Читать «Четыре пьесы. Комнатная девушка ■ Так уж случилось ■ Отель «Монплезир» ■ Логика сумасшедшего» — Александр Жабский онлайн
Страница 5 из 6
ИНГА. Тогда чего ж ты так рвалась?
ИРИНА. Я спать, что ли, рвалась с ним? Ну да, разок-другой пришлось бы, чтоб только забеременеть и к себе привязать – чтобы его хоромы и всё прочее нам с ребёнком досталось, когда он загнётся. А загнётся он скоро – видела же его.
ИНГА. Видала: ещё какой живенький! Такой сто лет протянет. Или ты надеялась ему в этом помешать?
ИРИНА. Дура, что ли?! Я что, на убийцу похожа?
ИНГА. Да нет… Но может такую мысль вынашивала, кто тебя знает… А так-то Сидор Изотович крепкий вполне. И походка, и голос у него молодые. Чего б ему раньше времени загибаться?
Слышится стук в дверь.
ИНГА. Вэлкам!
В приоткрытую дверь просовывается голова Матвея.
МАТВЕЙ. Можно?
ИРИНА. Если осторожно.
МАТВЕЙ. Девчонки, Ларя так и не нашлась? Может слышали что? Я весь город обшарил.
ИРИНА. Да уж слышали…
МАТВЕЙ (врывается, широко распахнув дверь). Ну? И где она?
ИНГА. Где-где… На работе!
МАТВЕЙ. На какой ещё работе?
ИНГА. На которую устроилась.
МАТВЕЙ. Это домработницей к тому старикану?
ИНГА. Ну да.
МАТВЕЙ. Так там час-другой всего в неделю работа, как вы говорили.
ИРИНА (ехидно). А её перевели на круглосуточный график.
МАТВЕЙ. Как это?
ИРИНА. А вот так.
МАТВЕЙ. Ничего не понимаю!
ИРИНА. Час в неделю она убирается, а в остальное время дедульку ублажает.
МАТВЕЙ. Что-о-о?!
ИРИНА. Да не ори ты так – всё общежитие сбежится.
МАТВЕЙ (понизив голос до громкого шёпота). Она что, с ним живёт?
ИНГА. Именно. А ты думал она будет вечно из-за тебя слёзы лить? Проплакала тогда всю ночь, когда ты ей гадостей наговорил, да ещё и убежал по-скотски, а утром пошла и отдалась с горя божьему одуванчику. И правильно сделала! От тебя толку нет – даже комнату для спокойного секса снять не в состоянии, а там простор. Да и перспектива.
МАТВЕЙ. Какая ещё перспектива?
ИРИНА. Совсем дурак? В загс старикана сводит, а потом и дитёнка с ним сделает – и вот вам полноценная наследница писателя земли русской. Его, кстати, кто-нибудь читал?
Инга отрицательно качает головой. А Матвей этого даже не слышит: у него свои мысли.
МАТВЕЙ. Да он же вряд ли способен.
ИРИНА. Ты о чём?
МАТВЕЙ. Ну, ребёнка заделать – сама же сказала.
ИРИНА (криво усмехаясь). Посмотрим. Время – лучший телевизор: оно точно всё покажет, без пропусков и цензуры.
Матвей, совсем убитый, садится на кровать Илларии, обхватив голову.
МАТВЕЙ. Надо что-то делать!
ИНГА. Так делай. Тебе и карты в руки.
МАТВЕЙ. Я с ним поговорю.
ИРИНА. Что, мол, так, дедушка, нельзя – Ларьку комкать и брюхатить, я сам её, дескать, люблю и обожаю, и всё такое?
МАТВЕЙ. Да, именно. Я же правда её люблю.
ИНГА (с выражением). А она теперь любит пенсика.
МАТВЕЙ. Почему ты решила?
ИНГА. Не шалава же она какая-нибудь, чтобы просто так с одуваном жить – за бабло, например.
ИРИНА. А ты что, всерьёз веришь, что не просто так?
ИНГА (пожимает плечами). Думаю, что всё же не просто. Ларька не такая. Что мы её, не знаем?
ИРИНА. А ты считаешь, знаем? Ну, правильная на вид вся из себя, принципы свои всюду показушно выпячивала. Так может она делала это, лишь дожидаясь подходящего случая. А дождалась – и побоку все её принципы. А что, такое разве не бывает?
ИНГА (уныло). Да нет, что ты, бывает. И очень даже часто.
ИРИНА. И вот наша праведница наткнулась на золотую жилу – и поступила, как многие, а именно все. Меня это почему-то не удивляет.
МАТВЕЙ. А меня удивляет. Не мог я так в ней ошибиться!
ИРИНА (насмешливо). Ты женщин, Матюха, не знаешь – телёнок ещё. Думаешь, первый и последний раз они с тобой так обошлись? Да всю жизнь так и будет. Ты ей доверие – она тебе рога. Кто больше предложит, на того тебя и поменяет.
МАТВЕЙ. По себе-то не суди!
ИРИНА. А я тебе рога, мой дорогой, не наставляла. Так что отвянь, будь любезен, на фиг.
Картина 4-я.
Комната в квартире Доброрадова. Посередине – стол с грязной посудой, остатками закусок, салатов, вокруг которого теснятся, едва не налезая друг на друга, разномастные стулья, табуреты, скамейки.
Входит Иллария в чёрном платье и чёрном гипюровом платке. Начинает снимать с двух картин на стенах, забранных под стекло, куски тёмной ткани, которой они занавешены.
Из-за стены слышится пронзительно-скандальный женский возглас: «Как только вымоешь всё, чтобы духу твоего тут не было больше! Ключ оставишь консьержке!» Затем громко хлопает входная дверь.
Входят Инга с Ириной. Следом за ними – Алёна.
АЛЁНА (Илларии). Погоди, Ларенька, не снимай! Ещё же трёх дней не прошло, как…
ИРИНА (недоумённо, наблюдая за тем, что делает Иллария). А зачем их было вообще занавешивать, если деда даже в дом не привозили – сразу на кладбище?
ИЛЛАРИЯ. Сказали, что так полагается. Будто душа три дня находится в доме, где жил умерший, а для неё же, мне бабушка говорила, нет преград.
Алёна согласно кивает. И Иллария поправляет сдвинутые ею было занавески на картинах, возвращая прежний вид.
АЛЁНА. А на зеркале в спальне занавеску вообще сорок дней не стоит снимать.
ИНГА. А то что будет?
АЛЁНА. Все рядят по-разному. Но традицию лучше не нарушать.
ИЛЛАРИЯ. Ну, это уж они пусть снимают без меня – когда захотят. Слышали же, как доченька бедного Сидора мне кричала, чтобы убиралась отсюда, как только порядок наведу. А значит это будет нынче вечером. Поможете?
ИРИНА. Да какой разговор! Эти стулья откуда? Какие-то колченогие, словно ими дрались в салуне… И табуретки тоже доисторические.
ИЛЛАРИЯ. По соседям собирали – у Сидора-то стульев вообще нет, он их не любил.
ИРИНА. Но у кого что именно брали, конечно, никто не знает?
Иллария молча виновато кивает.
ИРИНА. Тогда я беру это на себя. Обойду соседей, спрошу где чьё – и разнесу потом.
Уходит с самым раздрызганным стулом наперевес.
АЛЁНА (оставшимся). А мы, девочки, давайте сначала посуду на кухню снесём.
ИНГА. А я бы тут её и оставила. Пусть эти наследнички свои тарелки сами моют. Вон, в одну аж наблевали – словно не поминали человека, а орден обмывали.
АЛЁНА (укоризненно). Нехорошо это – так оставлять… Да и чтобы потом Илларию за глаза поливали?
ИНГА. Да всё равно ведь будут поливать. Вы же видели, что за народ. Я теперь понимаю дедулю, отчего он жил так уединённо. От таких родственничков в лес убежишь, не то что в отдельную квартиру.
ИЛЛАРИЯ. Вот это меня как раз меньше всего колышет! Но вымыть надо – это же пока Сидора дом, а он так любил чистоту… Родня пусть потом хоть костры тут на полу разводит, но уже без меня. А пока я тут и душа Сидора здесь же – будет всё как при нём.
Она составляет тарелки в стопку и уносит на кухню.
ИНГА (Алёне, собираю вторую стопку тарелок). Хорошо держится. А на кладбище, я боялась, за гробом в могилу спрыгнет.
Алёна только вздыхает.
ИНГА. Как же это его угораздило? Такой крепкий дедок был…
АЛЁНА. Хорошая смерть.
ИНГА (поражённо). Хорошая?!
АЛЁНА. Ещё бы – мне б такую! Вы только подумай, человек накануне договорился с издательством подписать назавтра договор на новую книгу. Это ж какие положительные эмоции! Утром встал радостный, Иллария ему свежую рубашку приготовила, парфюмом брызнула на дорожку, проводила до лифта – и он поехал вниз на этом их поезде пятьсот-весёлом, предвкушая встречу с издателем. И тут сердце прямо в лифте остановилось: он и осознать не успел, что закончился его земной путь – так и умер с улыбкой на губах, как говорила Иллария. Да и в гробу, ты же видела, лежал словно улыбающийся. Нет, что ни говори, девочка, а завидная смерть!
ИНГА (передёргивает плечами). «Завидная смерть» – словосочетание-то какое ужасное!
АЛЁНА. Это ты от молодости так чувствуешь. А к старости к смерти привыкаешь – ну, к тому, что её не миновать, что она придёт, как ни изворачивайся. И тогда начинаешь мечтать, чтобы досталась такая, как у Сидора Изотовича – раз уж вовсе избежать нельзя.
ИНГА. Не хочу даже и думать об этом!
АЛЁНА. И не надо. Всему своё время. А пока давай-ка хозяйством займёмся как следует, а то Иллария обидится, что оставили её без подмоги.
Возвращается Иллария и слышит слова Алёны.
ИЛЛАРИЯ. Это точно! Я уже вон сколько тарелок и салатников перемыла, да ещё и ту посуду, что на кухне там-сям побросали курильщики, которых я туда дымить прогоняла, а у вас тут и конь, я гляжу, не валялся.
Входит Ирина.
ИРИНА (зачем-то ощупывая один стул за другим, словно их отличие – в консистенции). Это венские стулья? Мне в соседней квартире сказали, что у них брали четыре венских. А какие они, не объяснили.
АЛЁНА (хлопает поочерёдно стулья с выгнутыми спинками). Вот эти венские. Но как ты их понесёшь?
Вдруг появляется Матвей.
МАТВЕЙ (Ирине заискивающе). А я помогу! (И словно тут только опомнившись) Ларь, ты прости, там не заперто было, потому я без стука…
ИЛЛАРИЯ (не глядя на него и стараясь удержать отстранённую лёгкость в голосе). Родное сердце, я больше тут не хозяйка – приберусь и уйду навсегда. Так что мне можно не докладываться, каждый ходит, как хочет.
ИРИНА (Матвею). А ты своевременно заявился! Дурищам нынче очень мужская физсила необходима. Бери-ка по два в руку вот эти венские (указывает какие именно стулья), а я эту парочку прихвачу – их потом этажом ниже отнесёшь.
ИНГА. Давай и я вот эту табуретку понесу.
ИРИНА. А мыть посуду?
Инга строит брезгливую гримаску и показывает, как её передёргивает от одной мысли о мытье посуды.
Они уходят. Матвей, чуть отстав от девушек, для отвода глаз поудобнее якобы перехватывая венские стулья, а сам поглядывая украдкой через плечо на Илларию. Алёна перехватывает эти взгляды.
АЛЁНА (когда они с внучкой остались одни). Не думала, что Матвей явится…
ИЛЛАРИЯ. Мог бы и на похороны прийти – я ему вчера говорила, что Сидор умер.
АЛЁНА. В самом деле? Вы виделись?
ИЛЛАРИЯ. Случайно столкнулись в похоронной конторе. Я кое-что докупала.
АЛЁНА. А он что там делал?! Он тоже кого-то потерял?
ИЛЛАРИЯ. А он там подрабатывает – ездит к заказчикам с альбомами аксессуаров и склоняет покупать те, что подороже.
АЛЁНА (неодобрительно). Ну зачем ты язвишь?
ИЛЛАРИЯ. Не могу я простить ему этих чёртовых трусов!
АЛЁНА. Каких ещё трусов?!
ИЛЛАРИЯ. А ты что, не знаешь? Ну так лучше тебе и не знать…
АЛЁНА. Пожалуй… Только он ведь тебя любит.
ИЛЛАРИЯ. И что с того?
АЛЁНА. Ничего. Это самодостаточная вещь – любовь. Она как Байкал: в неё всё втекает и ничего не вытекает.
ИЛЛАРИЯ. Кроме Ангары.
АЛЁНА. Кроме жизни.
ИЛЛАРИЯ. Ангара безупречна. А жизнь… Сплошные ухабы. Казалось бы, нам с Сидором бог фонариком посветил – и вот…
Она садится на один из оставшихся табуретов у так до конца и не убранного поминального стола. Глаза её набухают слезами.
ИЛЛАРИЯ. Я не хочу больше любви. Это страшно. Это Голгофа.
АЛЁНА. Сделать тебе кофе?
ИЛЛАРИЯ (нервно, отщипывая виноградинки от почти голой кисти на блюде с недоеденными фруктами). Да, пожалуйста. Нет, не хочу. Впрочем, сделай.
Появляются Матвей с Ириной и Ингой.
МАТВЕЙ. Ну, мало уже осталось – почти все разнесли. Что теперь брать?
ИРИНА (с видом заправского бригадира). Погоди. (Смотрит в какую-то записку). Остались разношёрстные – из разных квартир. (Матвею) Ты бери эту (указывает на ту табуретку, на котором сидит с отрешённым видом Иллария) – её первую занесём на 36-й, а потом ты возьмёшь у нас эти (Она подталкивает один табурет Инге, а сама берёт один из нескольких оставшихся) и отнесёшь на 35 – там две квартиры напротив: уточнишь, какой чей у хозяев.
Матвей подходит к Илларии и останавливается.
ИЛЛАРИЯ (удивлённо, не понимая). Тебе чего? Ты что-то спросил?
МАТВЕЙ. Табуреточку будь любезна.
ИЛЛАРИЯ. Какую ещё табуреточку?
Матвей глазами указывает на её.
МАТВЕЙ. Пересядь, если не трудно в кресло. Или в качалку.
ИЛЛАРИЯ. Зачем?
МАТВЕЙ. Мне эту табуретку надо отнести.
Только теперь до Илларии доходит.
ИЛЛАРИЯ. Ах да! (встаёт). Бери, конечно. (Осматривает стол) Начать и кончить… Когда мы с этим разделаемся?
Входит Алёна. Несёт кофе и ставит перед Илларией на стол.
АЛЁНА. Я сделала без сахара. Если нужен, он где-то здесь на столе.
ИЛЛАРИЯ. Нет-нет. Я давно без сахара пью. Спасибо, бабушка. (И без перехода) Ты Сидора любила?
Рука у Алёны дрогнула, и она проливает немного кофе на блюдечко.
АЛЁНА. Три недели. Ну, или дней 25 – это ближе к истине.
Иллария выразительно на неё смотрит.
АЛЁНА. Когда мы познакомились, я потеряла от него голову. Но он не делал никаких шагов, и любовь прошла. Хотя мы и потом проводили много времени вместе.
ИЛЛАРИЯ. Днём?
АЛЁНА. И ночью.
Они молча сидят, глядя друг на друга. Иллария прихлёбывает кофе, её бабушка чистит мандаринку и потом её медленно ест, разобрав на мохнатые дольки.
Наконец Алёна, доев, нарушает молчание.
АЛЁНА. Несколько лет спустя я спросила его, почему он не сделал мне предложение.
ИЛЛАРИЯ. Почему, да?
АЛЁНА. Он ответил, что ему нечего мне предложить. Я спросила, а что же нужно предлагать, кроме руки и сердца.
ИЛЛАРИЯ. Да, что?
АЛЁНА. Сидор сказал, что у него нет ничего – ни кола, ни двора, ни денег, ни машины, ни дачи. А мужчина, мол, должен не добавлять женщине, с которой сходится, своих проблем, а убавлять их число.
ИЛЛАРИЯ (задумчиво). Верно.
АЛЁНА. Ещё как верно! Я, когда он это говорил, сочла, что он всё же немного рисуется, а на самом деле может я чем-то всё же его не устраивала. Но позже познакомилась в интернете с мужчиной – я уже на пенсию собиралась. Он был какой-то особо ценный буровик, разъезжал по стройкам на северах. Смешной такой… Звонил мне раз в неделю, справлялся о здоровье и всё наказывал блюсти себя.
ИЛЛАРИЯ. Что, прямо так?
АЛЁНА. Буквально. Я заверяла, а сама, естественно, продолжала встречаться с Сидором, поскольку ничего серьёзного от тех еженедельных звонков не ждала. И вот однажды он мне снова звонит – а он тогда в Воркуте бурил что-то – и типа радует: скоро совсем завершаю тут и приеду к тебе: будем вместе жить и работать. Я чуть не поперхнулась. Работать? Нет бы сказать, я на северах деньжищи сколотил – приеду, и станем вместе радоваться жизни. Так нет – работать! И это мне – почти пенсионерке. Вот тогда я и поняла до конца, как прав был Сидор.
ИЛЛАРИЯ. Ты так о нём говоришь, что я уверена: и сейчас его любишь. Ты не ревновала его, кстати, ко мне?
АЛЁНА. Люблю, конечно – но совершенно иначе: как родного человека, которого никем не заменишь, как можно заменить, разлюбив, мужчину. Поэтому моя потеря глубже твоей, хотя твоя, конечно же, больнее. Ревновала? Нет, не ревновала – именно по той самой причине. (Улыбается просветлённо) Ты допила? Знаешь, что – а отправляйся-ка ты домой.
ИЛЛАРИЯ. А довести всё тут до ума?
АЛЁНА. Я девочек сорганизую, как табуретки разнесут – и мы за полчаса наведём полный порядок. Тебе надо отдохнуть – ты столько пережила. Да и от этих стен надо начинать поскорее отслаиваться – не то они тебя поглотят.