Пять её мужчин

И годы спустя он всё также в глубине души продолжал её любить, а она всё также позволяла своей злости затуманивать ей глаза, сковывать сердце. Злость, неотступная, надёжная подруга, говорила женщине, что она не любит мужа, поощряла жесткость её и грубость.

Характер Энни изменился до неузнаваемости; она больше не была ангелом во плоти, но и демоницу в ней слепец Калеб отказывался всеми силами видеть. Он молиться богам, с каждым разом всё меньше веря, что однажды она вернётся прежней – улыбчивой, забавной, готовой смеяться, желающей мира и, наконец – то, пережившая тот ужас, что отдалил их.

Но прошло три года, а она застыла в том времени, не подпуская к себе. И Калеб, как верный пёс, отвергнутый хозяйкой, годы назад набравшийся терпения, всё ждал. Ждал, смертельно устав.

***

1969.

Энн не была у Колина уже полгода. Она не чувствовала в себе сил, желания идти туда, и снова, только забыв, ворошить смертельно опасные воспоминания. Может быть, так страшно переживая поначалу, она всё же нашла в себе силы понять, осознать произошедшее, пусть и понадобилось женщине для этого довольно долгое время? Может быть, она решила постараться на руинах прошлой жизни найти уцелевшие её фрагменты, которые можно было использовать вновь? А, возможно, душа её с годами омертвела, и более не способна была принять ни очередную порцию терзаний, ни малую толику счастья? Но с некоторых пор…

Ложась спать, Энн мыслями стремилась в комнату по соседству, где, безрадостный, злокозненный ею, коротал ночи её муж. Женщина почти видела, как Калеб гасил свет или долго смотрел на свет ночника у кровати прежде, чем закрыть глаза. Перед её глазами, словно выжженный в памяти, виднелся его лик. Он никогда не улыбался, разучился, и в его взгляде всегда горели угли непрощения.

Да, не в том дело, что она винила его, но в том, что и он не простил себя… Так и не смог простить! И, в очередной раз, не видя, рассматривал искрящуюся светом лампу, старался задремать, ни на минуту не забывая о женщине, в комнате через пару шагов, и о расстоянии в несколько тысяч несчастливых лет между нею и им. С некоторых пор он мог плакать и оплакивать…

Она знала: у него никого не было все эти три года. Всё это время, что она отказывала ему в праве супруга, запрещала коснуться себя, обнять себя, знала, что, когда он проводит ночи вне дома, его постель, где бы он её не нашёл, оставалась пустой и ледяной… У него не было любимой, и это было непреложно, у него была только жена, которая…

Она резко открыла глаза. Сон ушёл, а с постели её подбросила невидимая сила. Она подчинилась её требованию, уселась на край кровати и задумалась, разглядывая босые ноги на полу.

Который час? Уже за полночь? Всё равно! Она думала об одном и лишь одного хотела…

Быстро, наспех набросив на исхудавшие плечи халат, она чуть не бегом кинулась в спальню Калеба, но всё – таки нерешительно замерла на пороге на пару секунд. Но потом открыла дверь в комнату, неясно освещенную всё тем же ночником. На постели, чуть вздрагивая при дыхании, лежал, смежив веки Калеб. Не понятно было, спит ли он.

Женщина, удивившись этому, взволновалась при виде мужчины. Стала дышать тяжело и громко; мужчина пошевелился. Почувствовав чужое присутствие, нехотя, открыл глаза:

– Что случилось, Энн?

Она молчала, пока он не сел, свесив ноги на пол. Повторил вопрос:

– Что случилось, Энн?

– Я…я…я.. – язык не слушался её.

Отчаявшись сказать что-нибудь связное, Энн сделала несколько шагов навстречу мужу. Он молчал, не реагируя на её действия, но неотрывно следил за нею взглядом. На ходу она развязала пояс, выпустила его из рук, не придав значения, что он скользнул на пол. Женщина всё пыталась поймать настроение Калеба и не заботилась ни о чём остальном, всё ускользало от её внимания, ничто не имело смысла, кроме…

Она подошла вплотную к мужу, впервые находясь так близко к нему и, странно спокойная, замерла, принялась ждать непонятно чего. Недолгое ожидание её он прервал несмело, словно разучившись обращению с ней. Помедлив, будто ему нужно было, было настоятельно необходимо собрать мысли и чувства свои воедино, Калеб раскрыл полы её ночной одежды, обнял за поясницу, привлёк к себе. Снова часы стали отмерять мучительные секунды его нерешительности. Но…

Энни и сообразить не успела, как Калеб прижал свою голову к её животу, и сделав это, стал дышать размеренно и мягко, будто только преодолел невидимую грань, сквозь которую не мог, не смел перейти годами. Годами, что были полны подчинения её стальной воле и бушевавшей в нём, но безропотной надежды.

Она запустила пальцы в его волосы, чуть накручивая на них короткие пряди.

– Энни… – донеслось до её слуха. Женщина отметила, что голос мужа звучит уже не холодно.

Она совсем расслабилась от этого ласкового оклика.

Его руки вдруг ожили, неотделимые от желания и намерений хозяина, и начали оглаживать её бока, низ живота, собирая тонкую ткань сорочки в складки. Энн чуть отстранилась, вдруг осознав: он хочет подняться на ноги. Она и сама хотела бы видеть его лицо, но, когда неожиданно близко увидела его глаза, не смогла сдержаться, выставив напоказ то, что показывать не хотела:

– Калеб, я…

Из глаз её скатилась блестящая слеза, которую можно было принять за знак покаяния, сознание вины, которую она несправедливо и неверно возложила лишь на его плечи, нисколько не забрав себе, никак не разделив поровну. Той вины, которая должна была придавить и её плечи, ведь Калеб не был атлантом, а горе их должно было быть общим. Может, тогда оно не поглотило бы их на долгие годы. Годы явной ненависти и тайной любви, глухой боли и безоглядной веры.

– Что такое, родная? – он приподнял её лицо за подбородок. Энни давно уже не слышала в словах мужа такого участия, заботы и теплоты вперемешку с тревогой.

Она, однако, промолчала, всё ещё не сознавая толком, что хотела, что могла бы сказать Калебу. Она чувствовала, что не скажи, всё будет звучать фальшью! Да и можно ли, пронеся обиду через столько лет, приучив мужчину к отсутствию её в его жизни, показав ему неприглядные стороны когда-то живой, трепетной натуры вдруг притвориться, что ничего не было, что не она заставила любимого пройти через все испытания в одиночку?

– Ничего не исправить!.. – пролепетала Энни.

Калеб не отвёл глаз, чего она ожидала со страхом. Всё же он, наверняка, умел прощать, подумалось женщине.

– Ничего! – подтвердил он.

Только услышав это, Энн застыла в руках мужа, даже отказавшись сделать лишний вдох. Всё кончено!

Словно прочтя её мысли, он отнял от её лица свои ладони, скользнул руками по шее, плечам, мягко освобождая её от надетого халата. Он упал, и тяжёлым волнами остался лежать у её ног.

– Мы можем только идти вперёд, Энни! – снова сказал он.

Она не нашлась, что сказать. Для разговоров ещё будет время, а сейчас… Руки мужа у неё на талии, губы, вдруг до потери сознания желанные – на её губах, страстные и принадлежащие ей. Тело, вплотную прижатое к телу Калеба, отвечает на ласку, льнёт ближе, ещё чуть-чуть и она способна будет различить удары его сердца в исстрадавшейся груди.

В перерывах между поцелуями, Калеб сказал:

– Никогда больше не отдаляйся от меня!

Энн снова пришлось промолчать, потому что он не дал ей ответить на его пожелание, поцеловав так жадно, как никогда, даже в их прежнюю, счастливую бытность друг с другом.

– Нет, не покину тебя… – произнесла Энн, почувствовав, что губы её неожиданно свободны, а Калеб теперь затерялся в ложбинке её плеча. Обвила, так крепко, как могла, его шею, прижимая его голову к своему телу, не прося, но требуя, чтобы он продолжал свои ласковые действия…

***

О том, что у них будет ребёнок, она узнала через несколько месяцев.

С этим потрясающим знанием в голове, с приятной неизвестностью этого знания в сердце, в нетерпении поделиться им, но тщательно скрывая до поры, она прожила ещё немного.

С ощущением перемен с своём теле, в своём сознании и мыслях, мать в прошлом и недалёком будущем, улавливала перемены к лучшему и в своём, так долго тяжеловесном характере. Понемногу, сначала едва заметно, она становилась той женщиной, которая была любима мужем когда-то и теперь тоже, которая в своей нежности была чуткой, в своей чувствительности могла быть ранимой и несчастной ровно настолько, насколько позволяла себе. Давно она не чувствовала так полно счастья, нового, пришедшего с её вторым малышом. Пусть о нём не знал никто, зато уже сейчас он подкреплял её силы, её дух, решимость и, она осознала, готовность к возвращению.

Ушла её жесткость, а грубое поведение, казалось, принадлежало жизни прошлой, да и человеку, которого более не существовало, другой женщине, отрешённой и отрекшейся от всех и всего, кроме собственной эгоистичной жажды страдания.

Теперь Энн Хауард могла назвать это чувство только так. Жажда страдания… Да, она жаждала тогда, несколько лет тому назад, почти сломавшаяся от потери сына, жаждала страдать, хотела боли и могла, по собственной прихоти, причинить боль тем, кто страдал не меньше. Наконец, можно было признаться себе в этом, будучи под защитой зародившейся в ней новой жизни.

Но сейчас она хотела просить прощения, готовить для будущего сына счастливую жизнь, которая начнётся с первым его криком.

***

Калеб Хауард не знал ничего о второй беременности жены, но замечал в ней перемены приятные и замечательные. Она стала улыбаться, смеялась, шутила много, вспоминая, что раньше имела хорошее чувство юмора. Муж поощрял её, любовался ею, был рядом чуть не каждый час, первым, при её пробуждении, смотрел в искрящиеся неугасимым светом глаза.

Энни примирилась с матерью после почти четырёх лет нежелания даже смотреть на неё. Калеб помнил, как легко в своё время Энни далось решение вычеркнуть ту, что была первым свидетелем рождения малыша Колина и в чьих глазах видела такую горечь и скорбь, когда его не стало…

Тогда она прошла точку невозврата, уже была настолько закаменелой и равнодушной, что не обратила внимания на слова и увещевания матери, её слёзы, её обида мало интересовала дочь, она была увлекаема своими демонами на самое дно существования.

Теперь Энни предстояло пожинать плоды своей жестокости, но даже и на этом пути любимый не оставил её, продолжая сжимать ладонь всё время тягостного искреннего разговора с миссис Эдмонт.

Женщина эта оказалась мудра, и, как будто углядев что-то невероятное в дочери, выпроводила Калеба за дверь. И наедине мать и дочь говорили довольно долго, а, когда Хауарду снова позволили присоединиться к их обществу, старшая и младшая женщины, связанные кровью и чем – то более особенным, крепко держали друг друга в объятиях. Пропасть осталась позади, или расщелина её обратилась вдруг в цветущую долину…

И Энни, наконец, боясь, что совсем скоро её тайна естественным образом станет очевидна, решилась раскрыть её мужу. В конце концов, не будь Калеба, не свершилось бы это маленькое чудо внутри неё, не благословили бы её на искупление большого греха, её отступничества.

Место было выбрано спонтанно, и она не жалела об этом не до и не после: могила их маленького Колина, ребёнка, в котором были их мечты, стремления и надежды. Он, как будто передал родителей младшему брату, но Энн считала, что это сам Колин в перерождении воплощается в ином теле, но в той же семье.

Привычно положив к изголовью цветы, и непривычно взяв мужа за руку, Энн помолчала, собираясь с силами. Потом, вмиг решив что-то, сказала:

– Калеб, любимый, ты так много мне простил…

Он непонимающе посмотрел на жену. Он давно не хотел слушать от неё извинения, но, похоже, всё снова медленно к ним подходило. Он так давно стремился уверить её, что ни в чём её не винит, как не винил и раньше, но она продолжала:

– Я именно здесь хотела поблагодарить тебя и сказать, что…

Он испугался, подумав было, что она неожиданно и навсегда хочет покончить с их историей, их любовью, которая только – только возродилась, окрепла на до сих пор бесплодной земле. Калеб вдруг захотел, чтобы она больше ничего не говорила, но…

– Нам с тобой дали второй шанс, милый!

Сейчас, подумал любящий её, Энн скажет, что они не смогли им воспользоваться, в полной мере не смогли ничего построить снова. Но она сказала:

– И нам дали ещё и третий шанс, любимый мой, родной мой! – её ласковый, тихий голос, улыбка не вязались в его мозгу с тем, что она прямо сейчас с ним порывает, уходит, оставляет…

Но он не смог бы ей помешать!

А Энни, тем временем глядя в его глаза, сказала:

– Я беременна, хороший мой! У меня будет второй ребенок! У нас будет второй ребёнок, слышишь?

Он слышал, но долго укладывал эту чудесную новость в голове. Они вновь станут родителями? Он снова будет мастерить колыбельку, маленькую и удобную? Он снова первым из мужчин возьмёт в руки маленького? Но на этот раз убережёт? Правда, Господи? Неужели!

Он заключил в объятия жену, свою Энни, свою фарфоровую куколку, ценнее которой не было на планете:

– Милая, любимая, замечательная… – он поднял её над землёй, чувствуя цепочку её рук на своей шее. – Я так счастлив! Люблю тебя!

Он поцеловал её, подтверждая слова, в которых она не сомневалась.

– И я счастлива, Калеб! Очень… Спасибо… Ты снова несказанно щедро одарил меня!

***

Время шло. Хрупкая фигурка Энни начала расплываться, внутри неё росла её мечта. Несказанная лёгкость окрылила её, она была живая, счастливая, она ждала искупления.

Ребёнок, что шевелился в животе, так много для неё значил, он значил для неё всё на свете. Ей нравились движения внутри, сначала неявные, а потом смелые, частые, сильные. Толчки, переворачивания, которым уже не было числа.

Она носила непоседу! И он был весел и игрив. Совсем скоро она увидит его… Она так любила его! Но пока она отчаянно стремилась, чтобы он любил её. Странно, правда? Когда она была беременна Колином, у Энни и мысли не возникало, что ребёнок не будет её любить, нуждаться в ней, что он не будет никогда её… А с этим малышом то и дело прокрадывалась предательская догадка: этот ребёнок ей не принадлежит, ни сейчас, когда они одно существо по сути, ни тогда, когда они разъединятся!

Но, сидя в обществе мужа, или матери, или большой семьи Калеба, она, уже скоро ожидающая родов, говорила себе: «Я люблю тебя, малыш, дорогой, и всегда буду любить! Иначе ведь нельзя! Ты мой, а я твоя!».

***

26 апреля 1970.

Опять счастье пришло неожиданно. Но опять последовало за ужасной болью. Ей снова казалось, что она готова и может погибнуть. Энни снова, не помня своих обетов, выкрикивала проклятия, в сердцах кричала о ненависти к тому, кто разрывал, требуя свободы, её тело.

Он такой капризный, думалось ей. И такой неумелый. Не может или всё же не желает родиться, мучит её, любимый…

Схватки длились очень долго. Нет, не вечность, но, кажется, много часов, за которые она успела подумать, что второй её сын очень уж упрям, а потом, с нежностью, с коей не сталкивается в родах, наверное, ни одна женщина решила, что он пошёл в неё, ведь она известная упрямица.

Эта мысль вызвала улыбку на её измученном лице, улыбку, что представлялась Калебу – он снова помогал миссис Эдмонт – отнюдь не женским, звериным оскалом.

Как ей было больно! И как ему было жаль её!

– Я больше никогда не буду рожать тебе, Калеб Хауард! – взвыла на последней схватке его жена, глядя в его глаза плохо различающим что-либо взглядом, сжимая простыни в кулаке и прорывая пальцами в хлопке дыры.

Снова боль, лабиринты боли, в которых она заплутала. Потом, чувствуя, как противно сворачиваются внутренности, она ощутила под собой мокрое пятно. Почему – то стало стыдно и неловко, хоть с нею произошло естественное – наконец, отошли воды. А она сумела только потребовать у мужа:

– Не смотри на меня!

Время почти настало! Сегодня ею никто не командовал, и Энни сама знала, что и как надо делать. Ещё пара минут, и я обниму тебя, дорогой!

Она начала тужиться, когда время для этого пришло. Родила быстро, не испытав трудностей первых родов. Странно не испытывая ничего. Ей казалось, невероятное событие, которого она ожидала столько месяцев, как будто прошло мимо неё, незамеченное. Она не остановила, не успела поспеть за ним, и оно кануло в Лету, насовсем. Предстояло смириться, и она с горечью подумала, что мирится с чем-либо постоянно со дня смерти первого сына.

Возвращалась в реальность… И тут поняла, что давно не слышит первородного крика сына, словно его совсем и не было. Боже мой! Она заметалась на постели и увидела два смутных силуэта. Один, видимо, женский, передавал другому белый сверток величиной с хлебную булку.

«Сынишка!» – ликовала она.

Силуэты о чём-то шептались, словно что-то таинственное объединило их с маленьким комочком жизни – её новорождённым мальчиком. Но Энни не понимала смысла шёпота.

Собрав ещё не совсем вернувшиеся к ней силы в кулак, она попросила, Калеба:

– Дай мне подержать… Я так… ждала его…

Муж приблизился к её ложу с младенцем на руках, сел в изголовье рядом с Энни. Улыбался непрестанно:

– Её…

– Что? – не поняла Энн Хауард, снова ставшая матерью.

– Ты ждала её, любимая! – повторил Калеб. – Это девочка, она – прелесть!

Он говорил совершенно очарованным голосом, и в сверток заглядывал, словно там лежал, завернутый в пелёнки, сам ангел. И это было неправильно, по мнению Энн.

У неё должен был родиться мальчик, новый Колин, с которым она не смогла бы зачеркнуть прошлое, но с радостью вступила бы в будущее! А…

– Возьми её… – сказал между тем новоиспечённый, явно счастливый донельзя отец, протягивая ворох пелёнок и простынок, в котором Энн обнаружила сморщенное, ещё красноватое существо, бывшее не сыном.

Едва не плача, дрожащими руками, она приняла его, но обратила несчастное лицо на мужа. Он ничего не понимал, по- прежнему искренне улыбаясь:

– Знакомься, любимая моя! Твой и мой ребёнок! Дочь!

Энни захотелось побыть одной, чтобы в комнате не осталось никого, а руки не тянула тяжесть желанного, ожидаемого долго и с нежностью, но с первых своих минут ставшего ей ненужным ребёнка, девочки…

Глава 4. Пристань надежды

Всё закончилось, не успев толком начаться. Первый вдох дочери не стал последним. А жаль, мелькнула в голове двукратной матери мысль! Постыдная, ужасная, но единственно искренняя.

Она не хотела дочери, и то, что развивалось в ней месяцами, не должно было быть одного с нею пола.

«Что за ужасное стечение обстоятельств?! – всё мучительнее сверлила мозг мысль Энн Хауард.

Разочарование, которое постигло женщину, застало её врасплох, ещё не оправившуюся после кошмара родов, по силе было несравнимо ни с чем. Она никогда, никогда так ужасно не страдала, а дальнейшая жизнь, вынуждавшая её созерцать изо дня в день, год за годом своего ребёнка, который сначала принёс ей жуткую боль, а потом забрал всю радость от своего появления на свет, должна была стать для неё настоящим наказанием, проклятием на земле. И никак от него не избавиться!

С этими мыслями она вернула мужу ребёнка, снова устроилась на подушках, подтянула одеяло к груди:

– Забери, я очень устала!

Дочка снова оказалась на руках Калеба, и эйфория от сознания этого опять взяла над мужчиной верх. Он не обратил внимания, что уж слишком холодно звучал голос жены. Но ведь она и правда долго мучилась родами, должен был бы он напомнить себе. А маленькая девочка…

Ворочалась в руках отца, немного кряхтела и… была совершенно очаровательной крохой, по мнению Калеба, которое, видимо, могло быть субъективно, если бы скоро не случилось нечто, чего не ожидал её отец.

***

Энни даже и через несколько дней после родов выглядела так, словно не оправилась, а только ещё тяжелее восприняла пережитое. Она отказалась видеть дочь, даже смотреть на неё не хотела, словно один вид миленькой девочки, бывшей порождением её плоти, результатом больших усилий, не смущал её, но вызывал отвращение. Она не стеснялась признать это, и когда приходилось иметь дело с очень спокойной малышкой, выражение недовольства ни разу не сходило с её лица.

И сложно было сказать, кого она презирает больше: свою дочь, которая недавно родившись, уже оказалась нежеланна, не нужна, хотя ждали её нежно, сердце принимало и чувствовало её, лишь затем, чтобы отвергнуть, или себя, которая не смогла повторить старую жизнь, воспроизвести ребёнка, другого, но неотличимого от того, который был потерян… Дочь не могла заменить для матери сына…

И с этим девочка должна была столкнуться, но, слава Богу, значительно позднее…

***

Пока Энн болела, а затем сложно и медленно восстанавливала организм, раздираемый уже не физической, но эмоциональной болью, дочь её жила без имени. Калеб, вспоминая с нежностью и примесью горечи, как жена тщательно и с большим желанием сама выбирала имя первому их ребёнку, которого затем нарекли Колином, не предпринимал попыток выбрать для малютки имя, предоставив эту великую возможность жене. Тогда ещё он плохо понимал её настроение, оправдывая всё послеродовым временем, что явилось, по – видимому, тяжким испытанием для её души.

И, когда она встала, наконец, с постели, сделала несколько шагов к зеркалу, чтобы увидеть, что сотворила с нею болезнь, а затем нарядилась и вышла из спальни, время для этого пришло.

***

Имя новорожденной дочери дал Калеб, вскорости уяснив, что на это не способна его жена.

Тогда, чуть только взяв на руки ребёнка, ради которого вытерпела настоящие пытки, заглянула в личико девочки, которое могло стать точной копией её собственного со временем, нещадным, уносящим всё, что было ей дорого, все мечты, надежды и веру, Энн поняла, что не сможет сделать для этого ребёнка ничего и никогда, сколько бы не прошло лет. Слишком сильно она настрадалась до, во время и после рождения дочери, не получив в итоге ничего, ничем не компенсировав своих потерь, неудач. Ведь само рождение дочери, которая унаследовала её глаза, она посчитала, назвала поражением. И ей уже не победить!

Нет сил, и она опустила руки!

– Я не могу, Калеб! – просто сказала она, не продержав дочь и двух минут. Вернула малышку в руки мужа, сразу почувствовав облегчение и свободу, – Придумай сам что-нибудь!

Женщина вышла из детской так быстро, что Хауард даже не успел ничего сказать.

Спустя почти месяц от рождения девочка получила имя Эмма, Эмма Хауард, дочь Калеба и Энн.

***

Немногим позже, впрочем, стало понятно: рожденная Энни, зачатая в первую же ночь её примирения с мужем, обещавшая собою и своим появлением окончательный мир, вскоре после рождения девочка стала полностью дочерью своего отца, отвергнутая матерью, лишившаяся её, едва только стало известно, что она – не мальчик. Лишенная теплоты и материнской заботы, маленькая Эмма, однако, завладела сердцем отца.

Всё случилось в день, когда Эмма, совсем окрепнув, отказалась кормить грудью свою дочь. Ещё будучи слабой, женщина, как и полагается, прикладывала девочку к груди, избавляясь от избытка молока безо всякой нежности к девочке, произведенной ею на свет. Но с самого же первого раза, с первого кормления, Энн стала сравнивать второго ребёнка и драгоценного сынишку.

С Колином она, когда давала ему грудь, испытывала блаженство, удовольствие, почти материализовавшееся в его губах, которые давили, тянули, ощущались естественным продолжением её плоти. Она питала его тем, чего было в ней так много, что принадлежало мальчику без остатка, без всяких оговорок и предлогов. В кормлении она помогала его развитию, жизни и светлому будущему.

С маленькой Эммой подобного не было. Девочка была отдельной единицей, человеком, с которым мать долго не могла быть связана, ни телесно, ни духовно. В сердце её не было никакой привязанности к дочке, а грудь строптиво отказывалась поддаваться Эмме. Плоть, напряженная, жаждущая физического опустошения болела, ныла, саднила, будто бы понесшая тысячу ран, но при этом, будто обладавшая собственной волей, как и её владелица, не спешила милостиво уступить голодной малышке с розовыми губками.

А теперь, когда никто не мог уже ей что – либо повелеть, приказать, осудить её неподчинение, Энни решила больше не давать Эмме касаться своей плоти, что девочка должна быть ограничена в том, в чем нуждалась в первые месяцы жизни. А быстрая и легкая победа в этой битве, битве с мужем, который – Энн Хауард усмехалась – уж очень долго закрывал глаза на её нелюбовь, стала первой победой, одержанной ею с того апрельского дня. Калеб же, сражающийся, как лев, за здоровье своей потрясающей драгоценности по имени Эмма, проиграл.

***

Но с новым уходом жены в тень, отступлением от возродившихся было семейных идеалов, наблюдавший её добровольный отказ участвовать в большом празднике – празднике рождения дочери, Калеб, теперь уже по собственной воле отстранился от Энни. Женщина же понемногу отходила от семьи, и её нежелание быть счастливой рядом с мужем и ребёнком, объяснявшееся тем, что она не получила желаемого, не служило для мужа достойной причиной тому, что кроху-дочь Хауард отвергла.

Но к Эмме, которая теперь всё чаще именовалась дочерью Калеба, и словно совсем не имела отношения к угрюмой женщине, на которую с возрастом обещала походить внешне, мужчина страстно прикипел сердцем, позволяя не излитой нежности, поделённой им сначала между супругой и дочерью, в полной мере принадлежать его девочке.

Он заново учился ухаживать за ребёнком, и на первых порах был неловок, неуклюж, словно никогда раньше не знал опыта кормления, купания и пеленания шаловливых малышей.

А она, его доченька, была очень уж шаловливой малышкой. Эмма, счастье и радость отца, была неизменно весела, улыбчива, в ней не было страха, она не чуралась сидеть на руках незнакомых ей людей. С первых минут она располагала к себе не по причине своего крайнего малолетства, а потому, что была прелестным, как и сказал однажды её отец, ребёнком.

Лишь одного человека малютка не воспринимала рядом с собой, сжималась до невероятия, когда оказывалась, редко, на руках родной матери. И затихала, не издавала ни звука, пока её не забирал у почти неизвестной женщины, весёлый и заботливый человек, бывший каждую секунду вместе с нею.

Эмма ещё не говорила, мало что понимала, не такой уж долгой была её жизнь, но этот человек был ей единственно нужен.

Калеб ждал с нетерпением, когда Эмма назовёт его тем самым именем, под которым он не был известен никому другому, кроме того, кого более не существовало, – папа.

***

С рождения Эммы прошло четыре месяца, и этот день, двадцать шестое число, был отмечен событием, которое изрядно позабавило Калеба Хауарда и, заставило его, оказавшегося в некоторых вопросах очень непримиримым и даже злопамятным, по-особенному взглянуть на дочь, и даже, в некотором роде, зауважать её.

Эмма, когда Энн взяла её на руки, не намереваясь приласкать, не по своей воле, а из-за формального статуса матери, словно желая показать, что отношение её к незнакомке ничуть не отличается от отношения той к девочке, желая, наверное, доподлинно показать маме взаимность этих чувств, испортила, не моргнув и глазом, лучшее платье женщины.

Хауард слишком поздно ощутила теплую влагу, растекающуюся по животу, пропитывающую ткань наряда на бедрах, и лишь тогда отстранила от себя дочь.

– Мерзость… – брезгливо скривилась Энн.

«Маленькая негодяйка» Эмма просто-напросто обмочилась прямо в объятиях матери, вызвав сдержанную улыбку отца.

– Забери её, – зло пихнула девочку в руки мужа Энн, убегая к себе.

С некоторых пор малютка выучилась улыбаться, и теперь, сидя на руках отца, беззастенчиво растягивала губы в улыбке, словно в ответ на его собственную:

– Озорница! – заключил Калеб, прижав дочку плотнее к себе и целуя в мягкую щёчку, пахнущую персиком. – Я бы даже похвалил тебя, Эм, но это не педагогично! Пойдём спать?

***

Сценка эта ещё не скоро покинула мысли Калеба.

Мужчина вдруг понял, что дочь со временем поймёт, настолько далека от любви к ней собственная мать, как далека она даже от нежности. И теперь, когда он знал малышку, лучше, чем кто – либо, он догадывался, что когда-то подобные невинные акции проявления взаимной нелюбви грозят перейти в настоящее бунтарство, непокорность, открытую вражду, ведь Эмма, которую он хотел вырастить искренней, но умеющей постоять за себя, со временем могла бы научиться отвечать матери ударом на удар.

Размышления об этом, о будущем вселяли в мужчину беспокойство: он решил, как только Эмма станет старше её эмоциональному, нравственному воспитанию должно быть уделено особое внимание.

Он ничуть не жалел жену, и если бы случилось то, что он предвосхищал, не колеблясь, отец Эммы встал бы на сторону дочери, которая с младенчества не видела от матери ничего, кроме незаслуженного пренебрежения.

Их семья опять распалась, поделившись надвое, и это надо было признать. Хауард с дочерью остались обособлены от Энни, которая зажила прежней жизнью, какой жила после сына, но до дочери.

И, надо сказать, Калеба это нисколько не мучило и не беспокоило. Весь он растворился в своей новой возлюбленной – дочке Эм.

***

Эм – новое имя малышки – личное и знакомое только Калебу и любимое только им, потому что он первым и последним стал так называть дочь. Оно ещё больше сблизило мужчину и девочку, а со временем, когда Эмма Хауард из девчушки превратится в милую девушку, оно станет ещё и символом безоговорочного их единения. И принадлежности друг к другу… ведь, казалось, они были одни в целом мире.

***

25 декабря 1970

Время не умолить и не умилостивить. Его нельзя замедлить на счастливых моментах жизни…

Эмме Хауард почти исполнилось восемь месяцев. Наступило первое её Рождество. Утром накормленная отцом малышка была одета в теплые вещи, и оба отправились… к дедушке и бабушке Хауардам.

Вот, пожалуй, кто, кроме отца, души не чаял во внучке, чета Хауард, а ещё их младшие дети.

Сложно было представить, но Саре уже исполнилось тридцать, она была счастливо замужем, но, вопреки тревожным ожиданиям Калеба, с замужеством не оборвала отношения с семьей, а, наоборот, пополнила её – муж, Эрик, всегда был с нею, и сейчас оба встретили Калеба и его Эм с распростертыми объятиями.

Начавшие стареть родители Калеба, достойно встречающие старость по —прежнему вместе, ценя друг друга и каждый миг, тяжко пережившие смерть внука, нашли утешение в лице дружелюбной Эммы. Они баловали её, несмотря на протесты «отца до мозга костей» своего старшего сына, но она непостижимым образом ни дня не была ни капризна, ни избалована, хоть с их стороны ни в чём и никогда не знала отказа. Только лишь получая заботу и такую всеобъемлющую любовь, какая непременно доставалась бы Колину, останься он в живых.

Четырнадцатилетним близнецам малышка казалась просто занятной куколкой, которая умела угукать, заливисто смеяться и иногда, хитро сощурив карие глазки, дергать кого- нибудь за волосы. Это было особенно любимым Эммой занятием с тех пор, как она научилась хватать.

Экономка и верная наперсница семьи, мисс Мидл, не особенно сильно изменилась за эти годы, даже будто бы забыв начать клониться к старости, как её извечная подруга. Она все так же стоически была верна Хауардам, и даже огорчилась, узнав о втором, верно, окончательном разрыве между Калебом и его женой, хоть последняя никогда ей не нравилась и не была ею любима. Было в этой девочке что – то, что живо было всегда, но тщательно скрытое за ширмой счастливой поры пробудилось, нашло силы со смертью их мальчика. А, когда чудилось, всё снова приходит на круги своя и меняется к лучшему, монстр, демон Энни, вновь зашевелился где – то в её не вполне уцелевшей душе.

Однако, мисс Мидл очень полюбила маленькую Эмму, как она говорила «девчушку со сладкими щёчками и шоколадными, ласковыми глазищами». Девочка отвечала удивительной взаимностью, всегда охотно тянулась к ней и принимала всевозможные ласки и нежности от тоскующей женщины, которая даже своё постоянное одиночество смогла сделать на редкость удивительным, даря себя чужой семье. Впрочем, для неё в ней всегда находилось место.

Вот и теперь, едва открыв дверь и пропуская отца и дочь в прихожую, она поторопилась взять девочку на руки, только – только заметив, как Эмма нетерпеливо заёрзала в объятиях отца, потянула ручонки к мисс Мидл, на своём детском языке прося отца отпустить её к доброй тёте.

– Сейчас, сейчас, Эм! – любовно сказал дочке Калеб. – Потерпи, солнышко моё! Возьмите её, мисс Мидл, что —то ей невмоготу к Вам попасть! – обратился он уже к экономке.

– Конечно, сэр! – ответила женщина, принимая из рук мужчины, которого сама нянчила, когда тот родился, уже его собственное дитя.

Девчушка радостно взвизгнула, едва оказавшись у теплой груди ласковой экономки, а та принялась щебетать:

– Здравствуй, малютка! Я тоже по тебе соскучилась! Давай-ка мы тебя разденем? Да? Да, милая, конечно!

Позволив себе отвлечься на улыбку, наблюдая за милой парочкой, Калеб Хауард снял пальто и повесил его на крюк. Чуть помедлил, понимая, как приятно мисс Мидл немного пообщаться с Эммой, и не собираясь отказать в этом женщине. Экономка тем временем и правда снимала с девочки верхнюю одежду, спрашивая:

– Как у тебя дела, Эмма? Всё хорошо, да?

Девочка как-то забавно крякнула, словно давая ответ на заданный вопрос, и мисс Мидл рассмеялась, неожиданно счастливо:

– Я рада за тебя, дорогая! – серьезно сказала она. – А теперь, иди-ка к папе!

Калеб с готовностью взял на руки дочь, всегда испытывая волнение, если малышка не находилась совсем близко к нему, пусть даже он мог её видеть и ей ничто не угрожало. Может быть, это было следствием её незащищенности и того, что девочка была слишком мала, чтобы обходиться без его внимания, но Калеб хотел, чтобы и, когда Эмма повзрослеет, она могла видеть в нём друга.

– Пойдём к бабушке с дедушкой, остальные тоже тебе обрадуются!

Он теперь много разговаривал с дочерью в последнее время, надеясь, что так Эм быстрее заговорит. Кроме того, она была его единственным слушателем в их доме, когда совсем недавно он, уже не ожидая такой просьбы от Энн, переселился в прежнюю свою спальню. Которая, к слову, была ближе к детской Эм, которую собственноручно оборудовал Калеб, как только выяснилось, что старую детскую комнату Колина Энн не позволит выделить для дочери, предпочтя держать её запертой и копить пыль и горечь.

Как только они вошли в гостиную, непоседливые близнецы тут же взвились со своих мест и под всеобщий гул приветствий, сцапали племянницу в охапку и понесли к деду и бабушке, которые уже приветственно распахнули для малышки объятия. А Эмма, восторженно оглядываясь вокруг, может быть, забыв комнату с последнего приезда, осматривала все внимательно и с каким-то прицельным любопытством, свойственным ей, как и всем малышам.

Миссис Хауард от нетерпения даже поднявшаяся на ноги, осторожно и с нежностью взяла у одного из младших сыновей внучку, как всегда по привычке поблагодарив небеса за то, что девочка цела и невредима после грубоватых и не особенно ласковых мальчишечьих рук.

– Радость моя, здравствуй!

Миссис Хауард всегда жалела, что не видела момента рождения обоих внуков, что так мало времени уделяла времени Колину, так редко бывала с ним рядом, и он так рано оставил мир. Теперь в моменты невозможной горечи она старалась хотя бы немного загладить ту вину, которую им, ни ей, ни её мужу никто не предъявил, но которую она знала за собой, миссис Хауард всю любовь отдавала внучке, что оказалась настоящим чудом.

При виде смутно, но всё же знакомого лица бабушки, Эмма задёргала ручками и ножками, в своей манере приветствуя ещё одного любящего человека. При этом девчушка то ли ойкнула, то ли снова кратко взвизгнула, а личико её стало таким очаровательным, что ею невозможно было не залюбоваться.

В будущем Эмма будет очень красивой женщиной, подумала миссис Хауард, которая много раз воочию лицезрела красоту её матери.

Но теперь ничем не могла оправдать отношение той к дочери…

***

Пока его маленькая дочка была занята любвеобильными бабушкой, дедушкой и дядюшками, Калеб подошёл к сестре, обнял её:

– Как ты, Сара? Я боюсь за тебя!

Молодая женщина, ответившая было на объятие брата, отстранилась и сказала:

– Не нужно бояться!

Голос её прозвучал безапелляционно, она не хотела продолжить тему, которой коснулся её брат. На долю секунды в её глазах мелькнуло что-то тревожное, но потом Сара улыбнулась улыбкой, так хорошо известной брату и, звонко и радостно продолжила, обходя стороной брата:

– Где моя Эмма? Где моя милая племянница?

Калеб же и в этом возгласе сестры почувствовал что —то, что снова заставило его задуматься, все ли с ней в порядке. Однако… не успел он углубиться в раздумья, к нему, пользуясь моментом, подошёл Эрик, муж Сары, по-мужски крепко пожал руку Калеба:

– Хорошо, что ты привёз дочь! Сара…

– Она?

– По крайней мере, снова говорит…

Взгляд обоих мужчин был направлен на женщину. Неизвестно, кто и чьим вниманием завладел первым, однако, Сара уже покачивала Эмму и легко кружилась с ней на одном месте, доносились обрывки её ласковых слов:

– А ты хорошо танцуешь, дорогая!

Волосы её чуть развивались, на губах была искренняя улыбка, глаза пристально следили за выражением лица девочки, которая мало-помалу привыкала ко множеству людей рядом с собой и сейчас, заметил Калеб, была спокойна и даже весела.