–Танцевать, Боря! – вскакиваю с диванчика и тяну друга в самую кофейную гущу.
На танцполе не протолкнуться.
Мы здесь все, как селедки в банке с душком: потные, вонючие, мокрые и слизкие.
Но это совершенно не мешает нам с Борей зажечь!
Наши танцы – гибрид из моих профессиональных классических па и Бориного мужского стриптиза из какого-нибудь малоизвестного пригорода.
Но выглядим мы всегда шикарно!
Сельский Бурлеск на гастролях!
Тремся с Борей попами, а руки друга незатейливо проходятся по моей груди. Такое я могу себе позволить только с ним. Потому что мой парень – ревнивый собственник и мне ни раз от него прилетало за такие откровенные танцы. Мне кажется, Матвей ревнует меня даже к балетному станку.
А вот Боря имеет статус «неприкосновенности», потому что все в группе считают, что Бориска – гей.
Если честно, я бы хотела, чтобы так оно и было, уж больно нравятся мне наши с ним жаркие танцы!
Потому что танец – моя жизнь. Я не представляю себя настолько наполненной и цельной в чем-то другом, только в танце. Танец добавляет в мою жизнь новые ощущения, спрятанные глубоко внутри, дает возможность стать кем-то иным, свободным.
Танец – это моя душевная музыка, а каждое движение – его нота. Любой танец звучит по-разному, с присущей только ему громкостью, ритмичностью, тональностью и ладом. Танец – мой наркотик, и подсела я на него давно, еще в детстве.
– Нравится жопой крутить, да, киска? – дергаюсь, когда мою талию обхватывают руки Матвея. – Свободен, – нахально кивает Борису и прижимает меня к себе теснее.
– Ты чего, Мот? – отшатывается Боря и непонимающе смотрит на парня.
– Мне просто не нравится, как танцует моя женщина.
– Если тебе не нравится, как танцует твоя женщина, возможно, эта женщина не твоя? – продолжает Боря, а у меня опускается челюсть, как у скелета из кабинета биологии.
– Боря, нах** пошел, умник недоделанный, – зло цедит Свирский.
Ошарашенно смотрю на Матвея. Здесь, в полумраке задымленного клуба, я отчетливо различаю расширенные зрачки, расфокусированный взгляд и то самое выражение лица, которого боюсь: агрессивное, животное, необузданное.
–Заканчивал бы ты, друг, с этим. Совсем на голову отбитым становишься. Юль?
– Че ты сказал? Боря, свалил бы ты, нахрен, скорее, а то некому будет завтра бабушек Аллилуей в церкви развлекать, – Матвей дергается в сторону друга, точно озлобленный бык на корриде.
Бросаюсь вперед и встаю между парнями. Я не хочу, чтобы мой друг пострадал из-за меня, сегодня я и так лишила их заработка.
– Боря, всё нормально. Мы разберемся, – умоляюще смотрю на друга.
Иди же, ну.
У Бори раздуваются крылья носа, сжаты кулаки, и весь он предельно собран, чтобы дать отпор. Но силы-то не равны.
Свирский – здоровый бычара, а Боренька – худой циркуль с меня ростом.
– Лучше беги, Боря, – провоцирует его Мот, нахально складывая руки на груди, – защитник хренов.
Прикрываю на секунду глаза. Вот же придурок!
– Борь, – прошу друга.
Переводит взгляд с меня на Матвея и обратно.
Жду.
«Уходи, уходи, уходи», – мысленно посылаю ему сигналы.
Сомневаясь, Боря еле заметно кивает, разворачивается и уходит в сторону нашего столика.
Выдыхаю.
Поворачиваюсь к своему неадекватному парню и собираюсь уже разнести его к чертям, но не успеваю, потому что Мот грубо хватает меня за подбородок, больно вдавливаясь в него большим пальцем.
– Всем так открыто себя предлагаешь, да, Юляшка? – по моей спине пробегают мурашки, только не от удовольствия, а от страха. – А мне не даешь, – впивается в кожу шеи, жестко втягивая ту в рот.
Сволочь, опять оставит засос.
А у меня экзерсис в понедельник у Смелковского, который и так меня не жалует.
– Отвали, – хочу оттолкнуть Свирского, но Матвей мертвой хваткой удерживает запястье, отчего то начинает саднить.
– Куда собралась? Опять динамишь?
– Отпусти. Ты делаешь мне больно, – пытаюсь выдернуть руку, но тщетно.
– До каких пор ты будешь держать меня на голодном пайке, а, Юляшка? – скалится Матвей, нервно шмыгая носом.
– До тех, пока не перестанешь мне врать. Ты опять под чем-то, Мот? – толкаю его в грудь. – Ты обещал.
– Я чист. Ты задолбала меня контролировать, – толкает меня в ответ.
Я оступаюсь, но клубное месиво не дает мне упасть. Меня кто-то ловит, и я незамедлительно срываюсь прочь, пока мое тело свободно.
– Юль, – слышу, как орет Свирский, – да твою ж мать!
Выбегаю из прокуренного душного помещения, и тело моментально холодеет. На улице конец мая, но в Москве вечерами прохладно. Обнимаю себя руками и радуюсь, потому что в заднем кармане комбинезона нащупываю телефон.
Набираю Борю и молюсь, чтобы друг с абсолютным музыкальным слухом расслышал среди бьющих басов мой звонок.
– Юлька, ты где?
Слава Богу!
– Боря, я на улице, у входа. Забери, пожалуйста, мою рубашку и рюкзак, – умоляюще прошу друга, – только Свирскому ничего не говори.
– Понял, жди.
Отхожу подальше от курящих. Завистливо смотрю и мечтаю вдохнуть свой любимый чернично-ванильный десерт.
Мне нужно успокоиться.
*катка – партия в компьютерную игру.
Глава 4. Юля
– Пссс, Юлька, – слышу, как зовет меня Алка, но не рискую отвечать, потому что Смелковский опять недобро на меня поглядывает.
–Так, стоп-стоп-стоп! – шлепает в ладоши Александр Маркович. – Наталья Владимировна, давайте еще разок со второй репризы, ну никуда не годится! Хуже пингвинов! – обращается к нашему концертмейстеру Смелковский, а по залу проносится недовольный гул несогласия.
Потому что Александр Маркович Смелковский – садист классического танца! Он реально измывается над нами, забывая, что мы – современники, а не классисты. Он дерет с нас не три, а все четыре шкуры, но больше всех достается почему-то мне.
Я не знаю почему Смелковский меня не взлюбил еще с первого курса. Только по его дисциплине «Методика классического танца» у меня проблемы, а по всем остальным я примерная хорошистка. И как вспомню, что нам с ним сюивить* до конца учебы, так каждый раз вздрагиваю.
Я терпеть не могу классический танец! Возможно, я бы лояльнее к нему относилась, если бы вел эту дисциплину кто-нибудь другой.
Я терпеть не могу классический танец и Смелковского тоже! Будь он проклят со своими батманами и арабесками!
– Внимание! Прэпарасьон! И… пятая позиция, томбэ** с полуповоротом сюр ле ку дэ пье,*** – орет этот садюга, а по залу вновь раздается гул возмущения.
– Что за бунт? Шевелите своими жирными задницами!
Ну что за придурок сказочный, а?
Да в нашей группе ни одной девочки больше 55 кг нет, ну что он несет?
Ненавижу!
– Юлька, – шепчет Алка, – ау, Сурикова!
– Ну? Чего тебе? – не разжимая губ, спрашиваю подругу.
– А где у Мота сейчас занятия, знаешь?
Свирский–то ей зачем сдался?
– Не знаю, – грубо отвечаю и делаю поворот. – И знать не хочу.
– Воу, в королевстве не все спокойно? Поругались, что ли? – не унимается Алка.
– Сурикова! – ну вот, а попадает, как всегда, мне. – Я смотрю, вы у нас лучше всех подготовлены, что даже во время экзерсиса поболтать успеваете? – довольно выплевывает Смелковский, будто только и ждал, за что можно зацепиться. – Тогда будьте так любезны, расскажите всем нам, как должны работать руки во время исполнения томбэ с полуповоротом сюр ле ку дэ пье от палки?**** Кстати, этот вопрос будет на теоретическом экзамене. Ммм? Мы все ждем, Сурикова.
Вот гад.
В одном месте я знала, как должны работать руки от этой долбанной палки.
Бросаю на Алку убийственный взгляд и мысленно расчленяю подругу. Из-за нее мне снова влетело. Подруга виновато пожимает плечами и пытается сдержать рвущуюся наружу улыбку.
Ничего, Рюмина, попросишь ты у меня списать лекцию по «Истории культуры». Фигушки!
– Стыдно, Сурикова, очень стыдно, – деланно печалится изверг, а сам, наверное, ликует. – Не знаете и другим мешаете заниматься. Продолжаем, – хлопает в ладоши и победно улыбается своей рыжей физиономией.
Ржавый садюга! Достал!
***
Еще тридцать минут Смелковский мучает нас на палке, а потом гонит на середину зала.
У меня отваливается всё, особенно спина, но я терпеливо сжимаю зубы и собираю в себе остатки сил, чтобы этому ржавому козлу не к чему было придраться!
– Сурикова, – хлопает по спине садюга так, что я подаюсь корпусом вперед.
Когда он успел подобраться так тихо и незаметно? Ну что опять ему от меня нужно?
– Что с вашими руками, почему провисают локти?
Да потому что я устала от ваших нудных занятий и вечных придирок!
Спокойно, Сурикова, помни, что тебе еще ему экзамен сдавать.
Смелковский, пристроившись со спины, обхватывает мои руки и разводит в стороны. Он так омерзительно близко, что я собранным пучком волос чувствую его рыжую бороду.
Меня сейчас стошнит!
– Сурикова, от вас разит за километр. Вы опять курили? – шепчет на ухо Смелковский так, чтобы услышала только я.
Напрягаюсь всем телом и перестаю дышать.
На черта он так близко?
Вспоминаю про засос Матвея и боюсь, как бы под тонной тонального средства слишком проницательный препод не заметил еще и его, ведь тогда этот ржавый батманщик нажалуется декану о моем неподобающем студенту Института искусств поведении. А я и так там одна из первых в очереди по получению пиздюлей.
С-стабильность!
– Что-то для километра вы слишком близко ко мне стоите, – огрызаюсь я.
Ну вот, не сдержалась. Оно само как-то получается.
– Дерзишь? Ну-ну. На экзамене я посмотрю, куда денется твоя смелось. Работаем!
Да что он прицепился ко мне?
***
– Да погоди ты! – где-то сзади вопит Алка.
Я несусь по рекреации, расталкивая всех на своем пути.
На воздух!
Внутри меня полыхает огнем, и, если я сейчас не покурю, точно взорвусь!
– Да успокойся ты уже, – подруга ровняется со мной, и теперь мы несемся вместе.
– Не могу! Я ненавижу его! Че он хочет-то от меня? Прицепился, как репейник к жопе.
– Может, тебя хочет? – хохотнув, выпаливает подруга.
Резко останавливаюсь и с распахнутым ртом поворачиваюсь к Рюминой.
– Закрой рот, Сурикова, а то продует. Я серьезно. Может, ты ему нравишься, а он не знает, как к тебе подступиться, – пожимает плечами Алка.
– Фуу, – только она могла до такого додуматься, – он же старый и… рыжий, – морщусь, вспоминая его редкие рыжие волосики.
– А что, старому и рыжему, думаешь, не могут нравиться хорошенькие девочки? И не такой уж он и старый, ему сорок пять. И если снять с него лосины и сбрить эту козлиную бородку, может, он будет ничего! – хохочет Алка.
– Вот именно, что даже после всех этих манипуляций, он так и будет ничего из себя представлять! – теперь мы хохочем вместе, и я уже не так паршиво себя чувствую.
– Какая ты жестокая!
– Но я не страдаю от этого!
Мы заворачиваем за корпус туда, где обычно курят студенты. Здесь всегда очень шумно и хайпово. И именно здесь можно узнать самые свежие сплетни и новости.
– Так что там в вашем королевстве? – Алка бросает спортивный рюкзак на землю и достает свой черный вейп.
У нее каждый раз новые вкусы, а вот я за стабильность, поэтому вдыхаю свою любимую ванильную чернику и чувствую, как начинаю расслабляться.
Каеееф!
– Ничего, как обычно, Алл, поцапались, забей.
Все выходные Свирский насиловал мой телефон сопливыми сообщениями. А вчера вечером курьер притащил длинные бордовые розы от него. Ну такие, знаете, с которыми обычно селфятся в зеркало для инстраграм с надписью «Любимый подарил».
Только вот я терпеть ненавижу розы, особенно бордовые, ассоциирующиеся у меня с бархатной обшивкой для гроба.
И об этом я тоже говорила Моту. Но он все равно каждый раз присылает именно их.
– А зачем тебе надо было знать, где у него занятия? – затягиваюсь и медленно выдыхаю, рассматривая, как Алка взбивает свои короткие волосы, придавая объем.
– Да нужен мне твой Свирский, – пренебрежительно фыркает Рюмина, – меня другой персонаж из его группы интересует, – загадочно улыбается подруга.
Интересно.
Это точно не Боря, у Илюхи девушка есть, Берг мог бы зацепить Рюмину, но он учится на курс младше, тогда остается один.
Да ладно?
– Ветер? – округляю глаза и неверующе смотрю на подругу.
– Фу, Сурикова, закатай глаза обратно, ты похожа на бешенную тарашку.
– Ты серьезно, Ал? Он же торчок.
– Но обаятельный торчок, согласись? – смеется моя обезбашенная подруга.
– Да Боже! Ал! Тебя нравится Сева? Поверить не могу, – сокрушаюсь в шоке я.
– Ты видела его тело? Он же сам Бог!
– Ага, Бог Бафомет,***** точно! – соглашаюсь я.
– Аполлон! – спорит Рюмина.
– Аполлон не наркоманил, – хохочу, забавляясь нашим бестолковым разговором.
– Ты не можешь этого знать. И к тому же, Аполлон был покровителем искусств и олицетворением мужской красоты. Всё сходится!
И ведь не поспоришь.
Сдаюсь.
Бесспорно, Сева – привлекательный парень, возможно, он даже самый яркий персонаж в группе, но лично меня такие особи не впечатляют. Слишком смазливый снаружи, но уродливый внутри. Вокруг Севы всегда вьются толпы девчонок, заглядывающих ему прямо в рот и мечтающих, чтобы на их «клавишах» этот подонок сыграл. Неужели моя Алка тоже записалась в его фанатки?
– А если серьезно, Ал?
Шутки шутками, но Ветров – далеко не тот экземпляр, рядом с которым я хотела бы видеть свою лучшую подругу.
С Аллой Рюминой мы познакомились на вступительных испытаниях. Ее сложно было не заметить: яркую, короткостриженую брюнетку с сексуальной ухмылкой. Она обращала на себя внимание всех поступающих, да и экзаменаторов, не сомневаюсь, тоже! Ее громкий, заводной смех разносился по всему тренировочному залу!
А что она творила на паркете!
Серьезно, у меня случилась эстетическая кома, когда я увидела Алкин чувственный Вог под хаус-мелодию. Я такого никогда не видела.
В моей Астрахани, откуда я родом, так не танцуют, да и вряд ли знают даже само направление Вога.
Я тогда еще подумала, что мне со своим контемпом здесь ловить нечего, но поступила!
Я стояла за кулисами с широко открытым ртом, когда мимо меня изящной подиумной походкой проплыла Алла, бросив свое коронное рюминское: «Прикрой рот, а то продует!»
Так и подружились!
За три года обучения, куда мы только с Рюминой не вляпывались, из каких только переделок не выкручивались, но нужно отдать Алке должное, у нее всегда оставалась голова на плечах, при всем ее раскрепощенном и бунтарском характере. Она знает, когда нужно остановиться, где улыбнуться, а кого послать на хрен. Рюмина всегда мне казалась старше своих лет, опытнее, да и выглядит она убедительнее и взрослее. Не знаю, возможно, это из-за ее короткой беспорядочной стрижки, возможно, из-за ее сексуального хищного взгляда, которым она одаривает тех, кто ей выгоден.
Вот поэтому за бухлишком всегда ходит она.
Потому что мне не продают! И постоянно просят документ, который я благополучно забываю.
Я так, как Алка, не умею. Если я отрываюсь, то теряюсь в ощущениях, где нужно смолчать – мой язык существует отдельно от моего мозга!
– А что? Мне с ним траву не курить. А для здоровья такое тело грех не пользовать! – подмигивает подруга, а я обреченно качаю головой.
И сколько бы неутешительных доводов я сейчас не привела, Рюмина все равно сделает по-своему.
Впрочем, я сама такая, че уж.
– Лучше бы ты запала на Берга. Хороший парень, – недовольно бормочу подруге.
– Слишком хороший. Жаль, что мое тело не выбирает, кого ему хотеть, – философски заключает Алла.
– А душа? – интересуюсь.
– А о душе мне еще рано задумываться, – надевает свою черную кожаную косуху, – подумаю о ней лет так в сорок!
Ну не знаю…
Может, я слишком романтична, но для меня важно, чтобы не только мое тело выбирало и хотело, но и сердце. У Алки разнообразная личная жизнь, а вот у меня дальше глубоких поцелует и поглаживаний с Мотом не заходило.
И если в свои двадцать я еще девственница, это не значит, что я отношусь к ней, как чему-то святому и неприкосновенному, и не собираюсь хранить ее до прихода свидетелей иеговых, просто я не чувствую, что Свирский – тот самый. Я не жду тех самых бабочек в животе и всё такое, но я должна доверять своему партнеру, а не бояться. А в последнее время я боюсь Свирского.
Я прекрасно знаю все эти «нельзя отказывать парню в близости, иначе он найдет ее на стороне» и прочее. Но не понимаю этого. Если Матвею важно только пользовать мое тело, как сказала Алка, то я не лучшая кандидатура. А если важна я, то подождет и добьется моего доверия. Я не из стеснительных и не робкого десятка, но ложиться в постель только из-за того, что мне уже двадцать, я не собираюсь!
– Готова? – дождавшись моего кивка, подруга застегивает свой яркий красный шлем, – ну тогда погнали!
*Suivi – (сюиви)-непрерывное последовательное движение, ноги мелко перебирают одна возле другой.
**Tombe – падение, перенос тяжести корпуса на открытую ногу вперед, в сторону или назад.
***surlecudepied – положение ноги на щиколотке другой, опорной ноги.
****палка – балетный станок.
***** Бафомет – темный Бог, воплощение Сатаны.
Глава 5. Юля
На парковке Алкин ярко-красный скутер выглядит точно небрежно брошенная капелька краски на холст. Рюмина паркует его там, где придется, потому что вечно опаздывает, а потом забывает, где бросила.
Несколько раз парни прикалывались над ней и утаскивали скутер за корпус. Разъярённая Алла Рюмина – мечта любого мужчины! Такая сексуальная дикая кошка, позволяющая на себя глазеть, но не трогать, иначе выцарапает глаза.
Когда я впервые увидела Алку на скутере, я влюбилась в нее во второй раз. Свободная от чужого мнения, раскрепощенная, независимая Рюмина въехала на парковку так, будто она сидит за рулем Мазератти! И никто! Никто даже близко не посмел отпустить в ее сторону глупые шуточки. Так изящно преподнести говно на тарелке может только Алла Рюмина!
С Алкой нам в одну сторону, и я уже предвкушаю, как мы будем «пердеть» со скоростью 30 км/ч и бесить нервных, вечно опаздывающих москвичей! Кататься с Рюминой на ее минипиздике – то еще удовольствие! Эндорфины зашкаливают, а нижняя часть лица болит от безостановочного смеха!
– О, подруга, – смотрит мне за спину и убирает с подножки минимотик, – кажется, нам с тобой сегодня не по пути.
– Что? – непонимающе кручу головой и вижу Свирского, торопливо приближающегося к нам.
Разглядываю парня и понимаю, что вот по такому Матвею я соскучилась: обаятельному, ухоженному парню с потрясающей улыбкой и одной милой ямочкой на левой щеке, с чистыми серо-зелеными глазами, в которых нет места агрессии и истеричности.
– Девчонки, привет, – здоровается Свирский, но смотрит исключительно на меня.
Улыбается своей самой дружелюбной улыбкой, которая когда-то подкупила мою романтичную натуру.
Он это умеет, и нагло пользуется этим.
– Здорова, Мот! – машет рукой Алка и проворачивает несколько раз ключ в замке, прокачивая двигатель. – А где Ветров, не в курсе?
– Не знаю, – Матвей пожимает плечами, – я сегодня там не был, – кивает на здание Института.
Оно и видно, потому что Мот одет в широкую белоснежную оверсайз толстовку, фисташковые шорты, брендовые кипельно белые кроссовки и длинные носки этой же марки. Его высветленные волосы спрятаны под белой кепкой козырьком назад, и я балдею от его такого тинейджерского вида.
– Печально, но не страшно! Ладно, ребятушки, пора мне! Юлька, – посылает мне воздушный поцелуй, – пока! Мотенька, чао! – хохотнув, выруливает с парковки.
Я же говорю, Алле Рюминой можно всё!
Если бы Свирскому кто-нибудь другой сказал «Мотенька», думаю, этому бедолаге еще долго бы не понадобилась зубная паста.
Матвей хмыкает и лениво почесывает бровь.
–Зачётная неделя, Матвей, – поучительно напоминаю ему, – не помню, чтобы ты ходил в отличниках.
– Все под контролем, фиалка, – ага, как же. – Юльк, ну не дуйся, – протягивает мизинец и улыбается так, что Станиславский определенно бы крикнул коронное: «Верю!». – Мир?
Ну конечно мир, куда я денусь?
Вытягиваю свой мизинец, и Матвей ловко переплетает их, притягивая нашими сцепленными пальцами к себе.
Утыкаюсь в его грудь и поднимаю голову.
Вот он – мой Матвейчик!
– Я был не прав, обещаешь простить?
– Обещаешь завязать? – пусть не думает, что так просто отделался.
– Юль, я не наркоман. У меня всё под контролем, просто верь мне, окей? – его тон ровный, многообещающий и внушает доверие. Но ни один наркоман не скажет, что он наркоман, а я слишком хочу верить своему парню, и буду это делать снова.
– Хорошо, – улыбаюсь Моту, и сама тянусь за поцелуем.
