Глава пятая
5 ноября 1973 года
Сверчки сверчками, мы уже даже смириться успели, что они вместе с нами в одной квартире живут, но надо же и делом заниматься. Я ведь на кухню не из-за сверчков ни свет ни заря припёрся. Кухня – это мой рабочий кабинет. То место, где я в спокойной обстановке работать могу. Я на ней научные статьи пишу, но самое главное, только там я имею возможность с заявками на изобретения чужих авторов разбираться.
Я уже упоминал, что работал в то время внештатным экспертом в институте патентной экспертизы. Так вот эта моя деятельность спасала нас с супругой от голода в первые годы совместной жизни. Начали мы её, конечно, вместе с родителями жены, но бюджет с самого начала выбрали раздельный, поэтому все денежки были врозь. Их и в то время хронически не хватало, а когда нас отселили в эту тмутаракань, совсем плохо стало. Спасибо моей маме. Была у неё одна подруга ещё с институтской скамьи. Должность она занимала немалую, была председателем ВОИР, что в переводе на общечеловеческий язык означает «Всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов». Организация эта, хоть и была на бумаге общественной, значение имела большое, а её председатель считался фактически министром без портфеля, хотя в то время существовал и Государственный комитет по делам изобретений и открытий, председатель которого является действительным министром, членом Совета Министров СССР. Вот какую путаницу «изобрели», чтобы наилучшим образом руководить изобретателями, коих в стране несчётное количество. Мамина подруга и способствовала тому, что я оказался «внештатником» во ВНИИГПЭ. Такую аббревиатуру носил институт патентной экспертизы. Внештатный эксперт отличался от работавшего в штате тем, что не должен был с утра до вечера штаны на рабочем месте в здании института просиживать, да и жёсткого плана по количеству рассмотренных заявок у него не было.
Это же преимущества, скажете вы – и будете совершенно правы. Но раз имеются преимущества, то должны быть и недостатки. Так вот основным недостатком было то, что деньги за выполненную работу внештатники получали только после полного рассмотрения и закрытия делопроизводства по заявке, а на это иногда до года и более уходило. Таким образом, наступил момент, когда я уже десятка два заявок рассмотрел, вынес решение либо о признании предложенного технического решения изобретением, либо об отказе в выдаче авторского свидетельства, а денег всё ещё не видел. Год почти прошёл, пока мне первую зарплату не начислили. Зато после увольнения денежки ещё долго потихоньку капали. Такая вот форма отсроченной оплаты за выполненную работу была придумана.
Я почему про заявки и патентный институт разговор завёл. Я ведь целый месяц из-за плавания по Средиземномуморю на кухне появляться не буду – значит, надо все хвосты с заявками подчистить, негоже подводить свою руководительницу, которая штатным экспертом является и на кого все шишки за мои проколы валиться начнут. Пришлось рукава засучить да всё-всё, что ещё вчера на потом откладывал, доделать. «Потом»-то теперь о-го-го когда будет, все сроки пройдут, а там они очень строго контролируются и за их нарушение рублём бьют, и штрафуют, и депремируют тоже, причём не меня, а ту экспертшу бедную, которая моим куратором является и которая все мои решения своей подписью скрепляет.
Заявок десять мне закончить надо было, где-то отказ сформулировать, да так, чтобы изобретатели с ним согласились. Это самое сложное, такие слова надо подобрать и такие доводы привести, чтобы авторы поняли: рыпаться дальше смысла нет, только время и силы свои творческие попусту растратишь. Хорошо, я как-то пару дней в научно-технической библиотеке на Кузнецком проторчал. Все ссылки нашёл, есть что этим горе-изобретателям противопоставить. По паре заявок надо запросы написать. И опять же следует такие вопросы придумать да так грамотно их изложить, чтобы авторам легче было свои мысли домыслить и любому простому смертному ясно стало, в чём соль их задумки. Ну а по остальным заявкам надо решение о выдаче авторского свидетельства написать. Работа эта не тяжёлая, за нас все шаблоны умными людьми придуманы, но писанины там много, иногда по часу с лишним на оформление одной заявки уходит. В общем, работы у меня тут на несколько часов, ну а коли я выспался, то что тянуть. Уселся я за стол, заявки веером разложил, достал ту, с которой возни меньше всего, и за работу принялся.
Вот сидел я так да в окно на крышу пристроенного магазина иногда взгляд бросал. Количество заявок на столе потихоньку уменьшалось, а вот на табуретке рядом, куда я готовые работы складывал, росло. Но время не текло даже, а стремительно мчалось, поэтому, когда я на часы, на стене напротив висевшие, глаза поднимал, меня всяческие мысли начинали мучать. Ведь завтра, то бишь уже сегодня, последний день, когда я смогу в патентный институт смотаться, всё это в машбюро отнести да свою наставницу слёзно попросить потом всё считать, подписать да руководству отдать. Взамен, конечно, наобещать придётся, что я у неё ещё несколько непотребных заявок возьму – в порядке пусть и не совсем бескорыстной помощи: деньги-то мне за это когда-никогда, но заплатят, однако ей от этого значительно легче жить станет. Но вдруг я не успею всё доделать, что тогда? Отбрасывал я эту поганую мыслишку, делал пару глубоких вдохов и за новую заявку принимался.
Шесть часов я встретил, когда недремлющий будильник нас с постели решил поднять. Пора было за детским питанием отправляться. В моё отсутствие к нам тёща временно переселиться пообещала, так что жене придётся на молочную кухню ездить. Но сегодня же я ещё дома, поэтому переложил на подоконник две последние недоделанные заявки, одна из которых у меня что-то не очень шла, надел туфли, куртку непромокаемую – дождя вроде нет, но небо хмурится, так что лучше перестраховаться – да на автобусную остановку отправился. Кухня молочная теперь в семь утра открывается – пошли навстречу работающим родителям, на час раньше это учреждение начинает детское питание отпускать. Опаздывать туда не рекомендуется, так как самые вкусные смеси закончиться могут. Вот я и поспешил. Заодно, пока ездить туда-сюда буду, может, что умное в голову придёт, а то, сидя за столом, ничего выродить не удаётся.
Обернулся я на редкость быстро. Приехал прямо к открытию, народа в очереди оказалось немного, а дальше повезло: оба автобуса, на которых я с пересадкой добирался, подъезжали к остановке сразу же, как я там оказывался. Вбежал домой – и сразу же к кухонному подоконнику, где меня дожидалась недоделанная работа. Правильно я предположил. Пока перебегал от одной автобусной остановки к другой, в голове как щёлкнуло: вот оно, то решение, до которого я никак не мог додуматься.
– Ты есть-то собираешься? – услышал я голос жены.
– Привет, дорогая, – потянулся я к её щёчке. – Подожди несколько минут. Идейку я одну запишу и позавтракаю.
– Я сколько раз ночью просыпалась, на кухне всё свет горел, а тебя рядом со мной не было. Ты что, вообще не спал?
– Да нет, поспал немного. Часа четыре точно спал, мне вполне хватило.
– Ладно, работай, я ещё поваляюсь чуть-чуть, пока малыш не проснулся.
Вернул я все материалы на кухонный, он же обеденный, стол и углубился в текст той самой предпоследней заявки. Прошло ещё около полутора часов, и вот точка поставлена. Теперь быстро завтракать – и на работу. Там я сегодня вроде особо не нужен, но отпуск начнётся только в понедельник, так что у меня ещё рабочий день. Я предупредил, что могу немного задержаться, вот и приеду на час позже. Я посчитал, что это не слишком большое опоздание для предотпускного дня, тем более все прекрасно понимали, что заслужил я этот отпуск. Ведь почти в буквальном смысле я пахал и пахал с раннего утра и иногда до поздней ночи. А сколько времени отнимала общественная работа! Если бы не она, я диссертацию защитил бы на пару лет раньше. Ладно, что заниматься предположениями. Как говорится, загадала бабка с вечера, встала утром – делать нечего. Поэтому думать надо о настоящем да о самом ближайшем будущем, то есть сегодняшнем дне. С завтрашнего утра я в отпуске. Ура!
Какой же план у меня на сегодня? Немного надо покрутиться в лаборатории, затем забежать в народный книжный магазин, бессменным директором которого с момента его создания и вот уже почти пять лет я являюсь, да дать последние ЦУ – и всё. Других дел на работе, если какого-либо ЧП не случится, вроде нет. После обеда, если удастся договориться о машине, помчусь в патентный институт, ну а если машину не дадут, то придётся ехать на такси или, что значительно хуже, общественным транспортом.
От метро до института я шёл не спеша. Редко такое удавалось. Обычно как борзая или гончая из метро по улице нёсся, а сегодня можно не торопиться. Всё равно ведь опоздал.
В лабораторию поднялся, а начальства нет.
– С утра, – говорят, – была, а вот за несколько минут до твоего появления уехала в Академию медицинских наук, а оттуда в Министерство здравоохранения. Там вопросы возникли по фармакопейной статье на новый, нами разработанный кровезаменитель. Утрясти всё надо, а лучше, чем она, никто этого не сделает.
Ну, раз так, то и мне сидеть в лаборатории нечего, поэтому я со всеми попрощался да потихоньку слинял, но халат снимать не стал. Негоже по институту без белого халата шляться.
Пока на второй этаж спускался да по стеклянному переходу в главный корпус шёл, всё думал о своих дорогих сотрудниках. Вернее, сотрудницах – я же единственный мужчина в нашем дружном коллективе. Всё же какие все люди разные. Вот Елена Чернышевская, моя первая и наиглавнейшая партнёрша по книжному делу, с которой мы вначале всё продумали, а потом все эти думы в жизнь воплотили. Она искренне меня поздравила с тем, что я в отпуск ухожу, да не просто в отпуск, а в увлекательнейшее путешествие, и пожелала всего, что только возможно. Садовничая, Светик-семицветик, как я её называю, моя тайная любовь для всех, кроме неё, тоже искренне за меня порадовалась и, пока никто не видел, меня даже в щёчку чмокнула да потом помаду свою тщательно вытерла.
Эх, сколько же я помады этой невкусной успел съесть за последний год – посчитать невозможно; иногда мы раза по три за неделю в квартире её матушки, пока та на работе была, встречались. До этой квартиры минут десять всего добираться, так что она настолько удобным местом для тайных непродолжительных свиданий оказалась, что я сам иногда в такое счастье не мог поверить. Но это только нашей с ней страшной тайной было. Хотя некоторые, вроде всем и во всём завидовавшей Юли Нечаевой, догадывались, по-видимому, что в виварии, в котором все сотрудники часто бывали, мы столько времени проводить не могли. Иначе кто мог, когда мы ещё на Калинина жили, где телефон имелся, моей жене пару раз позвонить с советом получше за мной присматривать, а то и до беды дойти может. Точно Юлька это была. Вот и в тот день она слова какие-то вроде добрые говорила, а в глазах совсем другое виделось. Но как бы то ни было, попрощался я с ними и решил из головы все эти мысли поскорей выкинуть, поскольку другие дела да другие прощания предстоят.
В главном корпусе я первым делом к Анатолию Карпову, моему заму по книжным вопросам, пошёл. В институт он через год после меня, сразу же после окончания Первого медицинского института по распределению попал. Работать, вернее в аспирантуре учиться, он начал в соседней со мной лаборатории, которая в нашем же экспериментальном корпусе находилась, и сразу же в наш по-настоящему дружный книжный мирок влился. Он ещё занимался оформлением диссертационной работы, когда скончался заведующий его лабораторией. Большинство её сотрудников давно уже достигли пенсионного возраста, перспективными исследованиями их коллектив не занимался, в основном подчищал хвосты в своих уже закончившихся научно-исследовательских работах, вот в министерстве и подняли вопрос о проведении в нашем институте небольшой реорганизации. Лабораторию закрыли, часть сотрудников отправили на пенсию, а молодёжь перевели в другие научные подразделения. Так Анатолий и оказался в лаборатории профессора Чертова, о котором я уже упоминал. Эта лаборатория вообще была для нас опорным пунктом. В ней ещё две сотрудницы в наш актив входили. Чертов всё всегда видел, но в отношении книг не особо возражал. Большой он их любитель был. Поэтому, как только новые книги приходили, я их целую пачку по одному экземпляру нёс директору, а Толя – своему шефу. Мы, конечно, старались их доверием не злоупотреблять и зазря рабочее время на книжный магазин не тратить, но ведь после работы не всегда получалось во все государственные магазины, которые нас товаром снабжали, съездить. Вот и приходилось иногда в рабочем графике толику времени изыскивать, чтобы куда-нибудь смотаться, особенно когда речь шла о встрече с руководством таких ведомств, как «Союзкнига» или «Москнига».
Сегодня, да и в самом что ни на есть обозримом будущем, никаких дел не предвиделось; так, поболтали с Толей о том о сём, наметили, откуда в моё отсутствие товар привезти должны и как обязанности на эти тридцать дней перераспределить. Пожал он мне руку, пожелав, чтобы всё было тип-топ, и я уж собрался халат снять да у него оставить на ответственное хранение, как сообразил, что сейчас можно, а скорее, даже нужно ещё с одним человеком попрощаться, который тоже свою буквально неоценимую помощь оказал при подготовке к этому путешествию. Речь о секретаре партийной организации. Вот я ей, впрочем без особой надежды на успех, и позвонил по внутреннему в партком. Решил: снимет трубку – зайду, а если она в клинике, то беспокоить не буду, по возвращении забегу.
К моему удовлетворению, Лариса Ивановна трубку сняла и вроде даже обрадовалась моему звонку, поэтому пару минут спустя я уже сидел напротив неё, вольготно вытянув свои длинные ноги. Вскоре перед нами возникли кружки с дымящимся чаем, и мы завели разговоры на совершенно посторонние темы, на которые раньше никогда не разговаривали. Оказалось, что наша секретарь парторганизации вовсе не такой вечно спешащий и озабоченный человек, какой я привык её видеть. Она живописью интересовалась, регулярно различные художественные выставки посещала и, так же как я, любила коллекцию импрессионистов, которую собрал Щукин и которая в Пушкинском музее изобразительных искусств находилась. Вот мы с ней некоторое время и посвятили обсуждению любимых мной работ французов, входящих в это живописное направление. Я даже удовольствие от той беседы получил и совсем другими глазами на Ларису Ивановну смотреть начал.
К чаю хозяйка коробку конфет на стол поставила. А у меня одна очень дурная привычка имеется: если передо мной на столе стоит что-то съедобное и я до него без проблем дотянуться могу, то машинально, даже не замечая этого, буду есть и есть, пока всё не закончится или это съестное от меня подальше не уберут. При этом я даже не понимал, что ел. Лариса Ивановна о таких особенностях моего организма, естественно, знать не могла, вот она эту коробку на стол и поместила перед самым моим носом. Как она её открывала, я, разумеется, видел и даже заметил, что коробка совершенно полная, новая значит, была. А вот когда мы прощаться стали, я обнаружил, что съел все конфеты подчистую. Так неудобно стало, просто ужас. Я уж объяснять ей принялся, что даже не видел, что делаю, а она засмеялась только – не бери, мол, в голову. Хорошо говорить «не бери в голову», стыда теперь не оберёшься. Я продолжал извиняться, а она шкаф открыла и оттуда три здоровенные, дорогущие коробки достала и мне протянула.
– Возьми, Вань, они тебе в поездке могут пригодиться.
Я, разумеется, сразу в отказ пошёл, а она их мне буквально в руки сунула: возьми да возьми. Шкаф, в котором они лежали, открыла, а там всё такими коробками забито.
– Ваня, ещё раз прошу, возьми. Я уже не знаю, куда их девать. Больные несут, отказаться неудобно, это ведь от чистого сердца. Сама-то я максимум одну конфетку себе в день позволить могу, вот и копится это добро. Я уж как в райком еду, девочкам в орготдел или сектор учёта одну, а то и две коробки обязательно везу, они искренне радуются такой малости, а мне это приятно. Поэтому прошу: и ты возьми.
Под настойчивым напором пришлось взять. Но у меня с собой только дипломат был, заявками почти под завязку забитый, в него коробки уже не влезали, он же не портфель, который раздуться может. С коробками в руках идти или в авоську их положить, не заворачивая, совсем неудобно. Лариса Ивановна выход нашла:
– Давай я тебе «Правду» вчерашнюю дам, в неё и завернёшь.
Сказала так, а потом замолчала да как засмеётся:
– Вань, а ты когда-нибудь вчерашнюю правду видел? Вот я сказанула. На площади Дзержинского кто-нибудь из особо шустрых может на таких вот словах целое дело раскрутить, они там и не на такое способны.
Но газету достала и помогла завернуть, стараясь при этом название её так разместить, чтобы не видно было, что это за газета.
Я ей уже руку пожал да прощаться до декабря стал, как она мне говорит:
– Постой, мы же с тобой ещё завтра увидимся.
– Лариса Ивановна, завтра я уже в поезде ехать буду.
– Куда это ты собрался, интересно мне? Завтра в три часа партбюро. Надо уже подготовку к отчётно-выборному собранию начинать. Оно не за горами, на 20 декабря по графику намечено. Ой, Ваня, как же я устала от этой нагрузки, если бы ты знал! Четыре года как прóклятая эту лямку тяну. В декабре потребую, чтобы меня переизбрали, хватит, накомандовалась я по самое вот это. – И она рукой по шее провела, как будто голову свою отрезала.
А я, пока она говорила, думал: «Это я дурак или действительно завтра последний рабочий день будет, а в поезд мне садиться послезавтра надобно?» Ничего не понял, поэтому, как только Лариса Ивановна душу свою закончила изливать, со своим вклинился:
– Я бы тоже с удовольствием ярмо своё с шеи сбросил да науке больше времени уделил, но вот не знаю, как на это наша руководящая и направляющая в лице секретаря парткома посмотрит.
– А ты язва, оказывается, Ваня, вот не знала. Стоит только человека конфетами от пуза накормить, как он шпильки втыкать в больную область принимается. Тебе, милый мой, легче моего намного. Ты уж из комсомольского возраста вырос чуть-чуть, ну ещё годик, может, удастся райком уговорить тебя на выборной должности подержать, и всё, придётся молодёжи место уступить. Ты вроде Лену Ларцеву подготовил себе на замену? Или пожалеешь её? Дашь вначале защититься, чтоб как с тобой не получилось? Не выйдет. Если её в гущу событий и жизни институтской не запустить, сдуется она. Надо на одном дыхании всем заниматься, и наукой, и жизнью, которая вокруг кипит. Ты думаешь, мы все здесь бездушные, ничего, кроме себя, не видим и не слышим? Ошибаешься, если так считаешь. Мы за вами, молодыми, нам на смену идущими, внимательно следим. Ты сам скоро таким станешь, тоже будешь молодёжь на правильный путь направлять да подталкивать.
– Как всегда, вы правы, Лариса Ивановна. Вот вроде я из пелёнок почти вырос, пора меня действительно на пол спускать, чтобы ползать научился, а там, глядишь, на ноги встану да ходить самостоятельно, без поддержки начну. Я это всё уже давно понял. С тех пор, как меня Антон Котляков на поверхность вытащил да в люди выводить начал. Я часто его вспоминаю и светлой его памяти постоянно кланяюсь. Но мы что-то о другом с вами начали, а вон куда нас кривая увела. Вы мне лучше ответьте: я действительно во времени потерялся и сегодня четверг, а не пятница, как я сам себя уверил?
– Конечно, четверг. Пятница только завтра будет. Я гляжу, ты заработался совсем. Давай-ка дадим тебе день передыха. Посиди дома, сыном позанимайся, жене чуток внимания удели, ты же их на месяц покидаешь. Жена-то у тебя сейчас что, в отпуске?
– Представляете, вышла она на работу, как дитяти полтора года исполнилось, а начальство её в очередной отпуск отправило. Место в садике нам дают только после Нового года. Вот они там, в министерстве, и решили её чуть-чуть дома подержать, пока с садом всё окончательно не решится да не наладится. По-человечески так подошли, спасибо им.
– Значит, так. Езжай сейчас куда там тебе надо, а завтра из дома не высовывайся. Я всем скажу, что тебя срочно в райком вызвали, в орготдел. И твоей Т. В. сама позвоню, не беспокойся. Из круиза вернёшься – на директорском всё в красках расскажешь. Думаешь, действительно других желающих не было? Были, и я в их числе, но видели мы, как ты переживал. Вот ты и поехал, и все согласились, что ты заслужил этот круиз. Тот объем работы, который ты на себя взвалил и уже несколько лет тащишь, много большего стоит. И я надеюсь, что ты если и не адекватную, то уж достойную отдачу в дальнейшем получишь.
– Спасибо, что считаете мою поездку заслуженной. Поверю, что кто-то из посвящённых в эту затею решил бедному Ване дорогу не переходить. Но Людмиле Федоровской в путёвке отказать вполне можно было, и ничего бы не случилось. Поманили сладеньким – да сами его и съели.
– Тут и спорить не хочу, всё, как ты сказал, сделать можно было бы. Но вот эта частичка «бы» все карты сразу же путать начала. Ты, наверное, ещё не всех монстров наших хорошо изучил. Думаешь, профессор Умова недалёкого ума человек, так, старушка божий одуванчик семидесятилетний. Это умница редкая, свою фамилию оправдывает как никто другой. Она способна такие комбинации разыграть, что потом ни за что не поймёшь, откуда ноги выросли. С ней связываться никто не хочет. Она ведь не зря с извинений начала свой подход – мол, простите, не выдержала я, секретную информацию непосвящённому человеку сболтнула. Я на все сто уверена, что она Людмиле ни слова не говорила, на нашу реакцию посмотрела да пошла её уговаривать, преподнося всё как премию за успешную защиту. Людка – человек заводной. Если ей объяснить, что путёвка, которую для неё выбили в качестве поощрения за работу, другому может достаться, в лепёшку разобьётся, а в круиз поедет.
– Ну, хорошо, согласиться с вами можно. Доводы вы действительно убедительные приводите. Но Умовой какой интерес разыгрывать такой спектакль?
– Разговор между нами идёт, без любой случайной или намеренной передачи на сторону, согласен?
– Лариса Ивановна, вы меня за кого держите-то? Конечно, согласен.
– Если бы не была в тебе уверена, не начала бы этот разговор вообще. Но ты же любишь в разговорах русскую народную премудрость вспоминать, словечки разные заковыристые. Вот я и решила у тебя поучиться. Может, это не лучшая пословица, но она чётче других на твой вопрос, за кого тебя я держу, отвечает. Лучше перебдеть, чем… Дальше ты сам знаешь, заканчивать даже не хочу. Так вот, давай к этой паре вернёмся: Умова – Федоровская. Первая – профессор, может, не всемирно известная, но всё же. За неё много доводов: в лаборатории редкий порядок, работа всегда выполняется с опережением любых сроков. Как она это делает, её проблемы, но придраться, если кто захочет, не сможет. Статьи у сотрудников одна за другой в печать летят. Отзывы сторонних специалистов очень хорошие. Но есть одно «но», и очень большое. Возраст. Он не просто критический, сам понимаешь, семьдесят – это не пятьдесят, но тут беда другая, и она её прекрасно осознаёт. Склероз у неё всё чаще и чаще свои коготки показывает. То одно она забывает, то другое. А Людмила – её ученица, уже доктор наук, под её руководством две кандидатские защищены, года не пройдёт, как третья нарисуется и она получит право оформить себе профессорское звание; вот тебе и готовый заведующий лабораторией, успешно продолжающий дело своего руководителя, сиречь бывшего учителя. Никого не подсиживала, никому дорогу не перебегала, естественная смена поколений. Вот Мария Александровна и решила себе ещё одну звёздочку на погоны повесить – благодетельницей заделаться. Глядишь, Людмила сразу в бой не полезет, а даст старушке ещё немного побарахтаться на поверхности. Будет ждать, когда ту старческий маразм настолько достанет, что она сама на свободу, то есть пенсию, запросится.
– Да, Лариса Ивановна, сложно в вашем мире взрослых жить, снимаю вопрос о своём переизбрании, я лучше с детишками пока повожусь ещё немного, – засмеялся я и потянулся к телефону, стоящему на столе.
Яков Иванович, заведующий гаражом, трубку взял быстро:
– Ваня, мы готовы.
– Я выхожу, Яков Иванович, пускай к проходной подъезжает.
– Интересно, чем это ты расплачиваешься за услуги, подобные этой?
– Перед вами, мадам, я ничего скрывать не хочу – «рыжиком», да не простым, а перегнанным.
Поясню для непосвящённых: так называется коричневатого цвета флакон из-под эфира для наркоза, заполненный перегнанным медицинским спиртом, то есть регенерированным продуктом из отработанного материала.
– Это добро у нас, хирургов, не водится, поэтому в ход конфеты приходится пускать. И ты знаешь, не кочевряжатся, как некоторые, а молча берут да спасибо говорят.
Уже стоя в дверях, я попросил, чтобы мой халат до возвращения в парткоме попылился. Улыбнулась Лариса Ивановна да в шкаф его повесила.
Люблю я лицам женского пола ручки целовать, но вот к руке секретаря парткома впервые потянулся, а она и не возражала. Так и расстались мы на целый месяц с улыбками. И, что примечательно, оба улыбались совершенно искренне.
У проходной, куда я бегом нёсся, меня уже «скорая помощь» ожидала. Водитель, Клочков Владимир Павлович, откликавшийся на прозвище «товарищ политрук», без дела не стоял, а протирал и без того чистое и блестящее лобовое стекло.
Поручкались мы с ним. Он спрашивает:
– Ты, Ваня, как, очень спешишь или можно спокойно ехать? А то смотри, под сиреной с мигалкой мигом долетим.
– Владимир Павлович, я обороты сбрасываю, с завтрашнего дня в отпуске, так что желаю начать спокойную жизнь, поэтому давай не будем коней гнать, а как люди поедем. Начну потихоньку с сегодняшнего числа к новому ритму жизни привыкать.
Мы, хоть и не гнали, до патентного института добрались без проблем, ни одного светофора, красным светом дорогу перегораживающего, на всём пути не встретили.
Опять пожали друг другу руки, «рыжик» перекочевал в карман белого халата, который на Клочкове как влитой сидел. Выслушал я кучу пожеланий, сводящихся в основном к тому, чтобы как можно больше прекрасных дам мне во время отпуска по ночам спать не давали, да пошёл сдаваться.
Глава шестая
5 ноября 1973 года (продолжение)
Интересная ситуация сложилась у меня в патентном институте. Так как мне всегда были остро необходимы деньги, я занимался заявками, выкраивая на это время всеми доступными способами. Возможно, я недосыпал, хотя, проспав четыре часа, чувствовал себя полностью выспавшимся, бодрым и работоспособным. Принято считать, что человеку необходимо спать не менее восьми часов, и люди этому правилу безропотно следуют, но мне почему-то хватало четырёх, и этим я пользовался всю свою сознательную жизнь. Снов я никогда не видел, во всяком случае так, как об этом рассказывают другие. Иногда на грани пробуждения мне казалось, будто что-то такое было. Даже появлялось желание это что-то запомнить, но стоило открыть глаза, и я уже ничего вспомнить не мог, оставалось лишь то самое чувство, что мне что-то снилось, причём настолько интересное, что возникала потребность это запомнить. Вот и всё, больше ничего. Может, благодаря тому, что в процессе сна я мало расходовал эмоциональной энергии, мне и хватало четырёх часов на полноценный отдых.
Вот те самые четыре часа, высвобожденные ото сна, я и тратил на анализ и экспертизу чужих технических решений. Называю это именно таким термином, потому что далеко не все из них можно было отнести к полноценным изобретениям. За месяц я рассматривал заявок ничуть не меньше, чем штатные эксперты, у которых имелся жёсткий план и которые вследствие этого обязаны были посвящать экспертизе всё своё рабочее время. Я же занимался заявками в любом месте, где только предоставлялась такая возможность, урывками. Зачастую это происходило даже в метро, когда мне удавалось сесть. В этом случае я тут же открывал дипломат, доставал оттуда какие-то материалы и погружался в мысли и чаяния неизвестных мне людей.
Причины, по которым эти люди писали заявки на изобретения, были совершенно разными, но условно их можно разделить на две основные группы. Первая, она же главная: насущная потребность автора ознакомить всех желающих с тем, что ему удалось придумать. И это не жажда славы или признания, и уж тем паче (что далеко не всем авторам было присуще, но тоже встречалось) не своеобразное хвастовство – мол, посмотрите, какой я умный, до чего сумел додуматься. Нет, это была именно потребность найти единомышленников, получить отклик, желательно, конечно, положительный или с замечаниями и поправками, которые автору приходилось или с благодарностью принимать и соглашаться, или, в случае отказа, с жаром отстаивать своё мнение. Иногда из-за взаимного недопонимания переписка между автором и экспертизой по таким заявкам длилась всё время, отведённое на это законодательством, но если авторы с доводами экспертов так и не соглашались, то им давался дополнительный шанс на более объективное, как они полагали, отношение к своему труду. В таком случае к рассмотрению заявки подключался так называемый контрольный совет, состоящий из штатных или внештатных экспертов-специалистов в узких областях знания, хорошо знакомых с темой.
Однако встречались, далеко не так уж и редко, заявки, написанные по принуждению. Патентные отделы предприятий и организаций, чересчур уж ревностно относящиеся к своим обязанностям, устанавливали настоящий план по выдаче изобретений «на-гора» и требовали неукоснительного его выполнения. Вот с отказами по таким высосанным из пальца техническим решениям авторы соглашались без каких-либо споров.
Заявка представляла собой полный комплект необходимых документов, подшитых в картонную папку, называемую на местном сленге «коркой», и в таком виде поступала к эксперту на рассмотрение. Вносить какие-либо изменения и дополнения в материалы заявки не допускалось, что-либо писать в этих материалах тоже было нельзя. Выносить заявочные материалы с «коркой» за пределы института было категорически запрещено. Для текущей работы экспертам выдавался второй экземпляр текста заявки на отдельных несброшюрованных листах, но в нём не было всех данных, необходимых для окончательного оформления экспертного решения. Поэтому так уж было принято, что эксперты, работая с материалами, всегда «корку» под рукой держали.
Как-то ехал я в метро, сидел себе спокойно, читал материалы заявки прямо с «коркой», а рядом женщина села, на меня посмотрела да вдруг и говорит:
– Хоть бы «корку» не светил.
Я материалы тут же в дипломат убрал – и бегом из вагона. Долго боялся, что вскроется это дело, по головке бы точно не погладили. Но, к счастью, обошлось. Это я к тому, в каких условиях мне, да и другим внештатным сотрудникам, работать приходилось.
Так вот. Обычно внештатник приходил и садился рядом со своим руководителем. Тот просматривал, что ему принесли, и, если всё в порядке, материалы машинисткам относил. Мне же в связи с тем, что я с десятком заявок всегда прихожу, в одной из рабочих комнат свободный стол отвели. В той комнате ещё шесть человек работало, а моя руководительница сидела в другом помещении, огромном, рассчитанном на двенадцать экспертов, и потому там постоянный шум от телефонных переговоров стоял. Там я работать не мог – мне то с одной, то с другой стороны кто-нибудь да обязательно мешал. Ну а какая при этом отдача от творческого работника бывает, вы и сами прекрасно знаете. Раз-другой я просидел там пару часов, но так и не смог толком сосредоточиться, вот и пришлось к руководству идти, помощи просить. Нелли Пивновская, курирующий нас заместитель заведующего отделом, которая сама в этой же комнате сидела, взяла меня за руку, в соседнюю отвела и громко, так, что все головы подняли и на неё уставились, произнесла почти по складам:
– Молодого человека зовут Иван Александрович!
– Просто Ваня, – перебил её я.
– Повторяю, – нисколько не смутилась Нелли, – Иван Александрович. Он у нас внештатник, но не обычный, за которым нам самим бегать приходится. Иван Александрович в прошлом месяце пятнадцать первичных заявок рассмотрел, причём тематика всех была на стыке со смежниками: медиками, биологами, сельским хозяйством. Дело в том, что Иван Александрович химик по образованию, кандидат биологических наук, а работает в медицинском НИИ. Прошу стол этот ничем не занимать, ну а в отсутствие хозяина не возбраняется, конечно, за ним и чаю попить, и с внештатниками посидеть, и с заявителями экспертное совещание провести.
Все всё молча выслушали и этим ограничились. С тех пор так и повелось. Я входил, громко со всеми здоровался, мне в лучшем случае односложно отвечали, а чаще головой кивали и продолжали сосредоточенно работать, как будто меня не существует. Я уж потихоньку имена их всех выучил – они же иногда друг с другом коротко переговаривались, но, кроме имён, ничего ни о ком из них так и не узнал. «Не больно и надо», – думал я про себя, хотя такое положение дел меня слегка задевало и озадачивало.
Но однажды, дело в последние майские дни было, я пришёл в самом конце рабочего дня, смотрю – в комнате какое-то оживление. Две дамы незнакомые сидят и ведут громкий разговор. Я, как всегда, поздоровался со всеми, а в ответ не только «Привет» или «Здравствуйте» услышал, но ещё и кое-какие вопросы, меня слегка удивившие. Особенно один, заданный высокой, слегка полноватой женщиной лет тридцати, с ухоженным лицом, с приведённой в порядок причёской, просто, но достаточно элегантно и со вкусом одетой. Она здесь явным лидером была, и все называли её Галина Семёновна, лишь изредка позволяя себе короткое имя Галя, в то время как остальные обращались друг к другу по именам: Валя, Нонна, Наташа, Света и Люся. А вопрос был такой:
– Иван Александрович, не откажетесь ли вы попить с нами чайку?
Я настолько оторопел, услышав этот вопрос, который был больше похож на приглашение к столу, что замялся и не знал, что мне думать и как отвечать. Пока я пытался собрать мысли в кучку и успокоить начавшие вдруг поигрывать нервы, все молчали, с любопытством меня рассматривая. Особенно явно это делали две незнакомки. Видно было, что они не просто прекрасно знают всех хозяек комнаты, а, по-видимому, являются членами одного старого, хорошо сложившегося коллектива.
Галине Семёновне, видимо, надоело ждать, когда же я в себя приду, и она, уже с весьма ощутимым нажимом, вопрос-приглашение повторила, изменив порядок слов и добавив новых, но смысл оставила прежним:
– Иван свет Александрович, так как вы относитесь к тому, что вам придётся присоединиться к нам? У нас, видите ли, небольшое событие в коллективе сегодня произошло. Вернее, конечно, не сегодня, а несколько – не будем уточнять, сколько именно – лет назад, но именно в этот самый весенний день.
Я только и смог пробормотать:
– С удовольствием, – и тут же всех перестал интересовать.
Некоторые занялись своими делами, а остальные, собравшись в небольшой кружок, принялись перешёптываться.
Мне необходимо было сдать в печать все заявки, срок рассмотрения которых заканчивался в мае. Поэтому, не обращая внимания, и даже больше, не замечая, что творится в комнате, я перекладывал заявку за заявкой из одной кучи в другую, убедившись, что всё оформлено правильно и работу можно отдавать руководителю на проверку, а затем уж и в машбюро. Может, это произошло случайно, а может, и было хорошо срежиссировано, но стоило мне закончить просмотр последней работы, как в комнате началось активное передвигание столов. Я же, схватив всю свою немалую пачку, отправился в соседнее помещение, положил свои труды на краешек стола руководительницы, но, поскольку в тот момент её в комнате не было, не стал никому ничего объяснять, а отправился назад.
Вернулся я как раз в тот момент, когда на получившийся из четырёх сдвинутых столов почти танцпол был водружён огромный торт; откуда-то на столе, забившемся в самый угол у окна, возник большой букет красных гвоздик, а все, вероятно нетерпеливо меня ожидая, тут же встали и начали поздравлять пухленькую женщину небольшого росточка, с вечно растрёпанными тёмно-русыми, коротко стриженными волосами, по имени Валя. Я оглядел стол: тоненько нарезанная колбаска, сыр, красная рыбка – и никакого спиртного.
А в тот день, ещё до ВНИИГПЭ, я забежал по делам нашего народного книжного магазина в «Москнигу». Управление находилось прямо напротив входа в МХАТ в бывшем Камергерском переулке, название которого сочли старорежимным, и улочка получила новое имя, да такое, знаете, бесхитростное – проезд Художественного театра. Если по этому проезду спуститься чуть вниз, то попадёшь на главную улицу нашей страны – улицу Горького. На другой стороне этой вечно забитой автомобилями улицы стоял Центральный телеграф, самое красиво наряжаемое в дни всенародных праздников здание не только в Москве, но, мне кажется, и во всей стране. Вопрос, почему именно Центральный телеграф следует украшать так ярко и вызывающе, меня всегда интересовал, но нигде я на него ответ получить не мог. В конце концов я решил, что это дань памяти о той наиважнейшей задаче, сформулированной Лениным во время Великого Октября: взять почту, телефон и телеграф. В этом призыве телеграф, как одно из основных средств коммуникации, находился пусть и не на первом месте, но само здание Центрального телеграфа располагалось очень удобно, вот его и украшали лучше других. Я до сих пор уверен в этом, а вообще, конечно, кто знает.
Напротив здания Центрального телеграфа, почти на уголочке проезда Художественного театра, раньше находился небольшой, но очень популярный магазин «Российские вина», где в те годы заместителем директора работала моя родная тётка, тётя Люба. Забежал я к ней в гости в тот день прежде всего, конечно, поздороваться да капельку потрепаться о всяких делах семейных, но при этом была у меня и ещё одна подспудная мысль. Захотелось мне себя, грешного, да супругу свою, Надежду Михайловну, побаловать бутылочкой хорошего грузинского вина. Вот я и попросил у тётушки о такой малости. Подходящая бутылка нашлась. Было это «Оджалеши», прекрасное, достаточно редкое и не очень на слуху десертное красное полусухое вино с потрясающим ароматом. Бутылку я в свой дипломат убрал, слегка заявки придавив, да в патентный институт прямым ходом направился.
«Надо же, как угадал», – подумал я, когда испросил у дам разрешения угостить их неплохим, как я сказал, вином. Думаете, хоть кто-нибудь отказался? Ничего подобного. По-моему, все только и ждали от меня чего-нибудь такого, как будто я иллюзионист знаменитый.
Первым делом я решил загнать настоящую корковую пробку в бутылку. Но мой порыв был немедленно остановлен. В ящике одного из столов нашёлся штопор, и проблема оказалась решена.
Выпили по глоточку за здоровье именинницы, потом повторили «за прекрасных дам», ну а напоследок, когда в чайные чашки, из которых мы пили, перетекли последние капли благородного напитка, я решился, с общего согласия разумеется, произнести шутливый тост:
– Директора одной мебельной фабрики из славного города Рязани послали в командировку в город Париж, передовым опытом обменяться. Вернулся он домой и тут же весь свой рабочий коллектив собрал, отчитаться решил, чем он там, в Париже, занимался. Всё он рассказал: и в чём мы им нисколько не уступаем, и что новое, у нас ещё отсутствующее, он там увидеть смог, и даже со своей культурной программой во Франции познакомил. В завершение он попросил вопросы задавать. Один рабочий и спросил: «А скажите, товарищ директор, что вас больше всего поразило во Франции?» Директор подумал немного и ответил: «Знаете, я прилетел в Париж поздно вечером, приехал в гостиницу и пошёл в ресторан поужинать. Там ко мне местная дама подошла, салфетку взяла и кровать на ней нарисовала. Так вот я до сих пор не могу понять, откуда она узнала, что я директор фабрики, кровати производящей?»
Девушки рассмеялись. Я помолчал немного и, когда все успокоились, произнёс:
– Так выпьем за догадливых женщин!
Тост понравился, и потихоньку я стал в этом коллективе своим человеком.
Как-то наш народный книжный магазин получил партию книг о динозаврах. Один экземпляр я взял с собой – рассмотреть в спокойной обстановке. Книжку увидела Валентина, та, чей день рождения мы незадолго до того отмечали. Издание было очень красочным, толстый том в красивой суперобложке – короче, прекрасный подарок. Валентина начала расспрашивать, где я такую красоту раздобыть смог, ведь её дитятко по динозаврам буквально сохнет. Я о нашем магазине и рассказал. Галина Семёновна и Валентина оказались большими книголюбами и попросили хоть изредка для них новинки привозить. Я и предложил им стать нашим филиалом, а поскольку ездил во ВНИИГПЭ чаще всего на «скорой», таскать мне практически ничего не приходилось. Подъезжал, снизу звонил, и через минуту с десяток молодых и шустрых девиц в нашу комнату всё гуртом перетаскивали, ну а затем, когда активистки для себя любимых понравившиеся новинки в сторонку откладывали, всех желающих не только из своего отдела, но и из близлежащих приглашали, и экспертиза на некоторое время приостанавливалась. Ну а когда я предложил Галине Семёновне с Валентиной на три процента от объёма реализованной ими литературы себе что-то бесплатно набирать, продажи резко в гору пошли. Вот ведь интересно, зарплаты в патентном институте были весьма приличными, девушкам вроде бы средств на приобретение книг должно было хватать, а вот поди ж ты, если что-то им не удавалось на этаже продать, не стеснялись вниз спускаться, на первый этаж, где раскладывали оставшиеся книги и ими торговали.
Конечно, у всех, кто прочитал предыдущий абзац, вопрос возник: что это за три процента такие, которые я мог девицам-красавицам в качестве премии выделить? Дело в том, что нам, общественным книгораспространителям, государство выделяло по пять процентов от суммы реализации на премирование активистов и покрытие недостачи, возникающей из-за неумения быстро считать, ну и от воровства тоже. Вот часть этой премии я с согласия всего нашего совета народного книжного магазина девушкам и пообещал.
Накануне своего отбытия в круиз я особо не спешил, с заявками разобрался, новые брать не стал, а достал одну коробку конфет из тех, что мне Лариса Ивановна презентовала, открыл и на стол положил, а остальные в опустевший дипломат убрал. Все сидели, чаёк с конфетками пили, а я лясы точил, отвлекая присутствующих от работы. К их чести, никто особенно и не сопротивлялся, и разговор с общих тем постепенно перешёл на самую насущную: и где же ты, дескать, Ваня отпуск свой проводить собираешься, если заявки туда брать не желаешь? Пришлось открыться. К моему даже не удивлению, а изумлению, моё признание эффекта разорвавшейся бомбы не произвело. Узнав маршрут, Галина Семёновна только и сказала, что муж её, заслуженный артист РСФСР Вадим Конин, во всех этих странах, ну за исключением Турции, Мальты и Алжира, уже не по одному разу побывал. Да вопрос задала:
– А что, теперь нам разрешили в Испанию ездить? Сняли, значит, испанцы этот запрет, не стали дожидаться смерти Франко, – чем меня несказанно удивила.
Из всех присутствовавших одна лишь Валентина ручками всплеснула, что означало, по-видимому, её радость за меня. Повсплёскивала она, повсплёскивала своими ручками да и говорит:
– Мы тут остатки книг на прошлой неделе решили допродать, а к нам заведующий отделом оборудования подошёл, всё оптом купил да попросил с тобой, как ты появишься, познакомить. Звонить ему, чтобы пришёл, или обойдётся?
– Валечка, какой может быть разговор, конечно, звони.
Пришёл невысокий, весь какой-то на редкость подвижный товарищ лет под сорок, а может, быть и чуть меньше. Отчётливо проявившаяся лысина мешала определить возраст поточнее.
– Лев Семенчук, – проговорил он, протягивая мне руку, да как начал задавать мне вопросы типа: – А собрания можешь достать? А детективы? А Анжелику?
Пришлось перебить и задать встречный вопрос:
– А зачем мне всё это нужно?
– Я что, не объяснил? Прошу прощения. Дело в том, что я вышел на одну секретную контору, в которой всё есть, прямо как в Греции, а вот книг нет. Так они готовы по бартеру в обмен на книги любые продукты и даже шмотки кое-какие доставать.
Договорились мы, что, как вернусь, наберу дефицита – и подъедем мы в контору эту секретную. Вот на таком высоком душевном подъёме и вернулся я домой ранёхонько, чем несказанно удивил и обрадовал свою супругу.
Глава седьмая
6 ноября 1973 года
Вечером, как ребёнка уложили, так и сами спать завалились. Надеялся я, что, как только всякие срочные и важные дела надо мной висеть перестанут, организм сам доберёт всё, что я ему недодал. Думал, спать буду чуть ли не до обеда. Однако проснулся я, когда ещё совсем темно было. Вышел на кухню на часы глянуть, а там опять пришлось за сверчков приняться. Их было столько, сколько я никогда ещё не видел. Попередавил их немало и лишь затем смог на часы посмотреть. Посмотрел и удивился. Часы словно спросонья замедлили свой ход, и маленькая стрелка на них только-только от цифры три отрываться стала. Понял я, что всё, со сном на сегодня покончено, нашёл недавно приобретённую книгу Клиффорда Саймака «Совсем как люди» да и уселся на кухне читать. Почитаю немного – свет вырублю, досчитаю до ста – снова включу, с десяток насекомых успею раздавить и снова за книгу принимаюсь. Ну а затем так увлёкся, что на сверчков даже внимание обращать перестал. Замечательный фантаст этот Саймак, такой сюжет придумал, что невольно размышлять начинаешь, а не ждёт ли действительно Землю подобный финал?
В начале седьмого, когда я книгу уже дочитывал, за окном светать стало. В этот момент откуда-то с верхних этажей вылетела стеклянная бутылка и глухо так о крышу магазина ударилась. Надо отдать должное строителям, крыша была сооружена на совесть. Бутылка не разбилась, а попрыгала немного на многослойном покрытии и спокойно улеглась почти в самой серёдке.
В начале апреля, когда снег с крыши совсем сошёл, все мы, страдальцы, чьи окна на эту самую крышу выходят, потребовали созвать общее собрание жильцов дома, чтобы разобраться, как нам всем дальше жить с этой крышей. Я рассказал, как наши родители радовались, что можно будет коляску с ребёнком на неё ставить, пока мамочка по хозяйству хлопотать станет, а буквально через неделю после нашего заселения в детскую кроватку, которая вовсе и не на крыше стояла, а в комнате у окна, нараспашку открытого, залетел горящий окурок. Хорошо, мы это вовремя заметили. А уж что все жильцы дома увидели, когда мы их к себе, в те три квартиры, окна которых на крышу выходят, пригласили, даже описывать не хочется. Коротко: более полусотни бутылок, в основном из-под пива, огрызки яблок, окурки, ну и совсем уж из ряда вон выходящее – несколько десятков использованных презервативов, валяющихся в живописном беспорядке.
По решению собрания жители квартир, чьи окна на эту крышу выходят, вооружившись вениками, совками, вёдрами и прочей тарой, приняли участие в субботнике. Казалось, все люди взрослые, образованные, культурными должны бы быть, но продержаться смогли лишь пару месяцев. Вначале потихоньку, а затем всё чаще и чаще снова сверху мусор полетел. Я уж и с Виталием на эту тему говорил. Решили, как дело к зиме поближе подойдёт, снова субботник на крыше провести.
Я стоял у открытого окна на кухне и смотрел вроде бы всё на ту же крышу, ведь практически больше ничего у нас из окна не было видно. А как хотелось, чтобы глаза радовала живописная природа, так нет. Не считать же природой виднеющиеся вдали такие же, как у нас самих, бетонные коробки, где люди живут, да совершенно оголившиеся ветви немногочисленных деревьев. Но я продолжал смотреть, и воображение тут же откликнулось. Начали мне видеться пальмы и ласковое море, набегающее своими волнами на пустынный песчаный берег. Благо погода стояла совсем не ноябрьская. Было на удивление тепло, ещё девяти нет, а воздух прогрелся градусов до двадцати. На небе ни облачка, как ни пытался я отыскать хоть одно. Вот солнце не на шутку и разошлось, светило вовсю. Видно его не было, оно находилось где-то там, за нашим домом, но лучи его, освещающие и стоявшие вдалеке бетонные коробки, и голые ветви деревьев, выдавали его наличие, и как-то сразу же теплей и радостней на душе стало.
Вскоре мои любимые проснулись, и мы решили сразу после завтрака в парк у Речного вокзала отправиться, а затем, пока ребёнок спать будет, начать чемодан укладывать.
Пока до парка добирались, устать успели. Это только когда на троллейбусе едешь, кажется, что вот он, парк, рукой до него подать, а попробуйте ножками своими туда добраться, да ещё с коляской; пусть она и на колёсах катится, но толкать-то её самому приходится. В общем, как в ворота, нараспашку раскрытые, вошли, к первой же увиденной скамейке устремились. Сели, своим ногам отдых дали да залюбовались, как ребёнок сосредоточенно вокруг скамейки ходит и пальчиками маленькими каждый брусок деревянный, из которых она сколочена, трогает. Умилительно это, прямо до слёз. Отдохнули, дальше потихоньку пошли. Миша в руку мамину вцепился и рядом, как взрослый, шёл.
Вот показалось величественное здание Речного вокзала. Надо же, какую красоту сотворили, да так запрятали, что её только те счастливцы, что плавают по каналу, соединившему Волгу с Москвой-рекой, увидеть могут. Все-таки сталинский ампир, как его Никита Хрущёв ни ругал, когда до абсолютной власти дорвался, это сталинский ампир. Не было бы его, всех этих высоток, да павильонов ВДНХ, да театра Советской армии, да Комсомольского с Ленинским и прочих проспектов, насколько бедней выглядела бы наша столица. Жалко Дворец Советов построить так и не смогли. «Плохо мы содержим всё то, что нам от предков наших досталось», – думал я, глядя на потихоньку разрушающиеся элементы декора этого удивительного по красоте и пропорциям творения Алексея Рухлядева. Талантливый был архитектор, жаль, так мало его работ мы знаем. Начал я вспоминать, но ничего вспомнить так и не смог.
Время потихоньку тикало, тикало, вот и настала пора нам к дому двигать. Мишуня, совсем сонный, сидел в коляске, своими ножками идти больше не хотел, устал, наверное. Когда до дома добрались, ребёнок уже крепко спал. Так и пришлось его на руках в квартиру заносить да в кровать аккуратненько укладывать. Я на кухне в этот момент у окна стоял, соображал, с чего лучше чемодан начать собирать. В это мгновение на крышу откуда-то с верхних этажей снова посыпался мусор. Как я вылетел через высокий подоконник на эту чёртову крышу, даже не помню. Какая-то потусторонняя сила меня туда, скорее всего, выбросила. Вроде заметил, как на шестом этаже занавеска на кухонном окне заколебалась, но полной уверенности, что это именно из того окна мусор вылетел, у меня не было. Постоял я у края крыши немного, даже на парапет, который её отделял от пропасти, к земле ведущей, присел, сигаретку достал и только спичечный коробок в руку взял, как занавеска именно на том окне шестого этажа в сторону отодвинулась и вниз полетели остатки мусора.
Всё, сигареты со спичками в карман, совок и веник в руки – и начал я тщательно выметать полоску крыши, которая под этим окном от стены дома до парапета протянулась. Целый совок набрал. В основном это окурки были, косточки от слив и персиков, кем-то там, наверху съеденных, ну и прочий мусор, может, ветром откуда-то нанесённый, не знаю. С совком в руке я на шестой этаж поднялся, к двери, которая ведёт в квартиру, расположенную прямо над нашей, подошёл да кнопку звонка нажал. Дверь открылась, и я всё содержимое совка прямо на ковёр, которым прихожая была застелена, высыпал.
Что я только не услышал после этого. И хулиганом меня назвали, и милицию пообещали вызвать, и в тюрьму посадить тоже пообещали. Я на молоденькую девицу, которая студенткой была, когда за своего далеко не молодого профессора замуж сумела выскочить, а с тех пор в домашнюю хозяйку превратилась, посмотрел-посмотрел да и объяснил ей, что это я её же мусор назад принёс.
– Нет, это неправда, мы не курим, а у вас тут окурков полно, – заявило мне на полном серьёзе это создание.
– Мадам, – сказал я, сдерживая себя, чтобы не ответить как-нибудь по-другому, не по-французски, а на чистейшем русском языке, который старик Даль Владимир Иванович в своём словаре так хорошо описал, – мне очень трудно было отличить ваш мусор, который вы мне буквально на голову высыпали, от соседского, поэтому, возможно, вы и правы, но вот косточки эти, когда я их подметал, всё ещё подпрыгивали. – И я на кучку сливовых косточек указал.
К этому времени я уже внутри квартиры стоял, а дверь входная оставалась нараспашку, поэтому я легонько её на себя потянул, чтобы прикрыть, а сам после этого ещё пару шагов вглубь квартиры сделал. Тут мне стол обеденный, на кухне стоявший, виден стал, а на нём в вазе гора слив и персиков лежала.
– Ну вот, – начал я, – что и требовалось доказать. Позвольте, мадам, я наберу сейчас немного пока ещё целых ягод из тех вон, что в вазе лежат, да вместе с вот этими косточками, – я указал на пол, – всё это добро на судебно-медицинскую экспертизу в наш институт отнесу. Пусть они точно установят, кто съел эти ягоды, а косточки в окно выбросил, как это герой одного из нравоучительных рассказов Льва Николаевича Толстого сделал.
– Нет, ягоды точно я ела, а вот окурки не наши, ни я, ни муж мой не курим.
– Это вы милиции объяснять будете, – сказал я и повернулся к двери, чтобы домой бежать, время-то тикать не перестало, так и опоздать можно.
Но тут мой взгляд на пол прихожей упал, да не просто на пол, а на целую вереницу небольших тарелочек или блюдечек от детского кукольного набора, которые вдоль стены стояли. В одной была вода налита, в другой молоко, в третьей лежала раздавленная вишнёвая ягодка, которую из варенья, по-видимому, достали, а ещё в одной – крошки хлебные. Остальное я даже рассматривать не стал, так как многое сразу понял.
– Ой, мадам, а тут у вас что? – с абсолютно индифферентным лицом, как бы мимоходом спросил я, указывая на эту батарею.
– Это я сверчочков с тараканчиками подкармливаю. Они такие милые, – с детской наивностью ответило мне это прелестное создание.
– Какая вы заботливая, о братьях наших меньших печётесь, – произнёс я, а когда уже дверь с той стороны закрывать начал, добавил: – Но мусор вы больше из окна не выбрасывайте, а то я целый мусоровоз на ваш коврик вывалю.
Спустился вниз и на дверь Виталия записку прикрепил: «Виталий, как придёшь, мигом ко мне загляни, я тебе одну великую тайну открою». Ну а сам занялся укладыванием вещей в чемодан, специально для предстоящей поездки приобретённый. Вещи мы с Надей все убрали, а в самый низ засунули двое бус янтарных, прозрачных-прозрачных, да блок сигарет «Союз-Аполлон», выпущенных в честь совместного полёта космических кораблей двух ведущих стран. Сигареты эти достать было практически невозможно, но их нам, Наталье, Диме и мне, ВиВы презентовали. Для них никаких преград, наверное, в то время не существовало. Стоило только пальцем на что-нибудь показать – и тут же бегом всё требуемое принесут. Отдельно хорошенько упаковал две бутылки «Столичной» с винтом да пару нераспечатанных упаковок цветной обращаемой фотоплёнки «Орво-фильм».
Только присел подумать, что я ещё забыл, как звонок в дверь. Открываю – Виталий стоит, на меня вопросительно смотрит, в руках мою записку держит.
– О, Виталий, хорошо, что ты так рано пришёл. Пойдём, я тебе одну удивительную вещь должен показать. Думаю, что там ответ на многие наши вопросы находится.
Я его за руку взял, и как он ни пытался мне что-то объяснить, я на все его вопросы и замечания внимания не обращал, а буквально силой на шестой этаж затащил да к двери в знакомую уже квартиру подвёл. Долго после звонка ждать не пришлось. Дверь хозяин открыл, уже не первой молодости человек, ссутулившийся, с абсолютно седыми висками, но ещё тёмной, хоть и с проседью шевелюрой.
– Простите, пожалуйста, за вторжение, – сказал я, оттесняя немного хозяина в сторону и показывая Виталию на стройный ряд малюсеньких блюдечек, всё так же выстроившихся на полу. – Как ты думаешь, для чего всё это здесь стоит?
Пока я вопрос задавал, в прихожую супруга хозяина вышла, вытирая руки. Видимо, ужин готовила, а тут мы явились.
– Вот давай у хозяйки и спросим, – воспользовался я такой возможностью.
– Так я вам уже объясняла, что это мы сверчочков и тараканчиков подкармливаем, а то их все морят, а они такие милые, мне их жалко.
На Виталия было страшно смотреть. Он тяжело задышал и начал покрываться краской; я уж испугался, как бы его кондратий не хватил. Но он ничего, с собой справился, резко повернулся и по лестнице вниз побежал. Я его с трудом догнал.
– Ваня, ты вроде сегодня уезжаешь? – спросил он, отдышавшись.
– Да, думаю часов в девять из дома выйти, а что?
– Я тебя тогда беспокоить просьбой обежать все квартиры, чтобы предупредить членов кооператива об экстренном собрании, не стану, но в восемь спустись на несколько минут, а то вдруг кворума не будет. – И он побежал в квартиру на нашем этаже, в которой одна очень активная женщина жила.
Через час я был полностью собран и мог бы уже спокойно на вокзал ехать, но было ещё рановато. Вот и сели мы чайку на посошок попить. В восемь всей семьёй к подъезду спустились. Народу на удивление много собралось, почти весь дом. С ноги на ногу переминались, волновались, значит, да коротко так переговаривались. Видимо, нагнали на всех страху те, кто квартиры обегал.
Как только ещё несколько человек спустились, Виталий мне слово предоставил. Я коротко рассказал историю с мусором, а затем уже поведал про блюдечки и тарелочки с подкормкой для нечисти, которая нас уже который месяц мучает. Я думал, что ещё немного – и эту даму побьют, но Виталий быстро инициативу перехватил – опытный, значит, аппаратчик – и попросил резолюцию зачитать, которая, как оказалось, уже подготовлена была. Там говорилось, что в случае любого нарушения жильцами данной квартиры общественного порядка они будут автоматически исключены из числа членов кооператива, а саму квартиру кооператив выставит на продажу. Причём для этого даже новое собрание созывать не придётся, всё на автомате произойдёт. Практически единогласно собрание за это проголосовало, и все по домам разошлись.
Надя лениво пыталась доказать, что она обязательно должна меня прямо до поезда проводить. Я так же лениво пытался убедить её, что ехать ночью на вокзал с маленьким ребёнком не следует. В общем, так вот поговорили немного, и я отправился в долгий путь с большим чемоданом в одной руке, поменьше – в другой и с привкусом помады на губах.
Глава восьмая
6 ноября 1973 года (продолжение)
Вышел я из дома с двумя чемоданами и понял, что до метро так буду долго добираться. Один чемодан даже чемоданом назвать было сложно – так, чемоданчик малюсенький, почти невесомый. Зато другой был нормальным, и руку он успевал оттянуть, пока ноги десяток шагов делали. К счастью, вдали появился автобус, на котором я зарекался ездить, – ну, тут я поднапрягся и к остановке вместе с ним подтянуться успел. Залез внутрь, никак отдышаться не могу, а автобус уже к метро подрулил.
Добрался я до подземного поезда, пересадку с «Белорусской-радиальной» на Кольцевую линию совершил, нормально вроде всё было, а вот по Киевскому вокзалу к поезду нашему, да ещё к восьмому вагону, перебежками добирался. Что у меня в том чемодане лежало, одному нечистому, наверное, было известно. «Кирпичей, что ли, туда моя благоверная напихала?» – промелькнуло в голове, но эту мысль я сразу отбросил, ведь сам вместе с ней чемодан укладывал. Хорошо, я задолго до подхода основных сил нашей группы на вокзал прибыл, а то неудобно было бы, слабосильным меня могли посчитать.
Поезд уже у перрона стоял, а вот пассажиры только-только к нему подтягиваться начали. Надежда, бодренькая и весёлая, стояла около вагона. С удовольствием посмотрела, как я свой чемодан к вагону подволок, и, узнав мою фамилию, объявила, что еду я в четвёртом купе, на верхнем шестнадцатом месте и что один из моих попутчиков только что на своё место проследовал.
Поднялся я в вагон, а оттуда на меня сразу горячим воздухом дохнуло. В купе настоящая африканская жара стояла, я даже удивился, как там вообще находиться можно и как мы в такой атмосфере куда-то поедем. На нижней полке с правой стороны сидел благообразного вида гражданин: седовласый, немолодой значит, безусый, безбородый, обычный такой. Представился: Виталий Петрович, фамилию называть не стал. Ну и я сказал, что меня зовут Ваня, вроде как познакомились. Я чемоданы под нижнюю полку определил да напротив него присел, оглядываясь. Вагон в хорошем состоянии оказался, чистый, к длительному переезду располагающий, но жара…
Только я на улицу выйти вознамерился, как в коридоре послышались шум и громкие голоса. «Вроде знакомые», – подумал я. И действительно, в купе вначале заглянул, а затем и вошёл Вадим, из ВиВов который. А следом за ним молодая, стройная, высокая, чуть ли не одного роста с Вадимом, коротко стриженная блондинка (интересно, натуральная или крашеная?) проследовала. Как оказалось – жена. «Не смог от неё отбояриться, – подумал я. – Решила, наверное, на месте разобраться, с кем её горячо любимый муженёк в одном купе сутки находиться безвылазно будет». А супруга Вадима двух мужчин увидела, успокоилась, шутить тут же начала, что если и четвёртый «постоялец» тоже мужчиной окажется, то можно будет всех святых выносить из-за храпа.
Вадим рассердился не на шутку:
– Света, ты что же такое говоришь? Люди могут подумать, что я храплю невыносимо.
– Да нет. Это я так, к слову пришлось.
– К какому слову? – начал заводиться Вадим.
Не знаю, как далеко бы зашла их перепалка, но тут в купе заглянул Виктор:
– Привет! Правильно я угадал, здесь вы. Только в вагон зашёл – слышу, ты где-то поблизости разоряешься. Что опять не поделили?
– Да всё у нас нормально, – быстро-быстро заговорила Светлана, – не знаю, почему он опять к моим словам придираться начал.
В купе из-под приподнятой в знак приветствия руки Виктора ещё одна женская головка заглянула:
– Всем привет! Светик, солнышко, сколько лет! Давненько с тобой не виделись. Ты всё такая же очаровашка. Пойдём на перрон, покурим, пока наши мужики свои вещи будут убирать да постели раскладывать.
Виктор посторонился, и протянутая женская рука буквально выдернула Светлану из купе.
– Не знаю, чем всё это закончится, – пробормотал Вадим, укладывая свой тёмно-коричневый, изготовленный из мягкой кожи, новенький чемодан под сиденье.
Виктор продолжал стоять в дверях, и на его лице отчётливо читалось сожаление, но при этом мне показалось, что в его глазах промелькнуло то ли удовлетворение, то ли скрытая радость. «Непростые у этой четвёрки, однако, отношения, – подумал я, – хотя какое мне до них дело».
Виталий Петрович, чтобы никому не мешать, вышел в коридор, а я начал заправлять свою постель. Быстренько с этим разобрался и отправился на перрон – надо перед сном накуриться, чтобы ночью не вставать, да заодно прохладой насладиться. Раза три я быстро-быстро затянулся и, почувствовав удовлетворение, начал рассматривать тоненькую струйку дыма, поднимающуюся от сигареты, а затем перевёл взгляд на её тлеющий кончик, пытаясь уловить мерцающий внутри неё огонь. «Что-то многовато я стал курить, – вновь затянувшись, подумал я, – уже и утро начинаю с сигареты. Не дело это, попробую в поездке себя ограничить». Понимал, конечно, что это просто благие намерения, но так приятно было помечтать, что смогу сдержать себя и хоть ненамного, но сократить количество выкуриваемых сигарет, что даже мысленно улыбнулся.
Я бросил взгляд на часы: до отправления поезда оставалось чуть больше пятнадцати минут. На улице, несмотря на позднее время, было очень тепло, из вагона я выскочил в одной тенниске, но только несколько секунд ощущал желанную прохладу, а затем это приятное ощущение куда-то испарилось. Возвращаться в купе особого желания не было, и я начал оглядываться вокруг.
Вдоль состава в обе стороны тоненькими ручейками перемещались люди. В сторону локомотива шли быстрым шагом пассажиры с вещами в руках. Вот и Дима у нашего вагона остановился. Один пришёл, без провожатых. С Надеждой коротко переговорил, она ему, наверное, объяснила, в каком он купе да на каком месте ехать должен, и он в вагон поднялся. Буквально следом за ним Наталья появилась. Её сразу двое провожали, люди пожилые, мужчина и женщина. «Родители, скорее всего», – подумалось мне. Мужчина тащил большой чемодан, тяжёленький, судя по тому, как он его в вагон втаскивал. Вот и эта троица в недрах вагона скрылась, а народ всё подходил и подходил. Навстречу им, уже не спеша, возвращались провожающие, которые не стали дожидаться отправления поезда. «Удивительно даже, – рассуждал я про себя, – ведь завтра праздничный день, поэтому спи не хочу, а люди домой спешат».
А вот у меня начинается отпуск. Целых тридцать дней мы будем плавать по морям-океанам, смотреть то направо, то налево, как нам гиды прикажут, любоваться на заморские красоты. Интересно, когда я вот так, совсем безмятежно, последний раз был в отпуске? Посчитаем. Итак, впервые это произошло, когда мы с Надеждой поженились и отправились в свадебное – так это мои родители назвали – путешествие в Молдавию, к маминому двоюродному брату в гости. В Тирасполе, что на берегах Днестра расположен, дядя Женя жил, но мы оттуда буквально на следующий день сбежали в Одессу. Причина для нашего бегства была очень даже уважительной, но это совсем другая история. В Одессе нам удалось оторваться по полной. До сих пор приятно вспомнить. Затем, в сентябре следующего года, мы в Крыму, в Коктебеле, пару недель провели. Там тоже здоровски погуляли. Специфически, конечно, поскольку Надя уже беременной была и весной Михаила родила, но всё равно на славу отдохнули. Вот и всё. С отпусками пришлось завязать.
Ой, да что это со мной! Совсем запамятовал, я ведь потом в Финляндию на девять дней скатался, а ещё через год по Югославии две недели ездил, всю страну почти посмотрел, в столицах всех её союзных республик побывал, да к тому же пару дней на Адриатике, в Будве, на песочке прибрежном провёл. Ну, эти-то две поездки с комсомольским активом были, поэтому отдых с пьянками перемежался, но всё равно какой-никакой, а отдых это был. А уж впечатлений я столько наполучал, что надолго хватило, в отличие от Надежды – вот она действительно спину не разгибает, так что мне грех жаловаться. Практически каждый год я хоть на какое-то время, но от дел домашних и рабочих отвлекаюсь. Правда, вот так жить целый месяц на судне, рассекая воды Средиземного моря и совмещая это с осмотром всемирных достопримечательностей, мне ещё не доводилось.
Тут чей-то разговор, до ушей моих донёсшийся, отвлёк меня от приятных воспоминаний. Неподалёку я заметил две женские фигуры. Светлану сумел распознать, а вот стоящую рядом с ней миниатюрную девушку видел впервые. Она была настолько небольшого росточка, что едва доставала своей собеседнице до плеча, поэтому и говорила глядя на неё снизу вверх. Распущенные иссиня-чёрные волосы – «как воронье крыло», вспомнилось мне любимое мамино выражение про цвет её собственных волос – спускались почти до поясницы. Черты лица были тоже мелкие, но удивительно приятные. Наверное, это была владелица той руки, которая уволокла Вадимову супругу в коридор. Когда я вышел из вагона, то их не видел, скорее всего, они подошли только что, продолжая начатый разговор. Увлечённые им, они никого вокруг не замечали, вот и на меня не обратили ни малейшего внимания. «Стоит тут какой-то, сигарету в руках крутит. А и пусть стоит, он нам не мешает», – так, наверное, они думали, если вообще что-то думали обо мне. Что я сосед их мужей по купе, они вряд ли осознали, видели-то меня мельком, да и то при другом освещении, в другом окружении. Девушки ни капельки не стеснялись использовать ненормативную лексику, поэтому я излагаю их беседу, заменяя нецензурные выражения литературными синонимами.
– Светка, милая, ну что ты всё время его дразнишь, над ним подтруниваешь? Видишь ведь, что он злится. Зачем тебе это нужно?
– Ника, дорогая. Скажу тебе прямо: надоел он мне хуже горькой редьки. Поверь, это так. Иногда хочется послать всё к чёртовой матери и уйти куда глаза глядят.
– И куда это ты, Светочка, пойдёшь, интересно? В ансамбль тебя больше не возьмут, там на нашем месте молодые красотки богатеньких пленяют. А, понимаю! Ещё панель имеется. Хочешь снова там оказаться?
– Ника, ты что, сбрендила? Когда это я на панели была?
– Ах, простите. Конечно, конечно. Ты просто по рукам тогда ходила, и тебя или дарили, или за долги отдавали, или просто так с друзьями делились. Хорошо, Вадим всё это не видел. Его Виктор, который начал за мной ухлёстывать, на наше выступление притащил, вот он там на тебя и запал. Он с тобой познакомился как с невинной, слегка глуповатой девушкой, эту роль ты тогда великолепно сыграла. Знал бы твою подноготную, вряд ли бы ты сейчас тут стояла. Ну а теперь, голубушка, если не перестанешь глупостями заниматься, тебе останется одна прямая дорога – на эту самую панель.
– Да понимаю я всё сама, не хуже тебя, но не могу больше так. Он живёт своей бурной жизнью. Вот опять в круиз этот плывёт, а меня посадил дома – сиди и не рыпайся. Ты говоришь: у тебя всё есть, смотри, квартира какая, все подруги от зависти чуть не помирают, и денег сколько хочешь, а уж о нарядах я вообще молчу. Не отрицаю, но в квартире этой я одна целые дни, клетка это золотая, а не дом. Деньги? Действительно, сколько попрошу, столько и получаю, только за всё отчёт требуется, о каждой потраченной копейке следует доложить, куда да зачем. Наряды? Да на хрен они, эти самые наряды, мне нужны, если я из дома почти не выхожу? Вот в круизе этом я бы оторвалась… Так нет, он плывёт, а я опять дома одна остаюсь, а он там молодых щупать будет.
– Свет, ты меня удивляешь, право слово. Да пусть они там хоть весь корабль перещупают, как в народе говорят – не измылятся, лишь бы заразу какую домой потом не приволокли. Они же шёлковыми вернутся, вину свою ощущая. Это же самое то, что нам нужно – чтобы мужик себя виноватым чувствовал да в душе себя за это корил. Вот ты говоришь, что он плывёт, а тебя с собой не взял. Да знаешь ли ты, во что им этот круиз обошёлся? Мне мой на ушко шепнул – я аж ахнула. Такие деньжищи! Да и потом, пусть они там себе развлекаются, а мы здесь без их жёсткого контроля почти месяц сами отрываться будем. Так что успокойся, мы тоже отдохнём, я тут такое придумала…
Ника встала на цыпочки, но всё равно не дотянулась до уха подруги, поэтому обхватила руками её шею и силой наклонила к себе, а затем что-то прошептала ей на ухо. Что-то, по-видимому, такое, что даже здесь, в этом шуме и гомоне вокзальном, остереглась вслух произносить.
Светлана помолчала секунду, а затем захохотала в голос:
– Ну ты даёшь, Ника! Надо же такое придумать.
В этот момент и мужья их на перроне появились. Сигареты достали и к жёнам своим направились. Я решил, что нечего мне тут дальше с безучастным видом стоять, и потихоньку начал в сторону двигаться, как бы ноги разминая, да так и переместился на десяток метров, поэтому не знаю, чем там дело закончилось. «Вот ведь, со стороны посмотреть – всё у них благопристойно, а оказывается, если чуть глубже копнуть, такое творится, – подумал я. – Хотя не моё это дело, и мне от того, какие там страсти кипят, не холодно и не жарко».
Народ по перрону всё так же туда-сюда сновать продолжал, но только теперь всё больше на выход, а к поезду лишь некоторые опаздывающие спешили. Посадка заканчивалась, об этом и радио привокзальное громко и чётко, даже как-то непривычно чётко, известило: мол, поторапливайтесь, господа хорошие, всего пять минут вам на раздумья осталось, пора и честь знать.
Все в вагон залезать стали, ну и я к лесенке, внутрь ведущей, направился. А там опять жара с духотой меня встретили. В коридоре-то хоть все окна открыты, дышать более-менее можно, а вот в купе… Я к окну – а оно заклеено напрочь, и надпись: «Окно не открывать, запечатано на зиму». Мне сразу грустно стало, и я надумал забраться на свою верхотуру, может, там попрохладней будет. Зря надеялся, там ещё жарче оказалось. Но снова вниз спускаться не захотелось, и решил я поскорее заснуть, во сне ведь всё по-другому, нежели наяву, может, и жара там не так ощущаться будет. Глаза закрыл и заснул сразу же, как на заказ.
Глава девятая
7 ноября 1973 года
Проснулся я оттого, что мне показалось, будто в воде барахтаюсь, но никак из неё выбраться не могу. Голову от подушки оторвал, а они – и голова, и подушка – обе мокрые, простыню же как будто в речку окунули, да так, не выжимая, на полку и бросили. Ничего себе, это я, оказывается, вспотел так. В купе как в парилке, только что пара не видно. Темно, но у меня глаза зелёные, может, я от этого в темноте ориентироваться более или менее способен, поэтому сумел рассмотреть, что все спокойно спят и никто, ещё раз повторяю, ни один человек не храпит. Вот, думаю, повезло, а то, бывает, попадётся единственный храпун на всю компанию и никому спать не даст. Как с такими в семьях справляются, не понимаю.
С трудом я из купе выбрался – закрыли его так, будто осаду врагов решили пересидеть: и на замок, и на цепочку. Вышел в коридор, а там благодать. Все окна открыты, по коридору ветерок гуляет, всю духоту, которую вагон за жаркий солнечный день накопил, он оттуда вытянул да на простор отправил. Прошёлся я по коридору туда-сюда, смотрю, все до единого купе приоткрыты. Везде люди спящие виднеются, кое-откуда храп доносится, ненавязчивый такой, стуком колёсным забиваемый, но всё же храп. А из одного купе такое амбре вырвалось, что чуть ли не нос пришлось заткнуть. Терпеть не могу запаха пота. Мужской-то ещё куда ни шло, а вот женский встречается такой, что его мало кто вытерпеть может. Я так точно не из их числа. Я бы от такой вонючки непременно сбежал, хотя любовь такая странная штука, что иногда заставляет мириться совсем уж с непотребными делами. И это я точно знаю. Ещё раз порадовался, что у меня попутчики нормальными оказались. Нет, я их, конечно, не знаю совсем, может, у них другие недостатки имеются, но то, что не храпят, это точно, и пóтом от них, даже в таком состоянии, в каком мы оказались в этой раскалённой и душной каморке, купе я имею в виду, всё равно не пахнет.
Стою у окошка, лишь сверху приоткрывающегося, и думаю: вот какую умные люди конструкцию изобрели грамотную. Дует лишь вдоль стены, а народ, в вагоне находящийся, лишь ветерком лёгоньким, по коридору гуляющим, овевает. На часы глянул – о, уже пять с лишним. Знаю, больше не засну, мне всегда четырёх часов для сна хватало, а сегодня я более пяти проспал, ну а поскольку вчера ни в одном глазу не было, значит, накануне устал очень.
Долго я так стоял, думал неизвестно о чём, поскольку от тех дум ничего в голове не осталось. Достоялся до тех пор, пока из других купе люди не начали выходить. Тут уж мне пришлось к стенке прижиматься, чтобы народу, по своей надобности по вагону проходящему, не мешать. Проводница по купе пробежала, предупредила, что состав вот-вот к какой-то узловой станции прибудет, а там санитарная зона, поэтому все туалеты она закроет. Тут народ резко оживился, и в обоих концах вагона выросли очереди с полотенцами в руках.
Проснулись обитатели и нашего купе. Я в него даже заходить не стал, пока оттуда всю духоту и сырость не выдует.
– Слушай, Ваня, – обратился ко мне Вадим, – ты не знаешь, у нас что, крыша протекает? Почему у меня вся постель мокрая?
– Так это кто-то запечатал купе и нас в нём, как кильку в консервной банке. В нём и без того жара и духота была, а тут ещё мы надышали. Вот пота с нас столько и натекло, что выжимать простыни с наволочками надо. Я только-только в себя начал приходить, а ведь уже два с лишним часа у открытого окна проветриваюсь.
Пока я всё это ему говорил, на пороге купе появился Виталий Петрович. Он нам улыбнулся, головой кивнул в знак приветствия и направился в сторону ближайшего туалета.
– Ты видел? – спросил Вадим. – Он же совершенно сухой. Для его организма, наверное, духота с жарой самое то, вот он нас и запечатал. Слушай, если так же и на судне будет, я помру. Жару и духоту совсем не переношу.
– Переносишь ты всё, не волнуйся. Вон спал как. Ровно восемь часов продрых, а не разбудила бы проводница, так и продолжал бы спать. А я в пять встал, поскольку спать в таких условиях никак не мог.
Мы ещё, наверное, долго спорили бы, стоя у открытого окошка, кто больше жару не переносит, но тут с верхней полки прямо в коридор высунул свою голову Виктор.
– О чём спор? Хотите, руки разобью за половину выигрыша?
