Пять её мужчин

– Для неё всё ещё возможно! – уверенно произнес Калеб и поймал печальную улыбку Эрика.

– Может быть, ты прав, друг! – с надеждой отозвался он…

***

Эм заговорила девяти месяцев от роду. Это случилось так внезапно, что её отец даже не успел в полной мере осознать произошедшее. Он не помнил, чем они с Эммой были заняты, но занятие это было донельзя приятным. Ах да, Калеб устроил в детской затемнение и показывал дочке зверюшек, которые даже и издавали звуки! Эм в полнейшем восторге сидела в компании своих зверей из плюша и, вытянувшись в струнку, наблюдала за сменой животных в световом круге. Потрясала кулачками и время от времени радостно попискивала.

Этот момент Калеб, наблюдавший за дочкой со стороны украдкой, внёс в так называемый им «счастливый список» – список того, чем он коротал время с Эм и что нравилось делать обоим.

Ладонями он показал кота и мяукнул, тонко и жалобно. Секунду он слышал сбивчивое дыхание дорогой девочки, тяжелое настолько, что, казалось, она успела уже выучиться не ползать, не ходить, а сразу бегать, и сейчас, когда наскучила придуманная отцом забава, она убежала, и снова вернулась назад. А потом:

– Папа! Это котёнок!

В полной тишине, нерушимой и гулкой, в комнате, где никого, кроме них не было, звук её голоса был волшебен. Весёлый и удивительно звучный, разборчивый, понятный и близкий, словно Калеб услышал его не в первый раз, а уже много лет подряд знал его.

В жизни Эм первым словом стало «папа», о чём мечтал её отец. Калеб, как будто воспарил к небесам, оказался на седьмом небе. Он с трудом сдержал свой порыв тут же крепко обнять дочку, закружить её по комнате, и зацеловать покрытые румянцем щёчки малютки Эм. Не сделав этого, мужчина всё – таки подошёл к софе, на которую усадил дочь, опустился перед ней на колени, и, взяв ладошки Эммы в свои ладони, попросил:

– Эм, маленькая моя, повтори-ка, что ты сказала?

На её личике появилось удивление, и она, непривычно пошевелив губами, на этот раз сказала:

– Папа! – а затем улыбнулась и втянула головку в плечи, показывая смущение.

– О, Эм, умница! – мужчина почувствовал, что по щеке скатилась слеза умиления, но тут же утер её, наивно боясь расстроить дочь. —Да, Эм, я твой папа!

Эм улыбнулась.

А потом, утомленная новым необычным умением, сладко зевнула и потёрла пальчиками глазки.

– Твой папа совсем не следит за временем! – спохватился Калеб, поднимая Эмму на руки. -Пойдём —ка поспим немного! Да, красавица моя?

– Да! – ответила Эм.

Короткое слово, сказанное ею, было музыкой в ушах Калеба. Подходя с дочкой к её кроватке, он спросил:

– Что «Да!», Эм?

Она как будто задумалась, свела бровки на переносице, а потом сказала задорно:

– Всё «Да»!

Хохот Калеба, наверное, звучал далеко за пределами дома:

– Своего не упустишь, хорошая моя!

Она и её папа будто впервые встретились, хотя были неразлучны вот уже девять месяцев.

***

Позже, когда Эм мирно посапывала в своей кроватке, а Калеб сидел рядом на стуле, он подумал, что его Эмма попросту не знает другого важного слова.

Наверное, каждый ребёнок первым узнает его, но Эм оно было неизвестно, как и женщина, которая именовалась эти словом. Впрочем, семья их была не слишком уж традиционной, совсем уж не правильной. Энн отстранилась от всего, в чём раньше видела единый смысл существования, и теперь могла неделями, месяцами не видеть дочь, и не стремиться увидеть. Её ничто не интересовало, жизнь Эммы так мало её занимала, как и жизнь других планет, миров, если таковые были, и были обитаемы.

Энн вдруг похорошела разительно, словно вернувшись в пору юности или в то время, когда только- только стала миссис Хауард, младшей. Когда Калеб видел её, весьма нечасто, она была свежа, блестели её глаза, похожие на глаза дочери, о которой она забыла и думать. Она порхала, была легка и, возможно, даже мила в беседе, как раньше. Но они не говорили, каждый поглощенный своим.

Она не страдала уже, как усвоил Калеб, потихоньку сама войдя в колею, но его страшило это. По всему выходило, она забывает себя и других и в чём-то другом находит себя новую. Она не помнила Эм, но точно начала забывать обожаемого до недавних пор Колина. Энн не надевала более черного, была неизменно готова рассмеяться и пошутить, вот только готовность эта утекала куда – то в другое русло, столь далекое от семьи, что Калеб знал…

Она полюбила снова, и, возможно, много сильнее, чем когда – то полюбила его самого. Её редкие выходы из дома, в основном на кладбище, стали выходами частыми и предвкушаемыми. Она готовилась к ним, тщательно и придирчиво и не оставалось сомнений, что там, на улицах Лондона, или в каком-нибудь тихом ресторане её ждали, целовали в щёку или даже в губы, а потом, после превосходного ужина, провожали, но не домой, а туда, где полнейшее уединение было союзником, советчиком, и где её, наверняка, утешали не разговоры.

***

Хауарду было всё равно. Хоть не хранящая верность, Энн возвращалась домой, к нему, тому человеку, что уже ей не принадлежал, но кого она наградила великолепным сокровищем.

Дочь, Эм намного важнее того, где проводит время, с кем пропадает его жена. Да и можно ли назвать Энн женой? Женщина, ещё носящая на пальце кольцо, но до каких пор? Хауард понимал, что долго продолжаться так не может. Рано или поздно, устав окончательно быть с тем, кто для неё безразличен, Энн, вооружившись, словно мечом, чемоданом и надев, как щит, плащ, уйдёт. Он и рад бы сказать, что она слишком задержалась около него, слишком долго держала оборону и, даже вознамерившись поначалу вернуть прошлое, но отказалась от этого, посчитав несправедливостью рождение Эммы, но останавливал себя, говоря, что тогда не видать ему было дочери.

Не проявляя ни благородства, ни жалости к ней, он мысленно готовил слова, что должен был бы ей сказать, отпуская. Возможно, стоило самому заговорить? О разводе? Но она не давала возможности улучить и минуты, вырвать её, разрушающую, у быстротечной предрешённой судьбы.

И Эмме исполнился годик…

***

26 апреля 1971.

Когда по всем законам счастья в первый день рождения ребёнка родители устраивают весёлую пирушку с подарками и гостями, Калеб, наконец, вызвал Энн на разговор.

В конце того первого года, который назавтра должен был влиться во второй, отец Эм, с неохотой оторвал от себя малышку- дочь, отправив её к родителям. Те обещали грандиозный праздник, вряд ли предполагая, чем он обернётся.

Когда Эмму забрали, а лёгкий щебет её неугомонной речи остался только эхом, Хауард поднялся в спальню жены, затем лишь, чтобы пригласить ту в гостиную.

Она пришла, и он предложил ей бренди, надеясь, что она не откажется с ним выпить. Энн присела в кресло, приняла стакан и пригубила. Довольно спокойно и с видимым удовольствием.

– Неужели за нас? – она приподняла бровь, глядя на мужа.

– Да! – он тоже выпил. – Но по отдельности!

– Что? Это что-то должно означать? – не поняла Энн Хауард.

Калеб пожал плечами.

– Ты, верно, хочешь, свободы? Ну, так я её дам, никогда не держал птиц в клетке!

Женщина выдохнула, и, заручаясь холодностью, спросила:

– Ты хочешь знать, кто он? – в ней явно пропала всякая скромность, потому что в голосе звучали чуть издевательские нотки.

– Меньше всего! – в тон ей ответил муж, не обманывая, но принимая её обман опять и опять. Почему и зачем?

– Я хочу, чтобы ты знал! Он прекрасный человек, понимающий меня…

– Я не устраивал тебя в этом плане, очевидно… Неужели я не делил, не стремился разделить твою боль? Я же знаю, как это горько, Энн… – он встал, отошёл от своего места. В нём вдруг ожила собственная неутолённая скорбь.

Но он сказал:

– Давно спишь с «прекрасным человеком»? – он хотел задать вопрос, который смутил бы её и насладиться тем, что ей стыдно.

– Может быть, полгода… – она выпалила правду и впрямь покраснев.

– Я – дурак! – усмехнулся Калеб. – Но, знаешь, я хочу, чтобы ты продолжала свои… приятные утехи… Но не убегая из моего дома, а потом возвращаясь крадучись… Хочу, чтобы ты была свободна всегда, всегда готова раздеться под взглядом того понимающего человека и лечь с ним в постель, отдать ему тело…

– Не пошли, Калеб! – вспыхнула его жена по закону.

– Почему нет? У меня сегодня праздник, если помнишь ровно год, как ты родила мне дочь…

– Ох…

– Быстро летит время, да? – усмехнулся мужчина, глядя женщине в глаза. – Ну, так устраивает тебя то, что я предлагаю? Развод оформишь ты, я виноват, я – негодяй, а ты просто много выстрадала, Эм со мной, а у тебя, заветная, свобода!

Энн, ошеломлённая, не знала, что и думать, а Калеб продолжил:

– Я думаю, твой любимый предложит тебе замужество…

А потом, отчаянно и искренне, добавил:

– Ты ещё можешь стать счастливой, Энни… Попробуй…

Он говорил, как прежде, голосом ласковым и нежным, добрым. Она всхлипнула, поднялась на ноги, поставила пустой стакан и вплотную подошла к мужу:

– Нееет, Калеб…

Она потянулась к его губам, живая, ждущая, близкая сейчас, но не навсегда, коснулась их поцелуем. Но Калеб не почувствовал ни вкуса её, ни жажды. Он замер – чужой под её напором, а губы остались безответны. Больше он её не хотел.

– Хочешь получить всё, Энн? Ничего при этом не потеряв? – спросил он, только она отстранилась. – Что ж… Попытайся…

***

Он бежал из дома, оставив её одну. Он не чувствовал ни ревности к тому, неизвестному, с которым теперь Энн разделяла ложе, ни желания бороться за неё, снова завоевать ту женщину, что была матерью его детям. Он даже не чувствовал в себе потребности вернуть в этот дом дочь.

Он разом одичал бы, если бы не было Эммы, если бы руки его после этого разговора остались пусты. Но, по счастью, а, может, по великой случайности, Эм была и, наверняка, сейчас уже скучала и просилась к папе. Малышка!

Моя Эм! Всё же придётся тебе узнать, что ты только моя, ибо твоя мать нашла и тебе, и мне замену. Должно быть, полноценную. Он испытал всё же некое подобие обиды, но на себя… Неужто, он не видел раньше, что она далека и непреступна, женщина, что когда – то его обожала? Что в ней столько холода по отношению ко всему, что безумно дорого ему, Калебу, что их дороги уже никогда не сойдутся, а они на просторах жизненных путей давно разминулись? Как мог он годами лелеять надежду, даже не способную согреть в холода? Как мог смотреть в глаза Энн, и не видеть там блеска нового чувства? Нет, отныне она свободна! Пусть почему – то не согласилась на развод! Уж, конечно, Эм ей не важна! А что ей важно? Что может быть важнее Эммы? Или кто?

Наверное, тот, понимающий… Наверное, тот, кто не видел худшие моменты её жизни, с кем она могла ещё улыбнуться забавной нелепости, с кем вообще позволяла себе нелепости?

Кэб забрал его от ворот. Он ехал в дом родителей, чтобы забрать дочь! Он мог остаться посреди одинокого дня, встречать не менее безлюдную ночь, если бы не годовалая прелестная Эм. Ты спасёшь меня, дочка! Как и год назад. А кто спасёт Энн?.. Да было ли ему дело до этого?! Странно, было…

Он видел, как в незнакомой комнате Энн, устроившись на кровати, медленно расстегивает и снимает блузку. Он видел, как к ней подходит безликий, помогает избавиться от остатков одежды, долго смотрит на неё, обнажённую, целует в губы, жарко, не давая даже вдохнуть… Она растягивается на постели и немного ждёт, когда он снимет свою одежду и присоединится к ней, ложась сверху… Проходит ещё, может быть, секунда, Энн оплетает ногами талию незнакомца, смотрит ему в глаза, а потом закрывает собственные, позволяя любовнику смело себя ласкать…

Он солгал сам себе! Боже! Он ревновал её бешено, и было бы кощунством отречься от этого! Но беда его была в том, что права на ревность он, муж Энн, уже не имел и сам не заметил, когда утратил его. Но, как сказала Энн, может быть, полгода…

Кэб остановился.

***

Он взлетел по ступеням крыльца, как большая чёрная летучая мышь. Раз или два нетерпеливо позвонил, чтобы его впустили. Хотелось, ужасно хотелось увидеть Эм, прижать к сердцу то единственное существо, которое принадлежало ему полностью. Он позвонил и третий раз.

– Боже, мистер Хауард, на Вас лица нет! – ужаснулась мисс Мидл.

Он торопливо снял плащ, и, сунув его в руки экономки, побежал в гостиную. Кто-то шепотом подсказывал ему, что там он найдёт свою девочку. Он хотел, как в спасательный круг, поверить в неё, обнять.

Эм и правда была в гостиной вместе с Сарой. Они сидели вдвоём, непривычно рядом с женой не было Эрика, а ведь в последнее время он ни на секунду старался не оставлять её. Сара держала девочку на коленях и читала сказку, иногда ласково поглаживая малышку по волосам. Но, стоило только Эмме увидеть в дверях своего отца, и сказка, и тётя Сара, да и всё окружающее были сразу забыты:

– Мой папочка пришёл!

– Малыш, здравствуй! – он подбежал к сестре и дочери, поскорее забирая Эм. Его не волновало в тот момент ничто, кроме неё. – Дорогая!

Назвав так ласково, Калеб чмокнул её в лобик и спросил:

– Как ты? Хорошо себя вела? Не проказничала, а то ведь я знаю тебя?

Голос его был беззаботен и весел, но Сару было не провести:

– Что случилось, Калеб?

Он притворился, что не слышал вопроса, потому что Эм ответила:

– Я хорошо себя вела! Мы с тётей читали сказки!

– Хорошо… – задумчиво обронил Калеб, вдруг как —то растерявшись.

Но его сестра была настойчива:

– Что случилось у вас?

Хауард не мог снова притвориться глухим, он мало что мог делать снова. И, опустив Эмму на пол, дождавшись, пока она встанет на ножки и не выпуская её маленькую руку, он тоже опустился на пол на колени, рукой страхуя дочку от падения. Потом посмотрел в глаза сестре:

– Я предложил Энн развод!

– Что? – Сара опустилась на колени рядом с родными, прижав ладонь к губам. —Почему?

– Всё устроилось без моего участия…

– Но что…

– Энн влюбилась, а я не хочу больше бежать по кругу, устал… – он потрепал дочь по щеке. – Всё, чего хочу, воспитывать Эмму!

При звуке имени дочери он странно улыбнулся, глаза его засияли невероятным блеском, не отрываясь он смотрел в личико дочки, гладил её по голове, пытался поймать взгляд умненьких карих глаз и вдруг… крепко прижал голову к животику Эм и разрыдался.

Прошлое вырывалось от него, и держать его было бессмысленно и глупо.

***

Он был узником, а тюремщиком была Энн. Он томился взаперти, а она парила на воле. Она забирала счастье, а он чуждался своего собственного. С нею был неизвестный, с ним – известная только ему…

И спустя год с небольшим продолжался их странный, непонятный соседский союз. И спустя год Энн уходила и возвращалась, увлеченная, ускользающая в другую жизнь, и всё оставляющая в жизни прежней. У Калеба же жизнь осталась одна, неделимая на прошлое и будущее. Жизнь, принадлежащая растущей дочке…

Со временем он любил её лишь сильнее и не было слов, что могли бы описать его любовь и её силу…

Спустя год существования между радостью и горестями, между неизведанным и ожидаемым, между опустошением и переполняющим его сердце восторгом, Калеб Хауард снова заговорил с женой о разводе. Энн Хауард, уже успевшая забыть о той постыдной сцене годичной давности, не ожидающая возвращения к старой теме даже не решилась, что могла бы ответить.

Она по – прежнему не желала покидать дом, где был комфорт и где от неё не требовали уже ничего, и она в полной мере могла принадлежать сама себе, где над ней никто не имел власти. Она улыбалась, когда думала о том, что власть над нею имеют давно совсем иные силы, совсем иной человек, нежели мужчина и маленький ребёнок. Власть, которой она с наслаждением подчинялась, власть над всем её естеством она сама отдала в руки человеку, почти что поработившему её тело, сковавшему её волю, забравшему её душу. И при этом он отдавал ей только часть своих собственных, в часы, когда за окном темно… В часы, когда они наедине… В часы, когда он раз за разом заявлял на неё свои права…

Должно быть, эти мысли, воспоминания о произошедшем не столь давно, но неизгладимом отразились на её лице, потому что Калеб, сидящий напротив поднялся на ноги, не желая больше видеть её лица.

– Энн, зачем тебе всё это?

– Что?

– И брак со мной, и эта жизнь, в которой ты не смеешь открыто сделать то, что хочешь!

– Чего же я хочу? – её вопросы на вопросы, заданные им, уже порядком надоели.

– Быть с ним, не разлучаясь! – сказал Калеб.

Он был прав, конечно, но…

– Здесь моя дочь…

– О, Бога ради, Энн! – вскричал мужчина. – О чём ты? Здесь живёт моя дочь! Тебе же плевать на неё с того момента, как она родилась! Можно по пальцам пересчитать, сколько раз ты держала её на руках! Ты не знаешь даже, чем Эм любит заниматься, какие сказки ей нравятся! Ничего не знаешь о ней! Не смей говорить, что тебе она небезразлична, ведь это не так!

Женщина опустила голову, не в силах смириться с тем, как легко ему её пристыдить. Сидела молча, и снова заговорил Калеб.

– А, может быть, ты не так уж и нужна ему, тому, с кем ты так счастлива? Вы много говорите? Он знает о Эмме, о Колине? Что он о тебе знает? Надеюсь, не только то, какова ты в постели?!

– Замолчи, ты жёсток! – крикнула она.

– Да, я жесток! – подтвердил он. – Я жесток той жестокостью, которой ты меня пичкаешь из года и в год, Энн! С самого дня смерти сына! Ты меня обвинила, и я согласился, что виноват! Годами живу с этой виной, Энн! Хватит, оставь меня, я и дальше буду виновен в твоих глазах, но уходи, и не напоминай мне об этом! Я устал…

– Не прогоняй меня! – она поднялась, но в ней, похоже, не осталось ни капли если не понимания этого мужчины, то хотя бы тени принятия его боли, что должна была стать уже очевидна. Но…

– Ты не можешь диктовать мне условия, и мне не важно, что ты думаешь обо мне и о нём, я не буду больше говорить с тобой об этом! – Энн помолчала. – И твою ревность я больше не приемлю! Хочешь на свободу? Знай, тиски я не ослаблю…

В голосе женщины звучала невероятная злоба, какой он никогда ещё не слышал. Наверное, именно теперь, она показала ему, слепцу, лицо истины. Но готов он не был.

Она продолжала говорить:

– А теперь я ухожу! – она улыбнулась хищно. – Догадаешься, куда?.. Я буду поздно, дорогой! Не рассчитывай на развод!

Последнее она произнесла уже у дверей, получая какое – то садистское удовольствие от того, как ему больно. И вышла. Шаги её вскоре глухо зазвучали на втором этаже…

***

Его боль она разгадала неправильно. Калеб не чувствовал страдания от её слов, они его не задели. Но неожиданно, что – то болезненно колючее, опасное, зашевелилось в сердце, как зверь, демон разрушения. Боль физическая, не сравнимая с душевной, пронзила его грудь, в которой вдруг стало тесно и то самое сердце как будто выросло до невероятных размеров. Он сжал кулак на груди, ощупью добрался до своего кресла, не опустился, но плюхнулся в него, неожиданно грузно и тяжело. Закрыл глаза, преодолевая боль. Лицо его было напряжено, плохо справляясь с тем, что пережил и переживал сейчас, он завалился на бок, почти ложась на подлокотник. Страх поднялся в нём, страх неизвестности и страх за Эмму, маленькую Эм, что спала наверху, но скоро должна была проснуться.

– Эмма… – пробормотал он, прежде, чем потерять сознание.

***

За пределами времени Калеб находился недолго, но всё же, очнувшись, не услышал тишины. Его ушей, и на минуту позже, сознания, достиг плач Эммы, а затем её возглас:

– Папа, папочка!

Он не был обеспокоен, отец Эммы был в панике. Боль ещё не совсем потухла в его груди, и она же отделила его от обожаемой дочки. Он не знал, и не мог угадать, как поступит она с ним: отпустит или скрутит в самый ответственный миг. Он чувствовал слабость в теле, Калебу казалось, что в нём никогда не было сил. Однако, Эмма снова позвала его, а затем он услышал её надрывные рыдания и всхлипы:

– Дочка! – он рывком поднялся на ноги, в первую минуту облокотившись на кресло, перевёл дух и заставил себя распрямиться. Он чувствовал, как ещё дрожат от напряжения колени, руки слушаются плохо, а пальцы отказываются сгибаться, но сделал пару отчаянных быстрых шагов, зная, о его дочери никто не позаботиться, если он снова потеряет сознание.

Он шёл к ней, и путь был труден, словно лежал ни на второй этаж дома, а куда – то за сотни миль. Ступени оказались ужасным испытанием и боль в сердце опять вернулась с прежней силой, однако, спокойное дыхание помогло отогнать её. Отец Эм немного успокоился, но в детской всё так же громко плакала малютка, испугавшаяся, что отца не было рядом, когда она открыла глазки, проснувшись.

– Сейчас, моя девочка! – Калеб постарался сказать громко, чтобы услышала Эм, но, за её плачем, едва ли это было возможно.

Наконец, он поднялся на верхнюю площадку лестницы, сделал пару вдохов, и двинулся дальше. Комнатка Эммы, как заветная цель, была уже не так далеко, а детский плач разносился под потолком, заполнял собою, казалось, всё место в доме.

Он прибавил шагу, сколько мог. Добрался до детской неожиданно быстро. Когда он показался в дверном проёме, Эмма, увидев папу, затихла, слышны стали только её судорожные всхлипы и охи.

– Папа рядом, Эм! – он подошёл к её кроватке, когда она уже тянула к нему руки.

– Папа! – вздыхала она, а по щёчкам ещё катились последние слезинки.

Он поднял её на руки, и сердце ёкнуло последним отголоском боли. А потом всё стало по -прежнему, так, что показалось, это дочь, нуждавшаяся в нём, безусловно любившая его давала ему отдых и избавляла от мук, как было всегда, с самого первого дня Эм.

Он стёр с её личика капли слёз, прозрачные и большие, и увидел, как блестят в глазах слёзы, ещё не выплаканные. Мокрые щёчки покраснели, девочка вызывала в отце столько жалости:

– Не бойся, доченька! Прости меня, Эм! Прости папу! Я тебя не оставлю… – он подумал секунду и добавил: – Сколько смогу… И даже тогда…

***

Калеб с удвоенной силой и с каким – то остервенением привязался к дочке. Эм захватила теперь всё его сознание до последнего уголка, где, казалось, ещё было место для чего – то другого. Перенесённый приступ стал для него отправной точкой, и теперь каждый свой день он начинал с благодарности кому – то, кто, возможно, стремился разлучить его с девочкой навсегда, но почему – то давал отсрочку, которая была так необходима. Эм была слишком мала…

О том, что он пережил в тот день, когда снова говорил о разводе, возможная виновница ничего не узнала, продолжая пребывать в каком – то своём выстроенном мире, где не было желания подумать о чём – то, кроме того единственного, к кому Энн спешила из дома. Калеб оставил и эту затею, понимая, что пока Энн не сломала его окончательно, он должен остановиться. Он был женат, и хоть жена отныне была сосредоточена вовсе не на семье, он вдруг решил оставить этот факт нетронутым, неприкасаемым.

Но однажды, хотя сердце его долгое время не шалило, он попросил сестру и Эрика, её мужа:

– Если что- то произойдёт, позаботьтесь о Эмме, её должен будет кто-то растить… А я бы хотел, чтобы это были родные ей люди!

Вместо ответа Сара обняла отца Эммы за плечи, прижалась к его груди головой, словно надеясь понять, что делается внутри, почему то, что никогда не подводило сильного мужчину, её брата, неожиданно стало его врагом, словно бомбой с часовым механизмом.

– Калеб…

В звуке своего имени он уловил слёзы и, тоже обняв плечи сестры и уместив подбородок на её макушке, улыбнулся, а Саре показалось, что она слышит его улыбку:

– Глупышка, не вздумай плакать! Всё хорошо! Я ведь живой, да? И не собираюсь умирать… А сердце… просто мотор! Я, должно быть, испугал тебя этими разговорами, сестренка! Я не хотел, просто… я должен быть уверен, что моя дочь не останется одна!

– Да, конечно! Мы всё сделаем! Только, пожалуйста, береги себя…

– Ну, конечно… – брат поцеловал её волосы, добавив задумчиво: – У меня есть ещё дела!

***

И немного времени всё снова было как обычно. Каждый из нынешних, но уже бывших супругов, не заботясь о благе другого, жил сам по себе. Чудно, но в одном доме. Пора испытаний завершилась без кровопролитных битв, и войны давно не вынимали оружия из ножен.

Спокойствие, называемое равнодушием, воцарилось.

Пока…

Энн явилась посреди ночи, чего никогда не бывало раньше, заперла дверь, и сползла по ней на пол, плача. Её трясло, и не спасала одежда. Женщина походила на сумасшедшую с растрепанными волосами, поплывшей тушью, бледными с красными пятнами от слёз, щеками. Её никто не ждал, дом был безмолвен, Калеб привык, что Энн могла не появляться несколько дней подряд. И ему даже бывало спокойно, когда он знал: бывшей любимой в доме нет. Однако, она рыдала так громко, с таким душераздирающим надрывом, что Хауард спустился со второго этажа, обеспокоенный. Ведь беспокойство было человеческим качеством.

Будто между ними никогда не было недомолвок, будто она его не ненавидела, будто он ещё продолжал её любить, Калеб приблизился к жене, присел рядом и, держа за локти, поднял на ноги, взглянул на страшную чёрно- красную гримасу, бывшую недавно её миловидным лицом. Она старательно прятала глаза, не переставая биться в истерике.

– Что случилось? – он не дождался, когда она успокоится.

– Он не мог, он не мог так…

– Чего не мог? – голос мужчины был спокоен и твёрд.

– Он не мог… – так же повторила она, не дав никаких объяснений.

Тогда он снял с неё плащ, и, опять обхватив за локоть, повёл в гостиную, усадил в кресло, налил воды в стакан, почти заставил её выпить половину. Мелкие глотки привели её в некое подобие успокоения, и Энн смогла хотя бы унять дрожь. Странно, но вместе с пришедшим к ней хрупким спокойствием, от него сбежала появившаяся было доброта к ней. Ему снова не было её жаль, как в момент, когда он только увидел её у дверей, и он не хотел больше позаботиться о ней. Стакан воды был всем, что Калеб Хауард был готов сделать для бывшей миссис Хауард. Но он спросил, и поймал себя на мысли о праздном любопытстве, взыгравшем вдруг в нём:

– Что он сделал?

Отчего – то ему казалось, что, что бы ни случилось, это было закономерным и правильным завершением её преступной связи.

– Сказал, я ему не нужна… больше… – женщина прижала неизвестно откуда взявшийся платок к глазам.

– Но ничего не бывает ни с того, ни с сего… – напомнил он.

На этих словах она попросту взвыла, и потребовалось время, чтобы ей прийти в себя:

– Я беременна!

Конечно, он это ожидал. Годы встреч, свиданий, единения тел не могли, в конце концов, не привести к этому. Итак, она ждала ребёнка. Ждала ребёнка от любовника, и, как только объявила ему об этом, тут же оказалась вне жизни последнего, как испорченная вещь, которую не починить и дорога у неё одна. Да, единение тел не даёт родства душ, и не часто к нему приводит. Но Калеб не счёл уместным поделиться с Энн этим знанием. Она всё же была когда-то хрупкой, милой, нежной, и более женщиной, чем даже теперь, когда для неё наступало время счастья. В третий раз.

Но что будет потом? Он решил, что уж это его не касается, он за неё больше не в ответе, как был когда – то. Нет, больше нет! И ей не добиться от него нарушения этого правила! Никогда.

– Что думаешь делать, Энн?

– Я не знаю! Прошу, помоги мне! Калеб… – с неё разом слетела всякая спесь, едва она поняла, что в жизни её снова остался лишь один человек, к которому можно обратиться…

Глава 5. На рубеже

Как должно быть сложно ей было наступить себе на горло в очередной раз, прося о помощи его, Калеба, к которому годами не выражала ничего, кроме пренебрежения? Слишком поздно, и он сказал об этом, если бы…

– Это будет в последний раз, Энн!

Пошёл к двери и вышел, не обернувшись.

И рухнуло всё.

Должно быть Энн Хауард слишком долго бежала от этой правды, отгородившись другой, словно более важной. И вдруг, немыслимо быстро растворившаяся дымка её, той ложной реальности, оставила после себя лишь жжение в глазах и никак не высыхающие слёзы. Она потеряла всё давно, и уже не могла ни вернуться сама, ни вернуть потерянных.

Тот человек, годы мнимого счастья с которым в одночасье переплавились в острую муку ненужности, неприкаянности и грядущих скитаний, едва ли вспомнит о ней назавтра, а что она? Она носит под сердцем дитя, которому должно быть невинным и явится в мир без печати неприглядного статуса. Бастард, незаконнорожденный, тот, кому не рады, кто от момента зачатия нежеланен и нелюбим.

Кажется, ею уже никто не был любим, и она, одна на всём свете, нежданно придавленная тяжестью сознания этого, зарыдала громче, чем раньше. Но, не утешительная, стенания Энн подавила тишина.

***

Мирно спала в своей кроватке Эм в обнимку с плюшевым любимцем, мишкой. Калеб сидел около дочери, не отрываясь глядя на спокойную мордашку. Во сне длинные ресницы трепетали от дыхания, на веках проступили трогательные синеватые жилки, ротик приоткрыт и, вязкая и прозрачная, катилась тоненькая струйка слюны, которую он аккуратно отёр.

– Ах, Эм.. – прошептал он.

Он не мог бы сказать, почему, а, главное, с какой целью, снова поддался Энн. Он больше её не любил, и уже знал это, точно и неоспоримо. Он не испытывал к ней и жалости, считая и не стыдясь своего вывода, что она пожинает плоды собственных ошибок. Но, может, он был настолько раздосадован открывшейся истиной, что не смог защитить ни себя, ни свои интересы? Нет, о них он подумал уже позже, когда перед уставшими глазами возникло личико спящей дочки.

Теперь, когда Энн снова была беременна, Калеб тем более не ожидал возможного возрождения их отношений из пепла. Он не был ни очень уж свят, чтобы простить её измену, но был и не слишком низок, чтобы указать ей на дверь. Всего через несколько месяцев падение её стало бы очевидным, слишком явным, и потому он решил оставить всё как есть. Но он думал…

Ни в коем случае он не будет ей потакать. Их разрыв не сменится новым примирением, перемирием, и он не будет жить, ожидая опять и опять, когда за нею закроется входная дверь.

Впрочем, рождение ребёнка, к которому он имел столь малое отношение или, верней, к которому не имел никакого отношения, вряд ли позволит ей впредь жить той жизнью, что она успела пригубить, но, должно быть, не успела вдоволь насладиться.

Всё рухнуло, и он бы сказал ей: «Как ты могла, Энн? Ведь мы могли бы всё преодолеть, перетерпеть вместе!»

Но история в общем – то не терпела сослагательного наклонения, а их собственная закончилась неудачей.

***

Но одна надежда всё-таки ещё была в нём. Может быть, с новым ребёнком и его обязательным рождением Энн смягчится, а в сердце её появиться хоть немного места для Эм? Сейчас казалось невероятным, чтобы со временем, по мере взросления, Эмма начала чувствовать к матери что – нибудь, кроме недоверия.

Девочка, так мало знавшая о матери, не имеющая представления о том, что значит материнская нежность, сейчас словно бы в ней не нуждалась, обходила стороной и почитала отца, который заменил её. Годы её были беззаботны бок о бок с высоким статным мужчиной, который смеялся даже громче, чем она, Эм, был столь же любознательным, и столь же глубоко привязан к дочери.

Но, хоть не так и скоро, наступит и в жизни его малышки время, когда мать затмит собой всех и вся. Из девочки Эм будет превращаться в девушку, за которой увиваются мальчишки, глупые и нескромные. А советы отца, который способен лишь люто ревновать её к ним, точно явятся некстати. И, когда первый кто – то коснется её девичьих губ поцелуем, не сгорая от стыда только матери Эмма сможет открыть этот секрет, и рассказать было ли это ужасно или прекрасно. Быть может, тогда они, отец и его дочка, уже не смогут быть так же близки друг другу, и Калеб станет заменим. И замена ему равноценная – Энни?

Время рассудит. Но уже сейчас, когда Эм не было ещё и трёх лет, она была каждый час под присмотром отца, Калеб, как будто пролетая через годы, не видел себя постаревшим, но видел Эм, уже взрослой.

Вот она надевает подвенечное платье, но на лице не заметно ни счастья будущей новобрачной, ни довольства своей исключительной красотой, свойственного молодости, а только лишь сосредоточенность и хмурое спокойствие. А в уголках глаз – слезинки…

Она одна – идёт к алтарю. Ей бы держать под руку уже начавшего стареть отца, его, Калеба Хауарда. А ему – ободряюще похлопать её по руке, провожая к жениху, и, как всю её жизнь, ловить взгляд её огромных красивых глаз, стараясь запомнить каждый миг, пока Эмма Хауард ещё принадлежит его семье и главный её сан – дочь…

Эм исполняет женское предназначение. И даже не один раз. И сложно поверить, что его дитя сама становиться мамой. Вот в эти минуты, через боль и собственный крик!

А у него разрывается сердце…