснять пришлось, в курс некоторых специфических вопросов вводить.
Именно на это я остаток того дня в своём институте и потратил.
Домой без сил явился. Непонятно почему, но измотался вконец. Вроде и не делал ничего сверх того, что обычно, а вот надо же. Даже есть не хотел. Так, сел у стола посидеть да в тарелке не помню с чем лениво поковырялся, а затем на диван переместился и тут же отключился, как будто несколько дней не спал. Часа через три проснулся совсем свеженьким и вполне работоспособным. На часы глаза бросил – смотрю, маленькая стрелка стремится большую на самой верхушке циферблата догнать, значит, полночь вот-вот будет. В квартире тишина, жена с сыном в царстве Морфея пребывают, а у меня ни в одном глазу. Встал, на кухню пошёл, дверь прикрыл осторожно, чтобы не скрипнула, и свет зажёг.
Из-под моих ног во все стороны десятки сверчочков малюсеньких, недавно на свет божий появившихся, но бесподобно шустрых разбежались, пытаясь от меня по углам попрятаться. Но не на того нарвались: пока они метались, ярким светом ослеплённые, я их много передавить успел. А когда остальные по щелям позабивались, снова свет выключил, стул на ощупь нашёл, сижу и пытаюсь понять, что за напасть такая в доме этом случилась.
Дом совершенно новый, с предыдущей весны только заселяться начал. Двенадцатиэтажная башня блочная первой выросла среди бывшей деревеньки. Это уж затем вокруг целый микрорайон стремительно разрастающейся Москвы возник.
Поселились мы здесь в прошлом году. Произошло это, по крайней мере для нас, совершенно неожиданно. Жили себе спокойно с родителями жены и её младшим братцем в нормальной квартире на проспекте Калинина, тоже в новом, правда двадцатичетырёхэтажном, доме. Видели, наверное, стоят такие жилые башни с правой стороны, напротив административных домов-книжек. Жили, как говорится, не тужили. Меня там абсолютно всё устраивало. Месторасположение удобное – центр, «центральней» редко бывает. Если надо куда-то добраться – пожалуйста, в любую сторону, до любой самой что ни на есть московской окраины, времени потратишь примерно одинаково. Здорово, согласитесь. Родители жены во мне души не чаяли, я им ровно тем же отвечал, но вот супруга моя начала с матерью сталкиваться, да так, что иногда чуть ли не перья с пухом по квартире летели. Сами понимаете, две хозяйки на одной кухне…
Вот как-то вечером в субботу – дело во второй половине сентября было, дачи все закончились, поэтому в московской квартире это случилось – сидим, чай пьём. Хорошо так, умиротворительно на душе, да и желудку приятно после сытного ужина немножечко тёплого чая внутрь принять. Сидим, я чашку ко рту в очередной раз поднёс да на экран телевизионный взглянул. Телевизор в левом углу стоял, а там, на экране, чепуху какую-то показывали, но от нечего делать, когда такая нега по телу разливается, даже на ерунду и то можно глаз бросить. А тут тесть, с правой стороны от меня сидевший – я его даже не видел, он почти за спиной у меня оказался, – вдруг, как бы ни с того ни с сего, заявил:
– Завтра к одиннадцати едем квартиру вашу смотреть, – и больше ничего не добавил.
Хорошо, мы с женой сидели, некуда падать было, но чаем я облился, ладно он уже немного подостыть успел.
– Какую такую квартиру? – Голос у жены прорезаться только к концу вопроса стал.
– Так вас же наша не устраивает. Ты тут постоянно свару пытаешься замутить, чем-то недовольна вечно и недовольство своё в нашу спокойную жизнь вносишь. И потом, молодым везде у нас дорога, поэтому мы и решили с матерью, да и с Ванюшкиными родителями согласовали, а пусть-ка эти самые молодые самостоятельно поживут. Вот и отправитесь вы с завтрашнего числа в дальнюю дорогу, нечего вам по проспекту Калинина подошвами шаркать.
Когда тесть таким голосом и такими словами выражаться начинает, с ним спорить нельзя, только хуже можно сделать. Поэтому моя дорогая встала и с сынишкой, на её руках мирно спавшим, в нашу комнату ушла, а я чай остался допивать – не оставлять же его в чашке или тем паче чтобы его в раковину потом вылили.
На следующий день спозаранку встали, жена с сердито-огорчённым видом, тёща тоже печальная, ну а мы с тестем ничего, ко всему привычные, мужики же. Позавтракали по-быстрому да на Садовое кольцо отправились. Там ходит троллейбус маршрута Б – «букашка», значит, народ его так для удобства обозвал, на нём быстрее всего до Маяковки можно добраться. Доехали – и в метро. Куда едем, нас не информируют, ну а мы лишние вопросы не задаём, да и чего их задавать, до места доберёмся – сами увидим.
Поезд в сторону «Речного вокзала» нас повёз. Народу в вагоне мало, мест свободных сколько хочешь, а тесть у дверей стоит и садиться почему-то не собирается. Вот за окошком станция появилась, моя родная «Белорусская». Смотрю, тесть из дверей почти наружу вылез, рукой кому-то машет, потом успокоился, назад в вагон подался да к супруге, тёще моей, направился, которая ему место рядом своей сумкой хранила. Метро ведь не театр, это там места нумерованные, а в метро что – вольница чистая. Увидишь, где свободное место имеется, – беги. Успеешь – сядешь, нет – так стой, тоже полезно, не всё же сиднем сидеть. Косточки тоже иногда разминать требуется.
Я привстал, в соседний вагон через двойное остекление заглянул – смотрю, мои родители в самом его конце усаживаются. Мама уже почти села, а папа её рукой слегка придерживает, чтобы не промахнулась, наверное. Ну, тут я совсем успокоился. К тяжёлой артиллерии, это я тестя имею в виду, бомбардировщики с истребителями присоединяются, так что нам никто даже голову не позволит из окопа высунуть. Сидите, молчите и не рыпайтесь.
Лучше всего в такие моменты о чём-нибудь весёлом и приятном думать. Вот я и задумался. Речной вокзал – где это? Понял одно: где-то далеко от Москвы он в своё время строился. Ведь Путевой дворец, который теперь Петровским называют и в котором Наполеон в 1812 году сидел, дрожал, когда на пылающую вдали первопрестольную смотрел, тоже тогда поодаль от Москвы был. А сейчас он почти в центре города находится. И ведь всего полтора столетия прошло. Как же быстро города растут! Вот и Северный речной вокзал строили в том месте, куда канал Волга – Москва максимально близко и удобно к городу удалось подвести. А теперь и он уже в городской черте. Так, глядишь, пройдут ещё годы – и Москва с Питером в экстазе сольются. Юго-запад почти весь многоэтажками застроили, теперь строители на запад двинулись. Как оголодавшая стая набросились на деревянные домики, в которых испокон веку люди семьями жили, и на их месте железобетонные громадины возводить принялись. Торчат они, серые, мрачные, как казематы средневековые, то там, то тут, но, боюсь, скоро, кроме них, ничего уже глаза рассмотреть не смогут. И жалко не те избушки, в землю вросшие, возможно, вместо них давно надо было нормальные деревянные дома с удобствами построить, а вот огороды да сады с их плодово-ягодным богатством, которые бульдозеры своими ножами под корень срезали, до слёз жаль.
Пока думал, смотрю, мне сигнал рукой подают, вставайте, мол, люди русские, выходить пора. Ну, мы послушные, без дальнейших уговоров и принуждения встали да на выход потопали. Поезд дальше поехал, а я на стену смотрю, ищу, что там написано, чтобы понять, куда мы попали. «Водный стадион» – надпись крупная, издали видна. Вот так, в новое для себя место попал, никогда ещё в этом краю бывать не приходилось. Выходим, станция неглубокая, не то что родные мне «Динамо» да «Белорусская» с «Маяковской», хотя все они, и даже «Павелецкая», рядом с которой мы жили, когда в Москву после войны вернулись, на одной линии метрополитена находятся.
Тесть по улице сразу вперёд пошёл. Я решил было, что он к остановке автобусной устремился – там как раз толпа подошедший автобус атаковала, – но нет, он остановку миновал и дальше быстрым шагом направился. Мы за ним, а он до ближайшего поворота добрался и сразу за углом из поля зрения исчез. «Повернул, значит», – подумал я. Мы до этого поворота дошли, видим – тесть метров на десять отошёл, но остановился и на нас смотрит, поджидает. Мы подошли, а он вперёд показывает:
– Видите, там дом за деревьями виднеется, белый такой красавец? Так вот, нам туда и надобно.
Папа мой назад оглянулся, затем вперёд посмотрел оценивающе, и сказал, как точку поставил:
– А что? Нормально, до метро пешочком не дальше, чем у нас.
Но мамуля моя дорогая – она всю жизнь за меня горой стоит – ему возразила:
– Нет, Саша, ты ошибаешься, здесь намного ближе. – Немного подумала и добавила: – Чем у нас.
По всему выходило, что мы с женой там отсутствовали, поскольку на нас никто никакого внимания не обращал. Наши родители, всей четвёркой, к общему знаменателю пришли да давай друг друга убеждать, что здесь и зелени больше, а значит, воздух чище, что для ребёнка, то есть Михаила, нашего сына, а их общего и единственного внука, полезней будет. Да и для гуляния с ним здесь, несомненно, места больше, чем в тех каменных мешках, под которыми дворы подразумевались на Калинина.
Но тут как раз автобус, в который люди около метро ломились, следом за нами завернул. Ехал он тяжело, поскольку пассажиров в его нутро набилось значительно больше, чем конструкторы планировали. Мы на народ посмотрели, и я сразу же для себя вывод сделал: если нас сюда действительно сослать хотят и им это удастся, я ни в жисть на таком транспорте кататься не буду, что напрочь не соответствовало моей же любимой присказке: «Лучше плохо ехать, чем хорошо идти». Я смотрел вслед автобусу, который изрыгал из себя вонючий синевато-грязный шлейф бензинового перегара – наверное, вчера с приятелями хорошо посидели, – и думал: «Сколько человек может в таком сплющенном состоянии прожить?» – но долго ни к какому здравому решению прийти не мог. И только потом, после длительного раздумья, понял, что человек на всё способен, но я, наверное, уже через несколько минут там Богу душу отдал бы. Вот такая непонятная самому мысль в мою голову забралась.
Мысли мои вольные, никто их не контролирует, вот и мечутся они как хотят, а я их на всеобщее обозрение нечасто выпускаю. Пусть лучше там, внутри, в полной безопасности, помучаются немного, чем тут же, как их озвучишь, такой уничижительной критике подвергнутся, что и жить после этого им не захочется.
Смотрю, на длинном бетонном, в белый цвет когда-то покрашенном, а теперь довольно облезшем заборе табличка висит: «Улица Авангардная». Забор этот, ограждающий какое-то промышленное предприятие (интересно было бы узнать, конечно, какое), тянется вдоль левой стороны улицы и продолжается чуть ли не до самого её пересечения с другой улицей. А та, другая, к той, по которой мы сейчас идём, с левой стороны подошла да там и остановилась как бы в нерешительности, дальше идти почему-то не захотела. Название «Авангардная» такое звонкое, вперёд зовущее, а улица маленькая, узенькая, но, видать, тихая – мы уж сколько времени по ней идём, а с тех пор, как тот вонючий автобус проехал, никто больше своими шинами мимо не прошуршал.
Тем временем мы к самому дому подошли. Издали, когда мы его сквозь деревья увидели, он мне симпатичней показался. А так обычная блочная двенадцатиэтажная башня, ну в белый цвет снаружи покрашена – вот и всё, что её от родных сестёр в натуральной серой оболочке отличает. Подошли ближе – ещё одно отличие заметили. По всему фасаду к дому прислонился пристрой, явно под магазин предназначенный. Пока вроде не работает, внутри вон леса строительные видны и мужики какие-то крутятся. Я всё вокруг отмечаю, любопытно же, куда это нас в ссылку отправить хотят.
Тесть решительно за дом завернул, а там вокруг сплошная стройка идёт. Краны без устали крутятся, плиты да блоки таскают туда-сюда. Рядом дом длиннющий, подъездов в десять наверное, уже практически готовый, под крышей стоит, и асфальт вдоль него катки укладывают. Значит, скоро сдавать будут, иначе зачем асфальт зазря переводить? Но мы не к нему направились, а к белой башне. «Она же заселена полностью», – подумал я, глядя на окна с занавесками. Подошли к подъезду и остановились. Тесть на часы взглянул, я тоже посмотрел: без пяти минут одиннадцать.
Стояли молча, чего-то ждали. Вдруг открылась дверь. Из дома вышел мужчина, молодой ещё, лет тридцати с небольшим, но уже с огромной лысиной. Одет в светлую тенниску и синие тренировочные штаны с белыми лампасами. Вышел и руку тестю протягивает – знакомые, значит. Нам тоже кивнул всем скопом, ну и мы ему тем же ответили.
– Пойдёмте квартирку посмотрим, – сказал незнакомец и в подъезд вошёл. Мы за ним.
На второй этаж поднялись, налево, в «предбанник», на три квартиры рассчитанный, завернули и в квартиру, у которой дверь приоткрыта была, вошли.
– Вот, смотрите.
Незнакомец встал около двери, не стал дальше проходить, а мы разбрелись кто куда.
Я много видел разных квартир, и новых, ещё не заселённых, и в которые люди совсем недавно въехали, и, естественно, старых, где, может, уже не одно поколение прожило, но такого не видел ни разу. На первый взгляд обычная двушка, с приличных размеров кухней и раздельным санузлом. Обычная, да не совсем. Во-первых, комнаты смежные, во-вторых, окна выходят на крышу пристроенного магазина. Ну, смежные комнаты – это для нас не страшно, у нас же ребёнок ещё маленький, пока будет спать в своей кроватке, которая рядом с нами должна стоять, а через пару лет мы переберёмся в соседнюю комнату, а он в этой единственным хозяином останется. Вот и хорошо, что он в смежной жить будет, всё не так страшно для малыша. Так что смежные комнаты нам в самый раз, а вот что с этой крышей делать?
– Ой, как это удобно! – услышал я восторженные голоса обеих бабушек. – На эту крышу колясочку можно поставить, и всё, пусть ребёнок спит на свежем воздухе. У мамочки руки высвободятся для всяческих домашних дел.
Пока они там восторгались крышей пристроя да удобством смежных комнат, мужчины, то есть мы с отцом и тестем и незнакомец, пол на кухне рассматривали. Линолеум весь был вдрызг порван. Такое впечатление, что там танк на своих гусеницах немного покрутился. А что со стенами творилось, вообще описать сложно. Они все были заляпаны потёками масляной краски, причём палитра, которую использовал неизвестный «живописец», состояла из десятков оттенков всех цветов радуги. И если в ванной комнате и в туалете пол со стенами вроде бы ничего были – грязновато, конечно, но не безнадёжно, – то в проходной комнате паркет и краской был забрызган, и чем-то поранен. В общем, жутковато квартира выглядела.
Незнакомец о чём-то с тестем пошептался и исчез. А мы пока гуляли из угла в угол и не знали даже, что тут сказать можно.
– Значит, так, – начал тесть и взял паузу, ожидая, пока все вокруг него соберутся, – эта квартира свободна, человек, который её забронировал и всё тянул с переездом, от неё в конце концов отказался. Сейчас вернётся председатель правления кооператива, вы его только что видели, пошёл за начальником стройучастка, который отделкой дома занимался. Послушаем, что тот предложит по приведению квартиры в порядок. А так всё вроде нормально. Сейчас вступить в кооператив практически невозможно, но тут вдруг оказалось, что в кооперативе, который для наших сотрудников несколько лет назад был создан, есть вот эта свободная квартира. Желающих много, но мне первому разрешили её посмотреть. Соглашаемся со всем этим – значит, всё, квартира наша. Откажемся – не уверен, что в ближайшее время что-нибудь другое мне предложат.
Возвратился председатель кооператива, а за ним следом появился ещё один товарищ, настоящий красавчик, в хорошем тёмно-сером костюме, при галстуке, в туфлях, отполированных до такой степени, что можно их вместо зеркала при бритье использовать.
– Знакомьтесь, – произнёс председатель, – Николай Петрович Кошкин, начальник стройучастка. Он говорит, что в этой квартире, поскольку она временно нежилой была, бригада маляров своё добро держала да краску готовила – колер на стенах проверяла. Но он гарантирует, что за неделю всё приведёт в порядок.
– Виталий Николаевич, а что, у Николая Петровича проблемы какие-нибудь и он сам нам не может всё это рассказать и гарантировать? – В голосе тестя прорезались незнакомые мне металлические нотки. – Так что вы хотели нам рассказать, Николай Петрович? – обернулся он к «красавчику».
Откашлявшись, тот сдавленным голосом начал что-то бормотать, наверное, сам плохо понимая, что говорит.
– Дайте ему воды, что ли, – приказным тоном обратился ко всем тесть, а затем, когда Николай Петрович воды выпил да прокашлялся, ещё раз к нему повернулся: – Так что вы нам, милейший, пообещать хотите?
– Заменим линолеум на кухне, полностью обновим стены, побелим потолок. – Начальник стройучастка пришёл в себя и говорил уверенно и чётко. – Окна подновим, ручки оконные поменяем на современные, поставим ограничители, чтобы можно было не бояться, что окна разобьются при сильном порыве ветра. Что ещё можно на кухне сделать?
Он осмотрелся вокруг, но продолжил неожиданно:
– Да вроде всё. Давайте в комнаты перейдём… Так, здесь паркет отциклюем, обои заменим, потолок, окна, ручки… Да всё сделаем. Не волнуйтесь. Через неделю всё в порядке будет. Может, какие-нибудь дополнительные просьбы имеются? – с вопросительным видом повернулся он к тестю.
– Розетки нужны, – сказала тёща, – вот здесь и здесь, да ещё телевизионную антенну протяните в этот угол. Вот вроде бы и всё.
Ещё через две недели мы переехали. Квартира сияла новизной, как будто того разгрома и не было никогда. Ничего из мебели мы купить не успели, поэтому в обеих комнатах по углам ещё долго узлы и коробки лежали. Потихоньку обживались, тахта большая двуспальная появилась, кое-какая кухонная мебель да шкаф одёжный трёхстворчатый. Я уже даже приноровился к дороге и стал приходить на работу ровно к девяти часам. В общем, всё шло как положено. Нам даже понравилось отдельно от всех жить и ни от кого не зависеть. Вот так и прожили мы почти год в мире и согласии, привыкли совсем и о том времени, когда вокруг нас все, как наседки, квохтали да каждое наше требование исполнять спешили, уже и не вспоминали.
Но тут появились вначале тараканы, а следом за ними и сверчки. К тараканам мы все относились как к неизбежности. У моих знакомых эти «милые» насекомые водились во всех квартирах, так что ничего необычного в их визите к нам не было, но вот сверчки…
Все, наверное, читали в различных литературных произведениях, описывающих старый, ещё дореволюционный российский быт, об этих звонкоголосых обитателях крестьянских изб. Сверчок за печкой – это было мило и в некоторой степени экзотично. «Какая прелесть», – иногда думалось мне. Ведь ничего плохого об их присутствии в домах я ни в одной книге не читал. И вот они появились у нас.
Первая встреча с ними произошла ещё в конце прошлой зимы, то ли в феврале, то ли уже в марте, точно не помню. Я заметил на кухне небольшое насекомое, внешне очень похожее на обычного кузнечика, которое ловко увернулось от моей ноги и в два прыжка исчезло в тёмном углу. Я даже немного удивился, откуда зимой взялся кузнечик, и хотел посмотреть в энциклопедии, где же они зимуют, но закрутился и забыл. Около месяца прошло, наверное, и случилось второе пришествие того же самого, как мы надеялись, кузнечика. Но уже на следующей неделе мы убедились, что очень ошибались, так как вечером, когда мы вернулись с прогулки с ребёнком и зажгли свет, от нас в разные стороны разбежалось уже трое таких попрыгунчиков. Это нас насторожило, но не более. Мы всё ещё были уверены, что это именно обычные, привычные нашему глазу луговые музыканты, играющие на собственной скрипке.
Осознали мы, что заблуждаемся, одним поздним вечером, когда собрались укладывать ребёнка спать, а крупное существо, сантиметра три длиной, с характерным треском от вибрирующих крыльев пролетело из одного угла достаточно большой комнаты в другой и приземлилось точно в детской кроватке. Хорошо, дитятко, в ней проживающее, в тот момент на ласковых материнских руках находилось. Удивлению нашему не было границ. Позвольте, ещё совсем недавно, чуть ли не вчера или позавчера, это существо бегало по полу и ни о чём другом не помышляло, а сейчас уже на крыло стало, да ещё и на такие дальние перелёты оказалось способно. Что же нас дальше ждать будет при таком стремительном развитии событий?
В поисках ответа на этот вопрос я ловко поймал летуна и, удерживая пальцами левой руки, так мне привычней было, стал его рассматривать. Вначале я принял его за здоровенную саранчу – такое, знаете, страшное насекомое, вредитель посевов, которое летает тучами, всё уничтожая на своём пути, – но потом понял, что это не так. Саранча – ярко-зелёная мерзость, а то, что в моей руке лапками шевелило, было окрашено в серовато-коричневатый цвет и к тому же одето в панцирь, твёрдый на ощупь. Я ещё немного на него посмотрел, а потом решил: гляди не гляди, ничего я тут не выгляжу – ну не специалист я по членистоногим, или к какому там отряду это насекомое относится, – да в соседнюю квартиру направился, в которой наш теперь уже хороший знакомый, тот самый председатель кооператива по имени Виталий, проживал.
Дверь открылась достаточно быстро – видно, часто жителям нашего дома своего председателя приходится беспокоить, вот и выработали они у него условный рефлекс. Как звонок раздаётся, он к двери бежит – узнать, где ещё что случилось. Реакция на моё появление была довольно-таки странная. Я ещё только поздороваться собирался, а Виталий уже побледнел и сдавленным от волнения голосом произнёс:
– Что, и у вас тоже?
– Виталий, я не понял, что «тоже»?
– Эта гадость свиристящая завелась, – ответил он, показывая на существо в моей руке.
– Почему свиристящая? Летающая – да, но свиристящая – не слышал.
– Не обрадую – скоро услышите, – тоскливо протянул он.
– Вы загадками не говорите, объясните мне, что это такое и что с ним делать. У нас в квартире этого добра, мелкого только, полно, по полу вечерами ползает. Теперь вот эта штука выросла и даже летать начала.
– У меня не летает, у меня только свиристит. Мы уж и в СЭС обращались, нам там объяснили, что дом построен на месте деревенских изб, в которых всякой живности ползающей и прыгающей испокон веку было полным-полно. Если в избе за печкой не пел сверчок, это считалось большим несчастьем, так как именно сверчки контролировали присутствие в человеческом жилье других насекомых, например тараканов. Нет сверчка – тараканы избу заполонят, появляется сверчок – он тараканов быстро всех на корм переведёт, поскольку питается всякими мелкими насекомыми. С тараканами покончит – за своё потомство примется, так и регулировалась численность всякой мелкой живности. Тараканы, которые первоначально в огромном количестве развелись, действительно почти исчезли. Так, изредка какой-нибудь залётный пробежит, и всё. Из СЭС обещали прийти да потравить сверчков. Вы вот только что ко мне обратились, у вас ещё, наверное, всякими лаками да красками пахнет, а у тех, кто здесь с самого начала заселения живёт, они уже давно под плинтусом свиристят. И ладно бы по одному в квартирах жили, так нет, в последнее время они сильно размножаться стали, вот и до вас добрались. Но что они летать могут, я первый раз слышу. Это тревожный факт. Завтра опять в СЭС позвоню, забыли там про наш дом, что ли?
Буквально чуть ли не на следующий вечер мы услышали первую серенаду, которую наш сожитель, сверчок, исполнять начал, но это был не тот экземпляр, которого я Виталию приносил, а другой, с нами пока незнакомый. Тот, о котором я говорил, погиб смертью храбрых в неравной битве, как и многие его сородичи. С того времени бывали вечера, когда стоило мне только домой вернуться, как приходилось по всей квартире гоняться за этими музыкантами, безжалостно отрывая плинтуса и, если успевал, прибивая музицирующего сверчка на месте. Погибло их от моей руки множество, даже подсчитать невозможно, но место погибшего героя тут же занимали другие.
В литературе было описано – какими-то, по-видимому, не вполне компетентными людьми, – что сверчки мужеского пола не терпят конкурентов. Они якобы воюют друг с другом совершенно бескомпромиссно, до полной победы, после чего победитель съедает побеждённого, а серенады поют только сверчки-мужики, привлекая этим подруг, коих у каждого может быть неограниченное количество – прямо-таки султаны сверчкового царства. Так вот, со всей ответственностью заявляю, что эта информация недостоверна. Или она безнадёжно устарела, или современные сверчки резко изменились в худшую для нас, людей, сторону. В нашей квартире дело дошло до того, что как-то раз мы услышали одновременно пятерых исполнителей, причём ладно бы они заранее договорились исполнять хором одно музыкальное произведение какого-нибудь знаменитого своего композитора. Так ведь нет, каждый дудел что хотел. Какофония такая в воздухе звучала, что приходилось метаться из угла в угол. Мы уж все и продажные, и народные средства борьбы с этим злом перепробовали – всё тщетно. Проведём полную санобработку – неделю, максимум полторы тишина, а потом снова сначала ползать начинали, затем летать, а после и свиристеть. Из СЭС лучшие специалисты в наш дом регулярно наведывались, ведь первый этаж магазин продуктовый абонировал, так у них насекомых нет, а в жилой части дома ползают.
Ужас как быстро размножались эти сверчки. В описываемое мной время у них первый этап развития начинался. Они только из своих яиц повылуплялись. На этом этапе борьба с ними самая увлекательная. Поэтому я со стула встал, опять включил свет и снова много подавил сверчачьей мелюзги, пока она металась по кухне, пытаясь укрыться от яркого света.
