Перейти к содержанию

Четыре пьесы. Комнатная девушка ■ Так уж случилось ■ Отель «Монплезир» ■ Логика сумасшедшего

Автор:

Категория
пьесы и драматургия
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006045002
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
16.11.2026

Аннотация

Две бытовые драмы, озорная комедия и ещё одна драма — детективная.Желающие поставить на театральной сцене или в виде телеспектакля, пожалуйста, звоните в любое время: 8-904-632-21-32.

Читать «Четыре пьесы. Комнатная девушка ■ Так уж случилось ■ Отель «Монплезир» ■ Логика сумасшедшего» — Александр Жабский онлайн

Страница 3 из 6

ИРИНА. Да верно, конечно… Просто эти смотрины занозят… Какие-то странные. И дед этот странный: не поймёшь, чего хочет.

ИНГА. Что мужик хочет от баб, а, Матюха? Может с нами поделишься гендерными закидонами?

ИРИНА. В том-то и дело. Он, конечно, даже не третьей молодости, но мужчина же всё-таки, а как сказала ему, давай, мол, я тебе ребятни нарожаю, так сразу же и пятками назад.

МАТВЕЙ. Что прямо так и заявила?

ИРИНА. Ну да. А что такого? Он, думаешь, домработницу себе нанимает? Если бы так, старушенцию полуслепенькую нашёл с грошовой пенсией. Нет, ему явно гейша нужна, вот он молодых и кастингует.

ИНГА. Да не поэтому! Это же Ларькина бабка ему нас подсунула – они старые, похоже, любовнички на покое.

МАТВЕЙ. В самом деле? Елена Владимировна – его… эта…? Дела!


Входит Иллария.


ИРИНА. Ларя? Ты же к родне собиралась.

ИЛЛАРИЯ (Матвею). А ты чего тут пасёшься, родное сердце? Или нечаянно совершенно в цветничок забрёл?

МАТВЕЙ. Я был уверен, ты с девчатами вернёшься. Хотел побыстрее узнать, кого из вас этот хахаль твоей бабушки нанял.

ИЛЛАРИЯ. Никого он пока что не нанял. Меня во всяком случае точно – нет. И не наймёт.

МАТВЕЙ. Ты почему решила?

ИЛЛАРИЯ. Да нахамила я ему…

МАТВЕЙ. С чего вдруг?


Иллария только обречённо машет рукой и отворачивается. Матвей усаживает её рядом с собой на её постель. Она обнимает его за шею и вдруг начинает рыдать.


МАТВЕЙ. Ларенька, ты чего это? Он тебя оскорбил?

Иллария отрицательно мотает головой, разбрызгивая по шее Матвея слёзы.

МАТВЕЙ. Ну просто же так не хамят, тем более – ты. А ты говоришь – нахамила. Значит, достал он тебя. Скажи – чем. Я поеду и башку ему отвинчу против хода резьбы.

ИЛЛАРИЯ. Нет, что ты! Не надо. Я сама виновата.

МАТВЕЙ. Да в чём? Можешь толком сказать?


Иллария опять мотает головой и опять разбрызгивает слёзы.


МАТВЕЙ. Девчонки, а вы не знаете?

ИНГА. Откуда? Мы же к нему раньше неё заходили; Ларя пошла последняя.

МАТВЕЙ. А вас он не обижал ничем? Ну, может что-то такое говорил, что вам-то пофиг, а Ларю расстроить могло?


Девушки задумались.


ИНГА. Да нет, он очень вежливый. Старомодный такой. Прям как мой дед – одно поколение. В качалку допотопную усадил – кайфово! Нет, меня сто пудов не обидел.

ИРИНА. И меня тоже. Скорее уж я – его. Тем, что детей предложила родить.

ИНГА. В самом деле, нашла что сморозить! Да где же ты видела мужика, который от такого б не шарахнулся. Они процесс любят, а не результат.

МАТВЕЙ (всё ещё всхлипывающей Илларии). Но ты-то же такого ему не говорила, правда? (Не дождавшись ответа) Или говорила?

ИЛЛАРИЯ. Да что ты, Матюшечка! Я твоих деток хочу.


Инга чуть не подскакивает на своей кровати.


ИНГА. Сейчас и этот даст задний ход! Да что же мы за дуры все такие?! (Илларии) Он что, за этим к тебе ходит? Прочисть мозги! Он за процессом ходит! Процесс больно вкусненький видно у вас. Хоть разочек хотела б попробовать…


Иллария поднимает опухшее от слёз лицо с плеча Матвея.


ИЛЛАРИЯ. Это правда, родное сердце? Ты только за процессом? Ты не хочешь детей?

МАТВЕЙ. Ну, Ларя, ну какие дети, в самом деле?.. И не повторяй глупости за этими дурищами. Чего ты себе фантазируешь?


Ирина вскакивает и подходит вплотную к нему, касаясь выпуклым животом его носа.


ИРИНА. Так мы дурищи, по-твоему? Вон оно что… А мы к нему с сочувствием: им с Ларечкой покувыркаться негде, так вот вам, голубки, комнатка, а мы уж по друзьям-приятелям покантуемся.

МАТВЕЙ (огрызается). Так раза два всего это и было!

ИРИНА. И баста! И больше не будет. Вон, видишь под окном остановку? Там есть скамеечка. Вот там свою Ларю и раскладывай, а сюда к нам больше ни ногой. А то точно комендантиху натравлю.

ИЛЛАРИЯ. Да ты что, Ирка? Взбесилась? Что мы тебе сделали? Ну, сказал глупость, так прости – я прошу за него.

ИРИНА (злобно тыча в сторону окна). Во-о-он та скамеечка! Вот там и отдавайся этому козлу. «Дурищи»… (Матвею) Это твоя Ларька дурища, что трусы, видишь ли, постеснялась перед дедом снимать!


Матвей изумлённо таращится на неё.


МАТВЕЙ. Но зачем?! И с чего ты взяла?

ИРИНА. А с того, что мы-то с Ингой снимали, а она строит тут из себя бог знает кого. Вот и пролетит теперь с работой, как фанера над Парижем.

ИНГА. Ну, ты, положим, тоже пролетишь…


Ирина переключается на неё.


ИРИНА. С чего бы вдруг?

ИНГА. Но я-то была первая!

ИРИНА. Но я-то всяко лучше!

ИНГА. По каким же таким параметрам?

ИРИНА. Костей у меня меньше. (Насмешливо оглядывает Ингу). Тоже мне, суповой набор! То-то Глебася ходит синяк на синяке – всё об твои костяшки стукается.

ИНГА. У меня хоть Глебася есть, а у тебя одни быки да бараны в деревне.

ИЛЛАРИЯ. Ну что же вы собачитесь, девчонки?! Всё равно ему вы сразу двое не нужны – кому-то одной повезёт, на кого бог пошлёт. А я вам не конкурентка – я в самом деле отказалась раздеваться.

МАТВЕЙ. Что-о?! Так это правда всё?

ИЛЛАРИЯ. Да, правда.


Тут где-то в недрах комнаты раздаётся глухой телефонный звонок.


МАТВЕЙ. Чей?

ИНГА. У меня рингтон битловский.

ИРИНА. Не мой: ты же знаешь, у меня на вибрации.


Обе переводят взгляд на Илларию. Та достаёт из кармана куртки на вешалке свой смартфон.


ИЛЛАРИЯ. Неизвестный номер… (Принимает звонок). Да, это я, Иллария. Что?! Вы не шутите? Когда? Да, смогу. До свидания.


Все смотрят на неё вопросительно.


ИЛЛАРИЯ (растерянно). Дед этот звонил. Он меня… взял на работу.

ИНГА. Фигасе!

ИРИНА. Твою мать!

МАТВЕЙ (вскакивает с постели Илларии и с невыразимым презрением швыряет ей в лицо). Так значит ты всё же снимала трусы? Эх ты!..


Он пулей вылетает из комнаты.


ИЛЛАРИЯ (истошно) Матюшенька! Нет!


Она делает рывок вслед за ним, но обессиленно валится на кровать Ирины, которая ближе других к двери, и начинает в голос рыдать.


Занавес.


Действие 2-е.


Картина 1-я.

Та же самая комната в квартире Доброрадова. Иллария, закатав до колен старые джинсы и засучив рукава старой рубашки, наводит порядок. Входит Доброрадов.


ДОБРОРАДОВ. Ты что так прямо с корабля на бал? Я же просил тебя: без фанатизма. Да и чисто ещё: я сам пару дней назад прибирал. Давай лучше кофе попьём. У меня тут и плюшечки есть (он поднимает пакет, который держит в руках).

ИЛЛАРИЯ. Где там чисто? Мужской глаз иначе устроен, Сидор Изотович: он не видит изъянов, сразу заметных любой женщине.

ДОБРОРАДОВ. Да и бог с ними, с изъянами. Излишняя стерильность тоже не полезна – ослабляет иммунитет, размягчает сопротивляемость организма. Я понимаю, ты – перфекционистка, как и я, но повторяю: без фанатизма, девочка моя, без фанатизма!

ИЛЛАРИЯ (строго). Сидор Изотович, не расхолаживайте! Иначе я захочу улизнуть, чтобы профукать аванс. Он же мне теперь только на шпильки да булавки.

ДОБРОРАДОВ. Что за легкомыслие? Вы же, помнится, замыслили с Матвеем…

ИЛЛАРИЯ. А нет уже Матвея! Дематериализовался паренёк – как сон, как утренний туман.

ДОБРОРАДОВ. Что-то у вас быстро слишком всё как-то: материализовался, дематериализовался…

ИЛЛАРИЯ. А у вас медленнее было? В смысле, в ваше время?

ДОБРОРАДОВ. В прошлом веке? О да! (С иронией над самим собой) Мы были вальяжны, неспешны. А уж как осмотрительны! Ещё мы были глубокомысленны, целеустремлённы и… это… ну в общем в этом роде. Но у меня лично, признаюсь тебе, все жизненные процессы – как ты догадываешься, я не в смысле физиологии говорю – протекали ещё быстрее, пожалуй, твоих.


Она смотрит на него недоверчиво.


ДОБРОРАДОВ, Однажды, представь, я умудрился дважды в месяц влюбиться! Прямо-таки как зарплату давали в то время: пятого и двадцатого. Правда, у меня, если не ошибаюсь, даты были более разнесены: кажется, второе или третье – а потом уж в самом конце августа: как шторм, как девятый вал, как аврал.

ИЛЛАРИЯ. Как что – что последнее вы назвали?

ДОБРОРАДОВ. Аврал. Это в моё время было круче шторма. Шторм что – пошалил и улёгся, а аврал! Аврал – это гарантия премии, прогрессивки и фондов сверх лимита.

ИЛЛАРИЯ. Ничего не поняла!

ДОБРОРАДОВ. И слава богу!

ИЛЛАРИЯ. Но вы-то откуда всё это знаете? Вы же писали всю жизнь для газет, а тут явно же что-то слышится производственное.

ДОБРОРАДОВ. Не только писал. Я «Атоммаш» строил! Вот прямо и непосредственно. Меня за вольнодумство, а больше – за своевольные поступки на год сослали из газеты на стройку. И стал я начальником отдела реализации УПТК…

ИЛЛАРИЯ. Чего-чего?

ДОБРОРАДОВ. Если полностью – управление производственно-технологической комплектации колоссальной стройки. Ты только вдумайся: два миллиона рублей строймонтажа ежегодно, а порою – и больше.

ИЛЛАРИЯ. Что-то негусто. Квартира вон стоит плохонькая дороже.

ДОБРОРАДОВ. Не те нынче миллионы – пустые, инфляционные, не то что советские, когда за рубль – всего-то две трети доллара.

ИЛЛАРИЯ. Что, правда, что ли?

ДОБРОРАДОВ (машет рукой). Мне уж теперь и самому не верится: то ли было это, то ли не было. Жизнь настолько переменилась, ты просто не представляешь. Но и тогда она у кого бурлила, а у кого – тлела… Да, ну и что теперь с Матвеем – развод и девичья фамилия?

ИЛЛАРИЯ. Похоже, что так…

ДОБРОРАДОВ. Печально. И весьма!

ИЛЛАРИЯ. Переживу.

ДОБРОРАДОВ. Но всё же жалеешь?

ИЛЛАРИЯ. Жалею, конечно. И ругаю себя: не надо мне было к вам приходить наниматься.

ДОБРОРАДОВ. Вот те раз? А это тут причём?

ИЛЛАРИЯ. Да при всём! Скажите, Сидор Изотович, а почему вы всё-таки взяли меня, а не кого-то из моих девчонок? Я ведь вам нахамила тогда, а они-то, наверное, лебезили.

ДОБРОРАДОВ. Ничего ты не нахамила!

ИЛЛАРИЯ. И упрямство проявила. Не пошла хозяину навстречу. А девчонки пошли?

ДОБРОРАДОВ. Да девчонки твои, только в дверь – как сразу раздеваться! Еле остановил, удержал от тотального обнажения.

ИЛЛАРИЯ. А меня наоборот к нему побуждали.

ДОБРОРАДОВ. Потому и побуждал, что хотел посмотреть, такая ли же ты или другая. Увидел, что другая – и взял.

ИЛЛАРИЯ. Ну вот, а Матвей мой посчитал, что я такая же…

ДОБРОРАДОВ. Ну и наплюй! Не стоит он, значит, тебя. В любимой девушке сомневаться – это ж последнее дело.

ИЛЛАРИЯ. Да всё вышло так глупо… Как-то сошлось, будто и правда я такая же, как Инга с Ириной. Я бы сама на его месте точно так же вспылила. Да они неплохие, только какие-то… беспринципные.

ДОБРОРАДОВ. Как ты сказала? Давно я не слышал подобных оценок. Неужто теперь снова в цене стали принципы?

ИЛЛАРИЯ. У меня лично они всегда были в цене. Так меня воспитали. Особенно бабушка постаралась. Вы же знакомы с ней?

ДОБРОРАДОВ. И очень близко.

ИЛЛАРИЯ. Насколько близко?

ДОБРОРАДОВ. Ну, ты уже взрослая, ты поймёшь: настолько, что ближе уже не бывает.

ИЛЛАРИЯ. Понятно… Вообще-то я так и думала. Бабушка так тепло о вас говорила – явно же не случайно.

ДОБРОРАДОВ. Она замечательная! И ты очень на неё похожа.

ИЛЛАРИЯ. На неё в молодости?

ДОБРОРАДОВ. Я её в молодости не знал. Мы знакомы с ней всего-то лет двадцать, если не меньше.

ИЛЛАРИЯ. Вы сблизились в таком возрасте?! А что, так бывает?

ДОБРОРАДОВ. Как видишь. А возраст-то тут не причём. Всё дело в здоровье и полноте ощущения жизни. Если человек хвор и жизнь ему не мила, то он и в твоём возрасте ничего уж не хочет.

ИЛЛАРИЯ. Пока я таких не встречала.

ДОБРОРАДОВ. Какие твои годы! Ещё всякого навидаешься.

ИЛЛАРИЯ. А что, правда Ирина предлагала нарожать вам детей?

ДОБРОРАДОВ. Было дело… Но, во-первых, какие дети, если нет любви, потом у меня они уже есть, даже есть и внучок. И, наконец – о каких детях может идти речь в мои-то года. Я ведь их вырастить не успею – а это, девочка, главное в жизни – успеть вырастить своих детей. Я помню, мой отец, он был парализован и девять лет лежал – у него вся левая сторона отнялась, когда мне было только восемь, учился во втором классе. Так вот он всё матери да и всем говорил: дожить бы, когда наш Сидор станет студентом.

ИЛЛАРИЯ. И… что?

ДОБРОРАДОВ. Он дожил! И умер в конце моего первого семестра, перед самой зимней сессией. Но я ведь родился, когда ему было под 60, а мне-то сейчас уж под семьдесят. Нет, бог с тобой, какие дети… Ты что на меня так смотришь?

ИЛЛАРИЯ. Да подумала вдруг, что и я бы смогла. Ирина-то вряд ли – она вертихвостка, а я бы уж точно. Вы такой человек… И дети есть у вас, и внуки, а вы такой при этом одинокий.

ДОБРОРАДОВ. Это сознательно! Я по натуре волк-одиночка – твоя бабушка знает. У меня в самом деле нет ничего, вернее – не было до недавнего времени, до одного чудесного события, когда мою книгу вдруг издали в Америке, она стала бестселлером. Только после этого я смог купить эту квартиру, а прежде у меня не было ни дома своего, ни семьи, ни имущества, ни сбережений. Только я сам со своей крохотной пенсией. Казалось бы, вот убожество, да? А я счастлив! Я прожил замечательную жизнь.

ИЛЛАРИЯ. Счастливы? Почему?

ДОБРОРАДОВ. Потому что всю жизнь занимался только и только тем, что мне нравилось. Это трудно понять…


Доброрадов запинается, подыскивая слово.


ИЛЛАРИЯ. Вы наверно хотели сказать – обывателю?

ДОБРОРАДОВ. Нет, так нельзя сказать, а то выйдет будто я какой-то сам себе небожитель, а подо мной копошатся ничтожные букашки. Это трудно понять людям вообще – и возвышенным, и приземлённым, одним словом, всем, кто не такой, как я и немногие, подобные мне. Мы не лучше других и не хуже, мы просто – другие.

ИЛЛАРИЯ. Я бы одна не смогла. И такая жизнь не по мне.

ДОБРОРАДОВ. И прекрасно! Каждому должно прожить свою жизнь – как он её понимает и сумеет построить. Строй свою – по своему разумению, собственному проекту, твоим личным расчётам и намёткам. Что получится – неведомо, но что бы ни получилось, прожив жизнь, тебя не будет, как и меня теперь, никогда снедать горечь: вот, мол, послушалась кого-то, жила по его плану – ну и дура, а теперь ничего не исправишь. И хоть крюк ищи, как Марина Цветаева. В моей жизни тоже уже ничего не исправишь – но все ошибки, просчёты, нелепости, даже дурости – только мои. И потому я покоен.

ИЛЛАРИЯ. Если б знать наперёд…

ДОБРОРАДОВ. Невозможно. Мы почти все знаем о человечестве, кое-что – о людях и ничегошеньки – о себе.

ИЛЛАРИЯ. А ведь верно! Ох как же это верно, Сидор Изотович… Ничего, совсем-совсем ничего.


Иллария надолго задумывается, а Доброрадов откровенно любуется её одухотворённым, обласканным мыслью лицом, всей её литой статью. Наконец она перехватывает его взгляд, который он не успел, а может и не хотел отвести.


ИЛЛАРИЯ (смущённо). Что вы так смотрите? Вы так смотрели… А почему у вас слёзы?

ДОБРОРАДОВ. Это всегда у меня происходит, когда вижу прекрасное – начинают течь слёзы. Сами собой. В Рембрандтовском зале Эрмитажа, например, в 14-м зале Русского – между «Девятым валом» и «Последним днём Помпеи», да всякий раз, когда нечто надчеловеческое являет нам неземную красоту.

ИЛЛАРИЯ. Но я же земная…

ДОБРОРАДОВ. Ты? Нет.

ИЛЛАРИЯ. Не говорите так.

ДОБРОРАДОВ. Да я ведь ничего и не сказал.

ИЛЛАРИЯ. Нет, вы сказали.

ДОБРОРАДОВ. Ну, подумаешь слёзы. Какая цена стариковским слезам?

ИЛЛАРИЯ. Вы другое сказали.

ДОБРОРАДОВ. Не знаю. Не помню. Да не путай же ты меня, несносная девчонка! Давай-ка лучше пить кофе – расстанься ж наконец со своей дурацкой тряпкой!

ИЛЛАРИЯ. Какую сами дали…

ДОБРОРАДОВ. Садись сюда (помогает ей усесться в кресло-качалку). Сейчас я кофе принесу и плюшки – и будем коротать вечерок, если у тебя нет на него других планов.

ИЛЛАРИЯ. Не было, но теперь есть.

ДОБРОРАДОВ. И нельзя отменить?

ИЛЛАРИЯ. Нельзя и не хочется.

ДОБРОРАДОВ. Ну что ж… Если так, покоримся судьбе. (Решительно) Иду варить кофе!


Он уходит, а Иллария начинает мечтательно качаться в качалке, и та, задевая спинкой торшер, опять делает свет в комнате зыбким.


Картина 2-я.

Та же комната в квартире Доброрадова. Теперь в качалке он сам, и уже он создаёт своим покачиванием зыбкое освещение.